[Без названия]

      Мягкое утреннее солнце игриво светило в окна. Шото с трудом раскрыл глаза, перевернулся на бок и уткнулся жене в шею, почти автоматически начиная гладить ее талию сквозь ночную сорочку. Момо что-то довольно промурлыкала в ответ и прижала его голову к своей груди, целуя в макушку:       — Он сильный, — ему снова подарили поцелуй в макушку.       Шото только уткнулся носом в её грудь. Вот уже две недели он приходит домой только спать, только чтобы сын помнил, что у него есть отец.       Шелк её сорочки щекотал нос. Он отвлекся от мрачных мыслей, поднял голову и почти поцеловал её в щеку, когда только мельком посмотрел на стену над ее тумбочкой. Пятнадцатое июля всё еще было обведено зеленым маркером. Он сжал ее сорочку в руках и прикрыл глаза.       — Опаздываешь, — констатировал Бакуго, когда Шото переступил порог их общего кабинета. — На камерах нет ничего, — тут же ему в руки прилетела флешка. — На них только видно, как он с радостной рожей ходит по залу, принимает поздравления и пиздит со всеми подряд. Свидетельские показания тоже по нулям, — добавил он, протягивая конверт с печатью полиции.       В конверте оказалась толстая стопка свидетельских показаний. Шото еще раз взглянул на Бакуго, который уже с пресным видом клеил новый стикер на монитор. Тодороки перебрал полицейский отчёт, больше сотни листов однотипного текста, как и сказал напарник, ничего нового не принесли. Все показания сводились к общему «не заметил ничего подозрительного», да и на камерах Мидория не выглядел напуганным или хоть сколько-нибудь обеспокоенным.       Шото задумчиво вглядывался в видео с камер:       — Министр обороны, начиная со второй половины мероприятия почти не отходил от Мидории.       — И? — Бакуго моргнул. — Министр обороны?       Шото кивнул и подвинулся, когда через секунду Бакуго оказался у его монитора и с прищуром промотал запись:       — Пошли.       Уже в архиве Шото смотрел, как тот перебирает полки с коробками закрытых дел и отчётов.       — Чё ты встал?       — Что ты ищешь?       — Сын министра обороны был убит Мидорией, — он убрал одну из коробок на место. — Блять, да где это дерьмо? — Бакуго выругался, доставая следующую, на этот раз с отчётами, и перебирая их.       — В Канда-Мацури, я помню, — кивнул Шото и всё-таки потянулся к одной из коробок. Но тут что-то щелкнуло.       Министр обороны, чьего сына убил Мидория в ходе задержания, был на его дне рождения.       — Зачем министру обороны похищать героя номер один? Это же абсурд.       Бакуго закатил глаза, и в руки Тодороки опустилась папка:       — Нихуя подобного. Подумай, блять. Этот сын был любимым ребенком в семье, единственным ребенком. На допросе о его причастности к нападениям на святилища во время фестивалей, папаша отрицал всё, клялся в том, что его золотой сын почти святой.       Шото задумчиво хмыкнул:       — У нас нет оснований для предъявления обвинений министру обороны.       — Их и не будет, — хмыкнул Бакуго, — но мы можем допросить его в качестве свидетеля.       Тем же вечером, когда Бакуго вышел из кабинета, Шото вернулся к папке с делом о нападении на святилище Канда-Мацури, пробегая глазами по данным. Одним из подозреваемых был Аракадзе Куротен, сын министра обороны.       Досье действительно выглядело почти превосходно, за исключением связи парня с членами группировки Майтоши, которые в то время только формировались, и, насколько было известно самому Тодороки, промышляли только мелкими хулиганствами до момента нападения на святилище.       Спустя время входная дверь хлопнула, послышался недовольный голос Бакуго:       — Ты еще здесь? — проворчал он, возвращаясь к своему столу и начиная что-то искать.       — Группировка Майтоши до налёта на святилище не была замешана в крупных нападениях, — Тодороки вернулся взглядом к папке в своих руках. — Один из её членов был близким другом сына министра обороны.       — И что? — Бакуго отвлёкся от поисков. — У Деку была версия, что именно Аракадзе и был идейным вдохновителем нападения, его друг в тот момент являлся лидером группировки, так что это было бы не удивительно.       Тодороки только кивнул, закрывая папку.       Через полтора часа он приехал домой, в окнах еще горел свет. Шото заглушил двигатель, прислонился лбом к рулю, как делал всегда прежде, чем выйти из машины.       И спустя десять минут маленький черноволосый мальчик, сонно потирая глаза, устало смотрел, как его отец разувается в прихожей:       — Папа, ты пришел! — мальчик улыбнулся, но всё равно зевнул.       — Сё, дай папе помыть руки, — Момо вышла из кухни и тут же погладила сына по голове.       Шото улыбнулся уголками губ и присел перед сыном на корточки. Мальчик тут же обнял его за шею:       — Всё, пап, спокойной ночи.       И почти сразу ушел к себе в комнату, Момо проводила сына любящим взглядом.       На следующий день ничего не поменялось, министра в стране не оказалось, и допрос пришлось отложить.       Дни стали похожи один на другой: Шото просыпался с утра, получал поцелуй в лоб, и хорошее настроение держалось ровно до выхода из дома. Затем Момо провожала его до двери, он мельком оглядывал ее живот, снова получал поцелуй в лоб и ехал на работу. Там вечно недовольный Бакуго записывал сводки по расследованию и клеил стикеры. Затем они оба пол дня искали хоть какие-то зацепки.       В один из дней Тодороки снова поехал в башню Тораномон. Администратор зала, где проводилось мероприятие, скрывая недовольство, натянуто улыбнулся:       — Могу я узнать, когда закончится расследование? Понимаете, это всё-таки…убытки.       Шото только безэмоционально посмотрел на него, слабо покачал головой и вернулся к очередному обследованию локации.       С самого теракта никто ничего не трогал, и он окинул взглядом помещение, мысленно вспоминая схему нападения. Прошел к одному из запасных выходов, откуда закинули первую дымовую шашку, затем мысленно провел линию до маленькой сцены, где стоял Мидория, и хмыкнул.       Он еще раз оглядел панорамные окна, почти все из них были разбиты, а рамы сожжены.       Тодороки закрыл глаза, вспоминая тот вечер, сначала несколько дымовых шашек, затем показались языки пламени, и всё окончательно полетело в ад. Шото еще раз взглянул на дверь запасного входа, ручки не предполагалось, а дверь болталась на одной петле. На стене рядом была вмятина, как если бы кто-то открыл дверь с безумной силой. Или это было сделано не руками.       Он осмотрел след, выглядело всё так, словно дверь не выбили, а сдули. Тодороки пометил это себе в блокнот, ветряная причуда могла существенно снизить список подозреваемых. Приведя его к определенности.       Он вернулся в агенство и еще раз прошелся по свидельским показаниям, снова и снова просматривая полупустые листы, и навязчивая мысль била кувалдой по голове, но он не успел её произнести:       — Если бы ты был свидетелем нападения, в ходе которого использовали дымовые шашки, где начался пожар, ты бы тоже сказал «не заметил ничего подозрительного»? — донесся голос Бакуго.       Тодороки поднял на него взгляд, и тот продолжил:       — Пока ты ездил на экскурсию, я еще раз просмотрел записи с камер. Эти показания — полная хрень.       Очевидно.       Шото задумчиво повертел лист с показаниями в руках, прошелся пальцами по углам и почувствовал следы от клея, поймал взгляд Бакуго, и тот хлопнул в ладоши:       — Так что там про мотив министра обороны, половинчатый? — с почти что диким оскалом спросил Бакуго.       Он не успел ничего ответить, зазвонил телефон: это была Момо, и Шото почувствовал тревогу. Жуткую, пробирающую до костей.       — Сё похитили. Няня в больнице в тяжелом состоянии, — осипшим голосом произнесла Момо в трубку.