Расплетая души // Unraveled Minds

Телефонный провод скрутился, словно нейлоновая рыболовная сеть, душащая коралловый риф. Она понимала, что проводить параллели с гибнущими морскими обитателями было неправильно, но обед оказался таким жалким зрелищем, что сознание пыталось отвлечься на что-то похуже. Например, на образы задыхающихся черепах. Видимо, это было безопаснее, чем случайно вспомнить о том, что её чуть не вырвало на колени Леоны, и всё это было — в присутствии Вай. Снова. После обеда у Вай проходил сеанс медитации вместе с другими переведёнными из Зауна. Мысль о том, как Вай сидела со скрещёнными ногами, полностью погружённая в процесс, наполняла Кейтлин теплом. Не жаром бойлера. Не обжигающим теплом серно-кислотного горячего источника, что обычно охватывало её, в моменты, когда тревога душила слишком долго. Это было приятное тепло. Словно собака засыпала на коленях. Или ветер прогревался от солнца и обволок всё тело сразу после дождя. Как бы то ни было, провод от телефона скрутился, и Кейтлин была почти уверена, что в каком-то месте провода остались следы зубов. Вероятно, от того парня, что расхаживал у окна, что-то бормоча о чёрных дырах и двойниках, одновременно покусывая ногти. И свой рукав. Она его понимала. Это место делало людей странными. А может, просто давало им право показывать, насколько странными они были всегда. Чёрт, с того дня, как она оказалась здесь, ей уже довелось поговорить в стиле хокку, ведь это было идеальным вариантом говорить такое количество слов, которое бы соответствовало простому числу. Она засыпала, прижавшись виском к дыре в стене, которая не раскрошилась окончательно лишь благодаря втулке от туалетной бумаги. Принимала душ обнажённой перед двумя незнакомками. Затем — в нижнем белье. Поддалась очарованию девушки с проблемой контроля гнева и прекрасными серыми глазами. И в довершение всего цитировала фильм «Титаник», чтобы разрядить напряжённую обстановку. Нет — она правда его понимала. Она была третьей в очереди. Первый человек так сильно рыдал в трубку, что она не прекращала трястись в его руке. Второй надрывался насчёт алиментов — настолько громко, что персонал успел заглянуть внутрь, а затем ретироваться с отточенной эффективностью тех, кто видел вещи похуже телефонной перепалки. Руки Кейтлин напряглись. Она натянула рукава своего худи на пальцы — рукава серой, изношенной временем вещи, того оттенка серого, на котором пятна пота были видны особенно отчётливо — полностью спрятав их. Она уставилась на кафельный пол. Дело было не в том, что она скучала по телефону. Вовсе нет. Её телефон никогда не был продолжением её самой, каким он, похоже, являлся для половины человечества. Но он давал ощущение безопасности, как свеча в кромешной тьме. С недавних пор в её распоряжении остались только настенные телефоны — словно реликты из эпохи, которую по-настоящему могли понять лишь те, кто был рожден в ней. Ожидание лишь усиливало напряжение внутри неё, словно солнечные лучи, которые, преломившись через линзу, могли бы создать настолько малый фокус, что тот мог бы сжечь её изнутри. Наконец подошла её очередь. Мужчина передавал ей трубку так, будто вручал проклятие. Телефонная трубка была тёплой. В ней сохранилось тепло чужой щеки. Уха. Челюсти. Всё это осталось на ней, как нежеланный сувенир. Кейтлин поднесла её к уху так, словно та могла её съесть, и часть её надеялась, чтобы так оно и было. Тогда бы боль имела хоть какое-то логическое объяснение. Джейс поднял трубку после второго гудка. — Джейс Талис. Кто… — …это я. — Кейт? — его голос подскочил на октаву. — Чёрт, Кейтлин! Я звонил тебе миллион раз прошлой ночью! Ты в порядке? Постой… Ты звонишь с неизвестного номера, потому что наконец присоединилась к сорорити? Он из разряда «секси» или больше похож на секту, посвященную концу света? Кейтлин вздохнула: — Привет, Джейс. — Ты звучишь… странно. О чёрт, тебя взяли в заложники? Скажи: «Карл у Клары украл кораллы», если кто-то приставил нож к горлу. — Я не… нет. Я… — она сжала переносицу, повернулась в угол, словно провинившийся ребёнок, и едва слышно зашипела. — …в психиатрической больнице. Джейс умолк — так резко, что она решила, будто связь прервалась. Потом он вдохнул, глубоко и медленно — как чайка, раздувая грудь перед криком: — Окей, — спокойно произнёс он. Не удивлённо, а просто… с грустью. — Окей. Хочешь поговорить об этом? — Нет, — сказала Кейтлин, слово повисло в воздухе, словно поставив точку. — Или да? Я не знаю. Может быть, — глаза начало щипать, она думала, что после прошлой ночи слёз не осталось. — Окей, Шрёдингер, — пошутил он. Сердце сделало удар, и Кейтлин добавила — тише: — Я не знала, кому позвонить. Искренность и абсолютная уязвимость в этих словах капали с её уст, словно сироп с края столешницы: он цеплялся за край липким месивом, не желая отпускать его, но всё-таки срывался вниз сладкой каплей. — Я рад, что ты позвонила мне. Скажи, что тебе нужно, — она услышала улыбку в его голосе. Она выдохнула, дрожа и задыхаясь: — Можешь привезти мне несколько вещей? Носки, какую-нибудь одежду, мой плеер, мою зубную щётку. И, может, новый дневник? — У тебя ведь есть дневник. Штук двенадцать точно, — в его словах слышалось недоумение. Кейтлин сдержала вздох — отсутствие приватности в этом месте начинало её выводить из себя: — Я не буду доверять свои секреты месту, где двери не закрываются на замок. То, что там написано — это эмоционально разрушительно для людей. — Что? Двери без замков? Даже в душевых их нет? — он удивлённо посмеялся над абсурдностью мысли, однако, не оспаривая её логичной наполненности, учитывая в каком месте находилась Кейтлин. Медленным и тяжёлым тоном, словно закадровым голосом Моргана Фримена, Кейтлин произнесла: — Джейс, там даже нет обыкновенных душевых штор. Я с тем же успехом могла бы мыться под открытым небом в центре Сибуйского перекрёстка. — Понял. Носки, зубная щётка, дневник. Что-то ещё? Лицо Кейтлин смягчилось, впервые расслабившись с тех пор, как Вай упомянула о плавучести перед группой. От этой мысли на губах появилась улыбка: — Мне просто нужно было услышать голос человека, который не считает, что мой акцент — язык пришельцев. Джейс ответил с сочувствием: — Всё настолько плохо? — Тут… не плохо. Думаю, просто непривычно. Здесь есть девушка, которая утверждает, что разговаривает со своим умершим котом. И что он хочет, чтобы она здоровалась с ним. Это напоминает мне о Боурайде. — Он умер?! — воскликнул Джейс, сильно обеспокоенный судьбой Боурайда. — Нет-нет, — утешила его Кейтлин. — Он в порядке. — Нельзя меня так пугать. Между ними повисла пауза. Затем Джейс спросил, но тише: — …Что случилось? Кейтлин не ответила. — Кейт. — Я не знаю, — она ненавидела, как жалко звучал её голос. — Если бы я только знала. Как будто всё под контролем, а в следующий момент в меня не лезет еда, потому что для неё просто не остаётся места — всё место занимает экзистенциальный ужас. Будто я разделила свою жизнь на ноль. Джейс ждал и молчал, словно знал, что Кейтлин ещё не закончила. — Как будто я увидела её — всю свою жизнь. Разложенную передо мной как план. Юридический факультет. Престижная должность. Бездушный брак по расчёту. Дети с манерами аристократов. Может, три загородных дома, как у родителей. И вместо того, чтобы попытаться вернуть себе контроль, я просто… перестаю дышать. Она вцепилась в телефонный шнур, словно он был привязан к воздушному змею, что рвался поднять её над землёй. — Может в этом и есть твоя проблема, — сказал Джейс, будто проблема была очевидной. — Некоторые вещи не дано контролировать. Между ними снова воцарилась тишина — неловкая. Они проходили через это множество раз: жизнь есть неконтролируемая переменная, и в великом замысле мироздания она должна оставаться такой. Но Джейсу никогда не удавалось донести свою мысль до конца. Так чем данная ситуация отличалась от предыдущих? Поэтому он просто сказал: — Прости. Продолжай. Кейтлин продолжила с того места, где остановилась: — А потом была… вся эта история с «жизнью, промелькнувшей перед глазами», будто я уже всё это прожила. Будто Бог просто сказал: «Судьба существует, так что следуй этому сценарию, и кстати, поздравляю с близнецами». И я смотрю на этот сценарий, а там даже моё имя написано неправильно, так что этот сценарий не может быть моим, верно? И это давление, чтоб его. Это давление. Быть идеальной, как Ширли Темпл. Постоянно оглядываться, стоит только вздохнуть не так. Я не могу спать. Не могу есть. Мои мысли добираются до ноты, которой даже нет в партитуре. Мне кажется, моя жизнь в одном шаге от того, чтобы стать бездомным позором, поедающим собачий корм под мостом. — Зато шерсть будет блестящей, — пробормотал Джейс, вероятно, пытаясь разрядить обстановку. — Я серьёзно, — подчеркнула она, полусмеясь-полурыдая. — Я не могу продолжать идти по стопам человека, который воспринимает каждый шаг в сторону, каждое отклонение как разочарование. Я не могу жить той жизнью, которую за меня распределил кто-то другой. Не могу идти к будущему, о котором меня даже не спросили. Господи, Джейс. Они даже не знают. Они даже не знают, кто я такая. Джейсу не нужно было уточнять, о ком шла речь. Он и так знал. — Они не имеют ни малейшего представления о том, кто я. И если моего нахождения здесь будет недостаточно для того, чтобы лишить меня наследства, то того факта, что я познакомилась здесь с девушкой, точно хватит, — голос стал тише на последних словах. — Её зовут Вай. — Почему ты не начала с этого, — ободряюще хихикнул Джейс. — Это не то, о чём… Я имею в виду… Это не то, что… Я не знаю, что это, понятно? Это ничто. Он тихо засмеялся, искренность насыщала каждое слово: — Многовато сомнений для «ничто». Расскажи о ней. Кейтлин закатила глаза. Ей казалось глупым обсуждать девушку, которую она знала меньше двух суток, ведь это было бы похоже на какую-то наивную влюблённость. Но мысль тревожно осела в её груди, тёплая и чужая, словно тайна, которой она совсем не готова была делиться даже с самой собой. — Мы больше не в старшей школе. Я не хочу стоять здесь и восторгаться девушкой, которую едва знаю. — Хорошо… Лёгкое принятие Джейса успокаивало, но оно также казалось слишком простым. Слишком пренебрежительным к хаосу, что бушевал внутри неё. — …она просто такая… свободная, Джейс, — выпалила Кейтлин, её голос прорезал его спокойный ответ резче, чем она планировала. Она наматывала телефонный провод на палец. — Мы познакомились вчера в приёмной. Она прикинулась врачом, чтобы взять себе кофе и попробовать найти сигарету… — Какого чёрта, Кейт… — …В любом случае, она не похожа ни на кого, кого я встречала раньше. Её не слепили из родительских денег. Она говорит со мной как с живым человеком — не как эти инфантильные университетские умники с отцовскими деньгами и IQ за 200, которые просто хотят обеспечить себе место в фирме моей семьи, женившись на мне. Джейс издал понимающий звук: — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Озарение пришло в момент, когда он это произнёс. Удушье от семейных ожиданий. Желание кричать в комнате, полной людей. Застрявшая не в той жизни. И конечно же, внезапно очарованная хулиганкой с жаждой жизни, которой она никогда не видела. — О Господи, — вдруг осознала Кейтлин и потёрла лоб. — Я Роуз из «Титаника». Джейс добродушно хмыкнул: — Я собирался сказать Холден Колфилд. Может, Огастус Уотерс. Знаешь, в удачный день. — Вот это комплимент. Они снова погрузились в молчание. Более мягкое — нежное по краям, как силуэт облака. Она испустила долгий, измученный вздох: — Вдруг она действительно окажется просто сумасшедшей… — Знаешь, если капюшон подходит, натягивай, — сказал Джейс с явным удовлетворением. — Я привезу твои вещи завтра. Мысль о том, что Джейс будет рядом, успокаивала её мечущиеся нервы. Она думала о том, что он придёт с маленькими частичками её жизни — её обычной жизни. И, может быть, даже с чем-то, что помогло бы уберечь её мир от полного хаоса. — И если надо, я могу помочь придумать, что сказать твоим родителям. Она кивнула, но потом вспомнила, что он не видел её: — Хорошо. — Всё будет в порядке, Кейт. И если ты правда чувствуешь себя Роуз, то я рад, что ты получила помощь до того, как покинула корабль. Кейтлин моргнула, сдерживая слёзы. Её дыхание было неровным и прерывистым. Она прижала трубку к плечу, приглушая эмоции, которые её учили скрывать с детства. — Хорошо. Достаточно, — она всхлипнула. — Я не позволю себе рыдать у настенного телефона у всех на виду. Джейс тихо посмеялся: — Увидимся завтра, Тростинка. — Пока, Джейс. Кейтлин не спешила вешать трубку. Гудок зазвучал в ухе, как вой паровоза. На мгновение она держала трубку как спасательный круг: если бы она осталась соединённой с обрывками их беседы ещё немного, то не раскололась бы пополам и не разрыдалась до потери сознания. Она медленно убрала трубку от уха и уставилась на кнопки с их маленькими выпуклыми буквами, словно те призывали её нажать на них. Её большой палец завис над номером, который она знала с трёх лет. Да, с трёх лет. С тех пор, когда её самым большим страхом было звонить бабушке и сообщать, что она не получила высший балл на экзамене. Этот вид наказания глубоко засел в её существе. Нести разочаровывающие новости человеку, на которого она больше всего равнялась. И оглядываясь теперь назад, она понимала, что это было довольно жестоким наказанием, но ведь её мать не находила в этом наказании удовольствия, верно? Ведь её родители не были монстрами… верно? Страх возрос до невообразимых масштабов — его интенсивность невозможно было ни измерить, ни обуздать. Страх укоренился в сценарии, который мог бы случиться, если бы она набрала номер. Потому что теперь бабушка не подняла бы трубку, чтобы утешить Кейтлин. Чтобы заверить, что никто не идеален. Вместо этого трубку взяла бы мать, и Кейтлин пришлось бы смириться с её безмолвным приговором. Стоя там, она уже представляла это — звук, который издавала мать, когда что-то не вписывалось в её картину мира. Представляла, как её бы встретила фраза «ох, привет, дорогая» с интонацией, которая выдавала надежду услышать кого-то другого, вместо Кейтлин. Затем бы последовал вопрос: «как дела?» с заранее заготовленной порцией разочарования. Только до вежливостей бы не дошло. Нет. Мать бы пропустила их и сразу перешла бы к вопросам: «почему ты звонишь с такого непонятного номера? Тогда мы не будем оплачивать твой мобильный, если ты им всё равно не пользуешься». Кейтлин пришлось бы объяснять всё преждевременно — потому что люди так не начинают разговор. Обычно он имеет обыкновение начинаться с вежливостей. Затем её должны были бы постепенно подвести к теме, но только после того, как убедились бы, что она ещё была способна поддерживать нормальный разговор. Признание Кейтлин развернуло бы разговор на пятьсот сорок градусов — полтора чёртовых оборота — а в ответ? Её мать выговаривала бы каждое слово, каждый слог, каждую мору, чтобы только лишь спросить: «Где ты находишься?» — словно Кейтлин призналась, что вступила в ту самую секту конца света, о которой говорил Джейс. И это были бы только первые тридцать секунд разговора. Затем бы началось давление. Вопросы. Стыд. Не громкий, а тот, что утекал как газ без запаха и душил во сне. Криков бы не было. Ведь кричать было неприлично. Желудок Кейтлин сделал кульбит. Нет. Это был не кульбит. Он сжался. Горький запах желудочной кислоты вторгся в ноздри, и она согнулась над ближайшей урной, вцепившись в края, словно исследуя колодец. Желчь, слизь, кислота и половина ломтика персика поднялись по пищеводу, и она аккуратно направила всё это в корзину. Санитарка вдалеке обеспокоенно окликнула её: «Ты в порядке?» — почти сразу материализовав из воздуха влажную салфетку. Кейтлин подняла большой палец вверх из скрюченного положения, потому что это было проще, чем признаться, что её стошнило от воображаемого разговора с матерью. Капли пота образовались на лбу, и она вытерла их рукавом худи. Она очистила губы предложенной салфеткой и уставилась в урну, благодарная, что Вай не пришлось во второй раз лицезреть содержимое её желудка. Санитарка сказала, что ужин скоро подадут, и принесёт ей еду в комнату — чтобы Кейтлин могла восстановиться. Кейтлин выдавила смешок, больше похожий на всхлип. Она не верила, что еда нашла бы дорогу к её желудку, только от того, что она бы кушала в комнате. Однако она хотела хотя бы попытаться съесть содержимое ради того, чтобы избежать угроз Севики накормить её через трубку, как больную морскую черепаху. Она не сразу вернулась в комнату. Просто посидела секунду, прислонившись к стене возле мусорной корзины, как измождённая дочь миллионера, свисающая с края корабля в ожидании спасения свободолюбивым художником — только в дизайнерских «Reebok» и с лёгкой изжогой. Наконец она оторвалась от стены и поплелась по коридору, избегая зрительного контакта и задерживая дыхание на случай, если бы из кухни просочился запах ужина. Комната встретила её спёртым воздухом и земляными оттенками: хаки, латте, песочный, бежевый, ещё больше бежевого и ещё более тревожный оттенок другого бежевого. Она аккуратно поставила обувь у двери, мечтая щёлкнуть замком, чтобы обеспечить себе уединение и не впустить Севику с едой. Она рухнула на матрас с изяществом танцора в стиле контемпорари и начала напевать «My Heart Will Go On», словно ирония нависла над ней тёмной тучей. Она думала о Вай — о её дерзкой улыбке, о буре и натиске в её глазах. О том, как она колотила боксёрский мешок, словно защищая Кейтлин от грабителя. И на мгновение, лишь на миг, Кейтлин почувствовала ещё один переворот в желудке. Он был приятный. Отличный от прежних спазмов. Она натянула одеяло на голову, размышляя о своей жизни и о том, где должна была находиться, вместо того чтобы быть тут — в психиатрической больнице. Что могли подумать её преподаватели? Какие слухи о ней распускала учебная группа в её отсутствие? Заметили ли мать с отцом её отсутствие? Она осознала, что все эти мысли вызывали у неё тошноту. Поэтому она решила думать вместо этого о Вай. О её покрытом шрамами лице. О напряжённых мышцах рук. О татуировке, спрятанной под худи. Розовый — это её натуральный цвет волос? Добавляет ли она сахар в кофе? Как она приобрела ужасную привычку курить и ещё более ужасную — выпрашивать сигареты? Она гадала, какой была её жизнь в Зауне. Кем она работала. И был ли у неё кто-то особенный — по ту сторону больницы. Ужин пришёл и ушёл, как и Севика. Она пристально смотрела на Кейтлин, пока та ела, и была удовлетворена её стараниями, когда поднос опустел наполовину. Взгляд Севики ненадолго задержался на дыре в стене, после чего она громко вздохнула и пожелала Кейтлин выматывающей душу спокойной ночи. Коридор шумел странными разговорами, звоном подносов и леденящими кровь воплями, без сомнения исходившими от скорбящих по вышедшему из строя автомату. Она чувствовала себя крошечной и значимой не более ворса в кармане. Она лежала, погребённая под одеялом. Как побеждённая, растерянная, маленькая девочка. Пытаясь не думать о матери. Пытаясь не чувствовать остатков кислоты в горле. Пытаясь не признавать того, что на мгновение, на одно пугающее мгновение — всего одно — Вай заставила её почувствовать, что жизнь могла бы быть другой. Свободной. И это было намного страшнее того осознания, что она находилась в психиатрической болнице.

***

Кейтлин не было на ужине, и Вай не понимала, почему это так её волновало. Ей не нравилось, насколько сильно её это волновало. Как бы она ни старалась, Вай не могла избавиться от воспоминания о пустом выражении лица Кейтлин и о том, как та с яростной решимостью проткнула кусок курицы вилкой за обедом, только чтобы убрать его на край подноса. Даже теннисный мячик, что балансировал на её лбу, не помогал выкинуть тот образ из головы. Полностью сконцентрировавшись на мяче, Вай старалась напомнить себе, что это место не было предназначено для привязанностей. Это было место непостоянства, каким ему и положено было быть. Люди постоянно уходили — кто-то выздоровевшим, а кто-то таким же, каким и пришёл — но цель у всех была одна: вернуться к жизни, которую они оставили за стенами больницы. Что же с ней происходило? Где были её надёжные стены — её защита, броня, когда они были так ей необходимы? Как она могла смириться с тем, что так сильно переживала о Кейтлин? Элементарно. Никак. Она бы не поставила под угрозу освобождение из этого места. Она была нужна в другом месте. Безотлагательно. Почему же её так притягивала дыра в гипсокартоне? Почему тишина ощущалась такой угнетающей? Задержав взгляд на секунду дольше на втулке от туалетной бумаги, вставленной в стену, Вай уронила мяч. Она простонала с очевидным раздражением, а затем бросилась на кровать с грацией оленёнка на роликах. Её ноги были подняты и упирались в стену под прямым углом. Волосы — еще влажные, а чистая майка уже была сухой. Вай смотрела в потолок, заложив руки за голову, без признаков усталости. Её охватило беспокойство, которое она не могла объяснить. И она ломала голову над тем, почему по ту сторону стены было так тихо. Свет должен был быть погашен через пять минут. Большая часть отделения притихла — лишь случайное шарканье беспокойных ночных странников или шаги санитарки слабо отдавались эхом в коридоре. Ночами было так тихо — совсем не похоже на Заун. Наконец она села и повернулась к стене, подумав о том, чтобы заткнуть дыру теннисным мячом. Она наклонилась ближе к отверстию — оно всё ещё слегка пахло гипсовой пылью. Её голос был низким и хриплым. От чего-то — чему она не могла дать названия: — Хэй, Кексик. Пауза. Она перевернулась и легла на спину, подбрасывая теннисный мяч в воздух и ловя его. — Ты всё ещё на связи? Ещё мгновенье паузы. Затем с другой стороны стены, тихо и неуверенно: — Я думала, что испугала тебя. Вай слабо улыбнулась, испытав облегчение от одного только звука голоса Кейтлин. Она выдохнула, приподнявшись на локте: — С чего ты это взяла? Пауза. Затем: — Наверное, я просто привыкла считать, что люди стараются избегать эмоциональные минные поля. Вай издала звук — не совсем смех, но нечто, что стремилось им стать. Вай снова повернулась к стене лицом: — Все в этом месте — долбанные эмоциональные минные поля. Меня не так легко напугать, — Вай подбросила мяч выше. Он ударился о потолок и отскочил слишком близко к её лицу. — Как прошла медитация? — Кейтлин пододвинулась ближе к дыре, её голос стал доноситься яснее через их тайный канал связи. Вай хмыкнула: — От меня несёт благовониями пачули, и пятая чакра теперь болит. Вай услышала — мягкий звук, едва уловимый, словно призрак смеха, пытающийся вырваться из груди Кейтлин. Он вырвался как нечто, похожее на сдавленный смешок. — Но хватит о моих духовных приключениях, — сказала Вай, продолжая гнуть свою линию, и её рука коснулась теннисного мяча, лежащего рядом. Она рассеянно перекатывала его между пальцами. — У тебя всё хорошо? Молчание. Затем: — Не совсем, — отвечает Кейтлин. Тихо, без прикрас. — Это был просто… плохой вечер. Вай кивнула, хотя Кейтлин не могла её видеть: — Бывает, — она подождала мгновение, затем добавила: — Хочешь поговорить об этом? — Я честно не знаю как о таком говорить, — прошептала Кейтлин. Свет начал медленно гаснуть. Темнота постепенно отбрасывала тени на комнату — не как в Зауне, где его выключали без предупреждения, оставляя человека пробираться через комнату цвета ванта-блэк, где в секунду умирал весь свет. Вай ответила не сразу. Она перевернулась на бок, её рука покоилась у стены, а глаза привыкали к темноте. — Ты ведь училась в элитной школе, так? Представь, что пишешь эссе. Добавь пару боевых сцен — это всегда делает происходящее интереснее. — Творческое письмо никогда не было моей сильной стороной. — Что ж, самое время попрактиковаться. Кейтлин выдохнула — что-то между вздохом и горьким смехом. — Я просто… Всё словно рушится. Будто собирается дождь, а облака слишком низко. Ощущение, будто задыхаешься. Они давят сверху. Это как ждать во тьме солнце, которое никогда не взойдёт. Вай моргнула, втайне впечатлённая метафорой. Затем ухмыльнулась: — Боже, — сказала она, — ты звучишь как крестьянка из 1800-х, и у неё большие проблемы с урожаем. Пауза. Затем Кейтлин издала едва слышный смешок: — Ты не ошиблась. Вай придвинулась ближе к стене: — Тогда продолжай — опиши мне эту картину, Маргарет Даттон. Кейтлин замешкалась, но Вай чувствовала, как даже сквозь тишину зарождалась улыбка. Затем неуверенно-утрированным акцентом, она продолжила: — Вэ том году морозы пришли слишком. Урожай мой сгнил. Муж пропал в море. И боюсь, корова снова захандрила. Вай прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать смех: — Только не хандрящая корова. — Несомненно, — продолжала Кейтлин, полностью вжившись в роль фермерши. — Она часами смотрит в стену. Будто видела то, что не должна видеть ни одна бурёнка. Не виню её. Даже куры начали плакать — боюсь, это заразно. Я и сама порой присоединяюсь к ним. Вай усмехнулась, поймав мяч и легко кинув его в противоположную стену. Звук отдался эхом, расставляя акценты в словах Кейтлин. Она не ожидала, что изнеженная принцесса из Пилтовера могла так убедительно изобразить фермершу из 1800-х. Это была сторона Кейтлин, которую она хотела бы вытаскивать наружу почаще. Хотя бы на то время, пока та находилась в психиатрической больнице. — Я слышала, есть только одно лекарство от этого, — Вай ухмыльнулась, тепло и широко. Кейтлин задумчиво хмыкнула: — Благовония пачули? — Я бы не стала жечь эту фигню, даже если бы её скрутили с табаком и напичкали никотином, — выпалила Вай на одном дыхании, невольно напомнив себе, что продала бы душу за сигарету прямо в тот момент. Кейтлин пыталась сдержаться, но смех вырвался словно шёпот. Что-то подсказывало Вай, что смех не был частью повседневной практики Кейтлин. Что-то говорило ей, что смех Кейтлин — редкая птица, которую следовало встречать с радостью и беречь при каждом появлении. — Хорошо, — сказала она, в голосе всё ещё звучало веселье. — Если не пачули, то что? Вай приподняла бровь: — Просто — сигарета и хороший секс. Не обязательно в таком порядке. Молчание повисло между ними, разделённое стеной, которое могла нарушить только Кейтлин. Оно длилось уже на удар сердца дольше положенного. Вай ожидала подобного. Когда она встречала кого-то интересного, покалывающее ощущение начинало грызть основание её черепа. Это был импульс. Импульс прощупать, словно исследование границ карты, чтобы увидеть, где был предел. Это было про умение читать людей — видеть, на какую наживку они могли бы клюнуть. Это определённо не имело никакого отношения к тому, что Вай играла в детектива, пытаясь выяснить, был ли у Кейтлин парень, или узнать, был ли шанс, что она могла быть би. И Кейтлин клюнула, словно проверяла течение кончиком пальца ноги, притворяясь, что измеряла температуру. — …Это вряд ли можно назвать хорошим «лекарством», — скептически пробормотала Кейтлин. Слова прозвучали не с дискомфортом. И не совсем с неодобрением. Её тон пытался быть сухим, но явно был обёрнут в толстый слой любопытства. Вай ухмыльнулась в стену, подбросив теннисный мяч к потолку и поймав его одной рукой: — Рискну предположить, что в твоей жизни не было хороших «лекарств». Голос Кейтлин стал тише, почти осторожным: — Смелое предположение. — Отвлечение души — одно из лучших лекарств, — настаивала Вай, ведя разговор настолько непринуждённо, насколько могла, несмотря на несколько неохотное участие Кейтлин. — Но плохое отвлечение обычно просто заставляет тебя сомневаться в жизненных решениях. Даёт обратный эффект. Кейтлин издала звук — то ли фыркнув, то ли вздохнув: — Я…учту это. — Только не говори, что ты святоша, — Вай ухмыльнулась еще больше, закончив подталкивать и начав активно атаковать. Кейтлин ненадолго задумалась — Вай представила её поджатые губы. — Нет, — начала она осмотрительно. — Просто крайне избирательна в том, кто предоставляет… лекарство. Избирательна. Это всё, что Вай получила в ответ. Никакой сексуальной ориентации. Никакого статуса отношений. Нет, нет — Вай досталось лишь «избирательна». Что, чёрт возьми, ей было делать с этим «избирательна»? — Хах, — выдохнула Вай, ещё не сдаваясь, — типа Жатвы в Голодных играх или им просто нужно заполнить анкету? — Почему ты так зациклена на том, с кем я сплю? — осмелилась Кейтлин, Вай практически услышала, как та приподняла бровь. Вай несколько раз бросила мяч в стену: — Я не зациклена. Я просто пытаюсь понять тебя. Ты из тех, кто «я-смотрю-порно-спасибо-большое», или из тех, кто «миссионерская-поза-потом-ванна-и-чаёк»? Веришь или нет, но это говорит многое о человеке. Вот он снова — смех. Исходивший не из живота, не из груди, а застрявший в горле. И хотя он был мимолётный, он всё же присутствовал. Вай нравилось это — эта версия Кейтлин, которая не держалась как часовой на посту. — Мне нужно вписаться в определенную категорию? Вай ухмыльнулась, её рука замерла в воздухе с мячом: — Нет, — Вай села, и опустилась на пол. Она начала качать пресс. — Я просто не такой искусный чтец людей, как ты, — она даже не запыхалась, сделав пятнадцать раз. — Что насчёт нашей договоренности? — Кейтлин возилась на своей кровати. Вай могла только представлять, что она там делала. — Насколько я помню, мне всё ещё нужно провести полный анализ тебя. С прилагаемыми приложениями. Вай застыла посреди подъёма корпуса: — Прости. Думала, что тебе нужен был хотя бы один день, чтобы разобраться в этом хаосе, — засмеялась Вай. — Как ты упомянула, я действительно искусный чтец людей. Вай выдохнула, остановив поток мыслей прежде, чем они начали бы заполонять её голову: — Тогда ладно, — согласилась она, быстро смирившись с тем, что нужно было позволить Кейтлин проанализировать её, чтобы затем получить ответы на собственные вопросы. Сейчас под микроскопом оказалась Вай. Это был честный обмен. — Тогда давай — приступай к анализу. Разложи меня по полкам — со всеми подробностями. В её голосе звучала игривость, но под ней таилась сталь — необычное сочетание вызова и готовности сдаться. Кейтлин прокашлялась, словно собиралась раскрыть тайны мироздания. И начала: — При первой встрече ты стремишься создать впечатление, что в тебе нет ничего, кроме своеобразного юмора, бунтарского духа и вспыльчивости. Ты не хочешь, чтобы люди считали тебя сложнее лужи. Будто для счастья тебе хватает хороших шуток, выпивки и компании. Кейтлин размеренно вздохнула. — Но если присмотреться внимательнее, то там намного больше. Словно заглянуть в колодец и осознать, что дна не видно. Кейтлин говорила с такой убедительностью, что Вай застыла. Словно археолог, Кейтлин взяла кисточку, аккуратно очищая находки от пыли, представляя миру свою гипотезу. В Вай проснулся инстинкт самосохранения. Древний, как мир, порыв защитить свою суть. Убедить всех, что за той оболочкой ничего не было. Прятаться, как она всегда и делала: шутить для защиты, заигрывать для отвлечения, грубить для устрашения и драться, чтобы выжить. Тишина с той стороны была немым вопросом для Кейтлин: «стоит продолжать дальше?». Вай шумно выдохнула, и усмешка сама поползла на губы: — Продолжай, — бросила она. Кейтлин продолжила: — Ты очевидно родилась в Зауне. Буду стереотипна: отец работал на металлургическом заводе, а мать была оператором станков. Что подразумевает их постоянное отсутствие дома — двойные смены, переработки, особенно пятнадцать лет назад, когда Заун переживал экономический кризис… — …ты реально пытаешься подогнать мою биографию под события… — …прошу тишины, сейчас моя очередь, — мягко, но твёрдо прервала Кейтлин. — Ты ешь так, словно не знаешь, когда будет следующий приём пищи, что говорит о нестабильном питании в детстве. А это значит — ещё больше сверхурочных для родителей. Тебя часто оставляли одну. Поэтому, я полагаю, ты старшая, — уверенно заключила Кейтлин. — Старшая по всем понятиям. Не просто по факту рождения. Защищать остальных — твоя постоянная обязанность. У тебя есть младший брат или сестра. Вероятно, не один. Думаю, двое. И скорее всего братья — судя по твоему обращению с Гареном. В нём есть что-то знакомое тебе. И тема ограниченных возможностей здоровья людей не является для тебя чуждой. Вай замерла. — Ты никогда не хотела, чтобы всё сложилось именно так. Это просто стало частью твоей жизни. Ты повидала многое. И не хотела, чтобы что-то такое произошло с кем-то ещё. Кроме того, никто другой не взял бы на себя эту роль — но ведь кто-то должен был. Вай не ответила, но в груди что-то мучительно сжалось. — Ты ненавидела школу, но не потому, что плохо училась. Ты была из тех, кто притворялся, что школа была им безразлична, но втайне старался. Ты прятала свои оценки и наверняка шутила, чтобы скрыть их, но на самом деле училась хорошо. Ты ненавидела школу, потому что вместо неё ты могла бы зарабатывать деньги для семьи. Но ты продержалась. Если не ради себя, то хотя бы для того, чтобы твои братья не страдали. Ты наверняка дралась с каждым хулиганом, который косо на них смотрел. — Ты сбегала по ночам. Не чтобы нарваться на неприятности — не всегда — а потому что это было единственное время, когда ты могла быть ребёнком. Ты наверняка бегала по крышам или пробиралась в парки или на свалки, потому что ночи были тихими. Это было единственное время, когда ты могла быть собой. И мир не требовал от тебя ничего. Хотя бы несколько часов. Голос Кейтлин стал ровнее и мягче. Раздался тихий скрип — Вай пошевелилась на матрасе, но ничего не сказала. — И я думаю, — продолжала Кейтлин, — где-то на этом пути ты просто… устала. Устала от необходимости быть сильной, ответственной. И не было никого, с кем можно было бы поделиться этим. Поэтому ты выбрала злость. Это поглотило тебя целиком — переполнило. И тебе было нормально, потому что по крайней мере, ты не была пустой. Ты носила эту злость так долго, что она стала частью тебя. Кейтлин сделала паузу, а затем продолжила: — Частью брони, частью привычки. Это попало в цель. Вай почувствовала это в челюсти. В груди. — Но с тобой что-то произошло, — продолжила она, почти как Вай, когда та анализировала Кейтлин. — Что-то травмирующее. Кровь в жилах Вай превратилась в лёд. Кейтлин была пугающе искусна в этой игре. Она не была полностью уверена, следовало ли остановить её, прежде чем она бы произнесла что-то слишком близкое к правде — или позволить продолжать, словно слова Кейтлин могли каким-то образом снять бремя с её плеч без необходимости признавать, как сильно оно на неё давило. Вместо этого она молчала, застыв между инстинктом отступить и странным притяжением голоса Кейтлин. Это было одновременно тревожно и притягательно — то, как Кейтлин её видела. — Шрам на твоей брови, — продолжила Кейтлин, осторожно, точно. — Сначала я подумала, что он от драки. Но это не сходится с симметрией того, что на губе. Последовала пауза — короткая, наполненная безмолвными расчётами. — Меня всю жизнь снабжали медицинскими журналами и водили в больницу на работу к отцу. Я зашила множество ран, будучи летним стажёром. Вот это — травма от подушки безопасности: слишком быстро, чтобы успеть среагировать и слишком близко к водителю, чтобы избежать травм. Вай не шевелилась. Ей и не нужно было. Кейтлин больше не гадала — она сужала круг. Это было жутко. — Твоё сиденье было пододвинуто вперёд, когда сработала подушка. Только так можно получить подобный удар по столь обширной области лица. Что указывает: ты специально его пододвинула вперед. Чтобы создать пространство сзади. Вай с усилием сглотнула, сердце билось уже в горле. Как, чёрт возьми, она это делала? Она бы никогда не предложила эту игру, если бы знала, что Нэнси Дрю — чёртово альтер эго Кейтлин. Тишина в помещении изменилась. Она стала давящей. — На заднем сиденье кто-то был. А если кто-то был сзади, значит переднее пассажирское уже было занято. Все хотят сидеть спереди. Значит… в машине было минимум трое. Это не звучало как обвинение. Голос Кейтлин не был жестоким. Он был аналитическим, скрупулёзным. Но его точность была как у хирурга, орудовавшего скальпелем с точностью до миллиметра. Вай ощутила это как удар. Она едва заметила, что её рука снова потянулась к шее, пока не почувствовала там боль — тёплую, знакомую и постоянную. — Ты постоянно трёшь шею, — мягко произнесла Кейтлин, будто видела сквозь стены. — В основном левую сторону. Плечо тоже. Такая скованность не возникает от удара или растяжения мышцы. Это шейное напряжение — хроническое, возможно. Классическая картина хлыстовой травмы. Ещё один вдох. — Ты попала в автокатастрофу, — заключила она. — Серьёзную. Вот почему ты здесь. В комнате стояла тишина. Вай смотрела в потолок, пульс грохотал в ушах как гром, сердце застряло где-то слишком высоко в горле. Она не отвечала. Ей и не нужно было. — Я не думаю, что это была твоя вина. Что бы ни случилось, не думаю, что ты была причиной. Но ты была за рулём. Пульс Вай застучал сильнее. Будто Кейтлин точно разбирала её по частям. Она продолжила. — Ещё кое-что, что я заметила: ничто не злит тебя так, как несправедливость. Ты встаёшь между Гареном и Декардом, потому что это никогда не будет равный бой. Ты отдаёшь ему своё желе, потому что он вдвое крупнее всех, но получает столько же еды. И поэтому, думаю, ты здесь. Возможно, виновник аварии отделался штрафом. Возможно, у его семьи есть деньги, а у твоей — нет, и они откупились от наказания. Наверное, твой автомобиль сочли неремонтопригодным, а страховая решила, что твоя травма не стоила определенного количества нулей. Она выдохнула. Медленно и намеренно. — И возможно, какое-то время ты держалась. Терпела, когда медицинские счета начали расти, но злость продолжала копиться. Твои травмы мешали тебе жить полной жизнью, и никто этого не замечал. Ты даже не получила извинений. Злость начала тлеть внутри тебя, как это бывает, но она не переставала дымиться. Пальцы Вай вцепились в край матраса. Слова тяжело повисли в воздухе. Она не двигалась. — И я думаю, ты пришла сюда, чтобы не дать этому чувству захватить тебя целиком — чтобы не потерять себя и не стать для себя чужой. Вай не ответила, но её глаза защипало в темноте. Немногим удавалось заставить Вай потерять дар речи. То, что происходило — было редкостью. Настолько исключительной, что даже такой редкий минерал как пейнит показался бы обычной грязью по сравнению с этим. Вай не находила слов. Не могла отшутиться. У неё не было желания что-то подтвердить или опровергнуть из сказанного. Её мысли собрались вокруг неё, как крылатые гусары, чувствуясь столь же смертоносными. Гнев перетёк во что-то другое: знакомую тяжесть, смесь печали и вины. Всё, что она делала — это тёрла кожу там, где выпирала шишка — эпифиз кости, которая так и не зажила полностью. Её язык скользнул по шраму на губе, и она почувствовала хроническую боль в плече: — Думаю, мне больше нравилось, когда ты была крестьянкой с хандрящей коровой, — горько сказала Вай. — Я тебя расстроила? Вай выпустила смешок — резкий, нервный — но он рассыпался в горле, не успев полностью сформироваться. — Нет, — пробормотала она. — Нет, не расстроила. Я просто не ожидала, что грёбаный Шерлок Холмс влезет в мою жизнь. — Это была просто обоснованная догадка, Вай. Я обычно не… — …не превращаешься в Инспектора Гаджета и не начинаешь читать мимику лица и прочую хрень? — перебила Вай. — Это ужасное сравнение. Инспектор Гаджет был ужасным детективом, — невинно сообщила Кейтлин. Это вырвало из Вай звук — не совсем смех, не совсем фырканье — что-то рваное и недооформленное, но настоящее. Она прикрыла рот, словно пытаясь затолкать его обратно. Она провела ладонью по лицу, будто это могло убрать жжение из глаз. — Извини, — искренне сказала Кейтлин. — Я просто пыталась понять. Голос Вай был едва громче шёпота: — Тебе не нужно этого понимать, Кейтлин. Ты можешь думать, что хочешь. Но если бы я тебе сказала реальную причину, почему я здесь, то ты бы моментом поняла, как ошиблась. Ты бы пожалела, что спросила. Настоящая правда — она хуже. И я не собираюсь тебе об этом говорить. — Не нужно говорить, — мягко сказала Кейтлин. — Что бы это ни было — ты имеешь право не говорить об этом. Я здесь не для того, чтобы вытягивать это из тебя. Вай не привыкла к этому — к этой мягкости. К этому тихому пониманию. Это нервировало её так, как никогда не нервировала злость. Люди обычно сопротивлялись, встречали её ярость своей собственной. Предлагали ей крепкую стену, о которую она могла биться и чувствовать себя оправданной. — Ненавижу, что ты такая добрая, — прошептала она. — Я не добрая, — сказала Кейтлин с улыбкой в голосе. — Я из Пилтовера. Это другое — я хорошо воспитана. — Ты хочешь сказать, что у нас в Зауне люди невоспитанны? — На самом деле — да. Это я и имею в виду. Ты — растяпа. — Какая наглость! — язвительно ахнула Вай. — Странность в том, — пробормотала Кейтлин, её голос был тихим, словно она говорила в основном для себя, — что это не должно быть таким очаровательным. Но почему-то… это очаровательно. Вай не знала, что должна была делать с этим — со словом «очаровательно» — особенно когда оно исходило от Кейтлин, потому что оно могло означать что угодно — от платонического до романтического, отправляя её в погоню за призраком. Никто никогда не говорил с ней так. Не с такой мягкостью. Вай просто откинулась назад, положив руки за голову. Она уставилась на потолок с глупой улыбкой на лице. А по другую сторону стены происходило нечто совершенно иное. Кейтлин лежала на спине, глядя в потолок. Это была просто белая панель, безликая, казённая и слишком яркая даже при выключенном свете, но она всё равно смотрела на неё. Возможно, ожидая, что та должна была что-то ей сказать. Она не знала, зачем произнесла то слово. Хотя знала. Но не хотела себе в этом признаться. Вай была уязвимой. Без масок — чего Кейтлин никогда не ожидала увидеть и никогда не думала об этом. И каким-то образом, несмотря ни на что, для Кейтлин Вай оказалась… потрясающей. Не в романтическом плане. Не совсем. Просто так. Так, как обычно ощущаются вещи, когда человек на пороге их постижения и познания. Когда они вот-вот станут значимыми. В глубинах её сознания зазвучала музыка. Одна из тех драматичных песен, в любви к которым она никогда бы не призналась — Мэтт Мальтезе, «As the World Caves In» — театральная и медленная. Из тех, что заставляли всё казаться кинематографичным, словно она была в грустном романтическом фильме, снятом кем-то с гипертрофированной тягой к метафорам. Вероятно, Джоном Грином. Воображаемая камера начала подниматься, удаляясь. Она плавно вращалась по часовой стрелке — что, несомненно, несло в себе нечто символическое и глубокомысленное. Она поднялась выше и стала парить. Мимо её кровати, мимо светильников, пока не прошла прямо сквозь потолок — или, возможно, стену. Просто через толстый белый барьер. Никаких видимых элементов внутри стены — потому что даже с пистолетом у виска Кейтлин не смогла бы описать, как выглядели внутренности стены. Там были только гипсокартон и тишина. По другую сторону была Вай. Она отражала Кейтлин. Глаза были устремлены на такой же пустой потолок. Выражение лица такое же нечитаемое. Они не знали, что делали одно и то же. Им и не нужно было знать. Между ними — простая гипсокартонная панель. Стена. Барьер. Метафора. Наверное, одна из тех, что про разные миры или про то, как люди скрывают что-то от тех, к кому начинают привязываться. Символическая граница, вероятно олицетворявшая пропасть между их мирами или эмоциональный барьер. Их невыразительные лица пели о меланхолии и о чём-то претенциозном, вроде диетической колы со вкусом гуавы. Или об эмоциональной дистанции. Или о классовом разделении. А может, всё было не так глубоко. Может, это была просто стена. И всё же в этой симметрии таилось что-то трепетное. Что-то точное. Две девушки, лежащие в темноте. Не произносящие то, что действительно имели в виду. Не понимающие, как близко они были друг к другу на самом деле.