Проснуться раньше своей жизни

Ребекка Уиллер

      Лежа на диване у Стива, я упрямо смотрела в потолок, будто там, среди ровной белой краски, вдруг появится хоть какая-то логика происходящего, но, разумеется, потолок оставался потолком, а часы на тумбочке уже перевалили за половину первого. Сон даже не пытался подойти ближе. Зато мысли, наоборот, шли стройным маршем, не забывая цепляться друг за друга.              Русские шифры, которые звучали так, будто их записывали через ведро, Дастин, который должен был играть с ровесниками, а не устраивать мозговые штурмы со Стивом и Робин, и, конечно же, Нэнси. Тут я на секунду зажмурилась, потому что вспоминать тот разговор было примерно так же приятно, как заново пережить падение с лестницы. Более неловкого диалога у меня, кажется, еще не было, и это при том, что я умудрялась попадать в очень странные ситуации и в своем времени. Но, как водится, слово за слово, пара ее вопросов, этот фирменный взгляд, в котором уже готовое решение, и вот я уже соглашаюсь помогать ей со статьей, хотя изначально собиралась держаться от нее на максимально безопасном расстоянии.              Я перевернулась на бок, поджав под себя ногу, и уставилась в темноту гостиной. К этому всему добавлялась еще и бытовуха, которая, если честно, раздражала не меньше. Потому что устроиться на работу с какой-то жалкой справкой из полиции — пожалуйста, бери тряпку и вперед, а вот снять номер без нормальных документов — извини, до свидания. И это в восьмидесятые, где, казалось бы, договориться можно с кем угодно и о чем угодно. Мысль предложить доплатить тогда мелькнула вполне серьезно, но быстро разбилась о ту самую десятку, которую мне заплатили. И из которой еще и вычли, потому что мистер Кларк оказался человеком, который, похоже, живет ради того, чтобы находить пыль в углах.              Я перевернулась на спину и уставилась в потолок в последний раз, уже без всякой надежды. Сон сегодня явно решил игнорировать меня принципиально. Через какое-то время я просто села, медленно выдохнув, и огляделась.              Стив, конечно, просил не лезть в его вещи, и я даже собиралась быть приличным человеком… но, во-первых, речь шла о личных вещах, а во-вторых, весь дом он мне явно не запрещал исследовать. Логика, может, и сомнительная, но в два часа ночи она казалась вполне рабочей.              Я тихо спустила ноги с дивана, стараясь не шуметь, и поднялась, оглядывая гостиную. В полумраке все выглядело немного иначе, чем днем, будто вещи теряли привычный смысл и становились просто набором странных форм.       Телевизор первым привлек внимание. Огромный, тяжелый, с выпуклым экраном, но при этом явно не какой-то дешевый вариант, а одна из тех моделей, которые в свое время стоили как половина машины. Корпус был без сколов, кнопки не залипали, и даже в темноте было видно, что его не покупали на распродаже. Просто… он был из своего времени. И это время требовало, чтобы ты встал с дивана, если хочешь переключить канал, потому что комфорт тогда, видимо, заканчивался на том, что у тебя вообще есть телевизор.              Рядом стоял видеомагнитофон. Тоже не какой-то дешевый пластик, а тяжелый, аккуратный, с ровной панелью и четкими кнопками, которые нажимались с приятным сопротивлением. Никаких мигающих поломок, никаких признаков, что техника живет на последнем издыхании. Наоборот, все работало, как и должно было. И все равно мысль о том, что фильм нужно сначала найти, потом вставить, потом перематывать, если ты не попал в нужный момент, вызывала тихое раздражение. Не потому что плохо, а потому что долго. Слишком много действий ради банальной вещи. Создатели Нефликса или выросли на подобном сомнительном комфорте или просто гении.              На полке лежали кассеты, аккуратно расставленные, будто кто-то реально следил за порядком. Я взяла одну, повертела в руках, ощущая вес пластика. Сама идея, что музыка или фильм привязаны к физической штуке, которую можно потерять, сломать или просто забыть дома, казалась какой-то странной. Не неправильной. Просто… неудобной. Как будто мир нарочно добавлял лишние шаги туда, где можно было обойтись без них.              Стереосистема занимала почти всю тумбу. Большая, мощная, явно дорогая, с отдельными колонками, которые, судя по всему, могли разнести полдома, если включить на полную. Тут даже придраться было не к чему. Все выглядело качественно, собрано на совесть, без намека на дешевизну. И все равно, чтобы послушать одну конкретную песню, нужно было либо знать, где она на кассете, либо сидеть и мотать, угадывая момент. Это не бесило. Это… выматывало заранее.              Я прошла на кухню, щелкнув выключателем. Свет мягко лег на поверхности, и здесь ощущение денег чувствовалось еще сильнее. Не в показухе, а в деталях. Техника не кричала о своей цене, но выглядела так, будто просто не могла быть дешевой.       Дом был удобным. Настолько, насколько это вообще было возможно в то время. Здесь не экономили, не терпели неудобства из-за денег, не жили «как получится». И все равно каждая мелочь требовала чуть больше усилий, чем я привыкла. Как будто жизнь здесь не сложнее. Просто медленнее.              Исследуя кухню, я вообще не рассчитывала найти что-то съедобное в привычном смысле этого слова, потому что за эти пару дней уже успела составить о Стиве вполне конкретное мнение: максимум, на что он способен, это закинуть в микроволновку что-то замороженное и гордо назвать это ужином. Но, как выяснилось, даже у скептицизма есть предел, и любопытство все равно берет свое. Я открывала шкафчик за шкафчиком, сначала скорее из упрямства, чем из надежды, и с каждой новой полкой все больше удивлялась. Там была еда. Нормальная, полноценная, та самая, из которой готовят, а не просто разогревают. Пачки макарон аккуратно сложены в ряд, банки с крупами, где каждая подписана или хотя бы стоит в понятной логике, несколько упаковок кофе, причем не самого дешевого, а вполне приличного, судя по виду. Консервы с кукурузой, горошком, ананасами, какие-то соусы, специи.       Я прислонилась бедром к столешнице, оглядывая все это богатство, и невольно хмыкнула. Потому что контраст был слишком очевидным. Полные шкафы нормальных продуктов и ужин из морозилки, который он, судя по всему, считает верхом кулинарного мастерства.              Вывод напрашивался сам собой. Стив не умеет готовить. Вообще.              И дело даже не в том, что он ленится. Скорее в том, что его просто никогда не учили этому. Дом слишком аккуратный, кухня слишком продуманная, чтобы здесь не было человека, который за всем этим следил. Мать-домохозяйка, которая держала все под контролем, или, если уж совсем честно, при их деньгах вполне мог быть и повар, пусть и не на постоянной основе, а приходящий.              И вот тут мысль неприятно зацепилась. Если все было так, то какого черта его просто оставили одного?              Я медленно прошлась взглядом по кухне, уже не столько разглядывая продукты, сколько пытаясь собрать картину. Не взять с собой — это еще ладно. Я сама не раз провожала родителей в аэропорт, махала рукой и радовалась, что у меня есть несколько дней полной свободы. Но при этом мне всегда оставляли деньги, четкие инструкции, иногда даже список того, что и где лежит.              А здесь… Он работает. Причем не от скуки, а потому что ему нужны деньги. Значит, никто не позаботился о том, чтобы у него был хотя бы базовый запас на время отсутствия родителей. Это уже выглядело не как «дали свободу», а как «разбирайся сам».              Я недовольно поджала губы, закрывая очередной шкафчик. Воспитывают, значит. Интересный способ. Оставить парня в огромном доме, полном вещей, к которым он не привык прикасаться, и посмотреть, как он выкрутится.              Последний шкафчик, который я открыла уже почти без энтузиазма, перечеркнул все предыдущие мысли. Я буквально замерла. Потому что это был не просто какой-то уголок с алкоголем, который обычно прячут где-то подальше. Это был полноценный мини-бар, аккуратно встроенный в кухонный гарнитур, и каждая полка там была занята. Не захламлена, не набита чем попало, а именно заполнена — разными бутылками, с разными этикетками, и даже без особых знаний было понятно, что это не дешевое пойло из супермаркета.              Я медленно протянула руку, вытащила одну из бутылок, рассматривая этикетку. Бурбон. И не тот, который берут «чтобы было», а тот, который покупают, потому что понимают, что берут.              Невольно усмехнулась. Вот где приоритеты в этом доме были расставлены безошибочно. Я нашла стакан, взяла его уже почти автоматически, достала лед из морозилки, где его, к слову, было больше, чем нормальной еды, и, на секунду задержавшись, все же плеснула себе немного. Не потому что не хотелось напиться. Скорее потому что мозг требовал паузы, хоть какой-то.              Со стаканом в одной руке и бутылкой во второй я вышла на задний двор, тихо прикрыв за собой дверь. Ночной воздух был прохладным, свежим, и после душного дома он ощущался почти волшебным. Луна висела высоко, отражаясь в воде бассейна, и поверхность казалась гладкой, почти нереальной, будто это не вода, а стекло.              Пройдя к садовой качели и сев, я чуть качнулась вперед-назад, чувствуя, как ткань мягко прогибается под весом. Первый глоток оказался крепче, чем я ожидала. Тепло сразу разлилось по горлу и груди, и вместе с этим пришла одна совершенно лишняя мысль. Адам.              Я прикрыла глаза на секунду, раздраженно выдохнув. Потому что, конечно, именно сейчас мозг решил напомнить о нем. О его привычке писать сухими сообщениями, за которыми всегда скрывалось что-то совсем не сухое. О том, как он смотрел, когда был уверен, что я не замечаю. Но эта мысль не задержалась надолго. Потому что следующая накрыла куда сильнее. Два дня. Я должна была уже вернуться в академию. Уже стоять на построении, слушать очередную лекцию, возможно, снова спорить с ним по какому-нибудь поводу.              А я сижу здесь. В восьмидесятых. На заднем дворе дома парня, про которого Дастин и словом не обмолвился, хотя про детство рассказывать любил.              Я медленно провела пальцами по краю стакана, глядя на воду в бассейне. И тут в голову закралась куда более неприятная мысль. А как вообще работает это все? Если для меня прошло два дня, то что происходит там? В моем времени? Оно продолжает идти, как ни в чем не бывало, или зависло вместе со мной? Если оно идет…              Я тихо усмехнулась, но в этом звуке не было ничего веселого. Мама уже, скорее всего, подняла на уши весь Хоукинс. Папа уже должен был сорваться и прилететь. Полиция, добровольцы, прочесывающие лес, опрашивающие людей, проверяющие каждую чертову улицу. И где-то в этой картине я. Сижу. В прошлом. В паре улиц от дома бабушки и деда. Пью бурбон и пытаюсь понять, как вообще оказалась в этой точке.              Нервный смешок вырвался сам собой, тихий, почти беззвучный. Потому что если попытаться объяснить это вслух, даже себе, звучит это настолько абсурдно, что проще сразу сдаться.              Я даже не заметила, в какой именно момент ночь закончилась. Просто в какой-то момент темнота перестала быть плотной и тяжелой, а вода в бассейне, на которую я до этого смотрела как в черное зеркало, вдруг начала отражать уже не луну, а блеклое, сереющее небо. Стакан в руке успел опустеть и наполниться несколько раз, мысли сначала крутились в голове с бешеной скоростью, потом как-то размякли, расползлись, и я уже просто сидела, лениво покачиваясь на качели, позволяя времени идти своим чередом.              Рассвет подкрался тихо, без всякой драматичности. Просто стало светлее. Я, наверное, даже задремала на пару минут, потому что дернулась только в тот момент, когда в тишине раздался свист. Резкий, короткий, почти насмешливый.              Я мгновенно повернула голову на звук, чуть наклонив ее набок, и уставилась на Стива, который стоял в дверях, ведущих во двор. Несколько секунд просто разглядывала его, не сразу осознавая, что именно кажется странным, а потом до меня дошло.              Волосы. Та самая его идеальная укладка, которую он, судя по всему, холит и лелеет как отдельный вид искусства, сейчас отсутствовала как явление. Волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал с постели и даже не попытался привести себя в порядок.              И выглядел он при этом… нормальным. Человеком, а не рекламой шампуня.              — Мой отец убьет тебя за этот бурбон, — сказал он, кивнув в сторону бутылки, которая валялась рядом со мной на сиденье, уже заметно опустевшая.              Я перевела взгляд на бутылку, потом обратно на него и невольно хмыкнула.              — Это ты привел незнакомую девицу в дом и оставил ее одну рядом с мини-баром, — лениво отозвалась я, чуть прищурившись от света, который уже начал резать глаза. — Так что, если уж кто и будет крайним, то это точно не я.              Он фыркнул, спускаясь по ступенькам и направляясь ко мне, и в его движениях не было ни особой спешки, ни раздражения, скорее какое-то сонное смирение с реальностью.              — То есть я виноват в том, что ты напилась? — протянул он, усаживаясь рядом.              Я чуть качнулась на качели от его веса, но даже не пошевелилась, продолжая сидеть так же расслабленно.              — Я не напилась, — покачала я головой, хотя сама же понимала, что звучит это… мягко говоря, сомнительно. — Так, чуть побаловалась.              Он посмотрел на меня с тем выражением лица, в котором явно читалось «ну да, конечно», и коротко фыркнул.              — Чуть.              И в следующую секунду протянул мне чашку с кофе.              Я сначала даже не сразу поняла, откуда она у него взялась, а потом до меня дошло, что он, видимо, уже успел зайти на кухню, сварить его и только потом выйти сюда. Чашка была горячей, запах сразу ударил в нос, и это было… неожиданно приятно.              — Пей, — сказал он, почти не меняя интонации, но в этом коротком слове было больше настойчивости, чем во всей предыдущей перепалке. — И приходи в себя. Насколько я помню, Нэнси должна за тобой заехать в девять.              Я на секунду закрыла глаза, откидывая голову на мягкую спинку качели. Нэнси. От одной только мысли о предстоящем утре и необходимости снова с ней разговаривать где-то внутри неприятно дернулось.              — Скажусь больной, — пробормотала я, не открывая глаз. — И вообще… как я умудрилась на это подписаться.              Он усмехнулся, но без особого веселья.              — Делай, что хочешь, — спокойно ответил он, — но дома я тебя пьяную не оставлю. Так что пей кофе.              И, не дожидаясь, пока я сама решу, что с этим делать, буквально вложил чашку мне в руки, заставив меня все-таки выпрямиться. Тепло от кофе обожгло ладони, и я невольно сжала пальцы крепче, будто это помогало собраться. Я посмотрела на него чуть прищурившись, сквозь остаточную мутность в голове, и, не особо думая, ляпнула:              — А что меня остановит от нового набега на бар, когда ты уйдешь?              Секунда. И до меня дошло, что я только что сказала. Мысль вернуть слова обратно появилась слишком поздно, потому что Стив уже повернул ко мне голову, и в его взгляде мелькнуло что-то между удивлением и легким раздражением.              Я тихо выдохнула и, не давая себе шанса сказать еще какую-нибудь глупость, поднесла чашку к губам и сделала глоток. Кофе уже успел немного остыть, но все равно был достаточно горячим, чтобы отвлечь и занять рот, а заодно и мозг, который явно решил сегодня работать против меня.              Стив, как оказалось, относился к категории людей, которые, если уж решили за кого-то переживать, делают это максимально дотошно и с размахом. Он не успокоился, пока лично не убедился, что я в состоянии не только стоять на ногах, но и более-менее контролировать собственное тело. Сначала он буквально затолкал меня в душ, проигнорировав все мои попытки отмахнуться и заявить, что я «в полном порядке», потом дождался, пока я выпью еще одну чашку кофе, причем стоял рядом с таким видом, будто проверяет, не вылью ли я ее в раковину, а не в себя.              На этом его программа не закончилась. Он заставил меня пройтись по прямой, внимательно следя за каждым шагом, потом, не моргнув глазом, предложил попрыгать сначала на одной ноге, потом на другой, а когда я уже начала откровенно раздражаться, добавил контрольный в виде просьбы дотронуться указательным пальцем до кончика носа с закрытыми глазами.              Я смотрела на него с таким выражением, будто всерьез раздумываю, не придушить ли его прямо здесь, но, к своему же удивлению, выполнила все, что он сказал. И только когда он, наконец, остался доволен результатом, кивнул сам себе, будто подписал какой-то внутренний акт проверки, и успокоился, он собрался и ушел на работу, оставив меня одну в доме, который за ночь успел стать странно привычным.              А вот у меня на этот день были свои планы. Единственный выходной, который я не собиралась тратить на то, чтобы мяться в присутствии своей молодой матери, подбирая слова и каждую секунду боясь ляпнуть что-то лишнее. План был простой, почти гениальный в своей простоте. Сойти за больную.              Я устроилась на диване, подтянув под себя ноги, и время от времени прочищала горло, пытаясь добиться хоть какой-то хрипоты в голосе. Пару раз даже пробовала репетировать фразы, тихо проговаривая их себе под нос, стараясь добавить нужную долю слабости и усталости. Пару извинений за то, что так невовремя подхватила грипп, немного кашля, возможно, легкая сиплость, и все. После этого с чистой совестью можно было отправляться в библиотеку, где, по крайней мере, никто не будет задавать лишних вопросов и требовать объяснений.              Идеальный план.              Телефонный звонок застал меня ровно в тот момент, когда на часах было без пяти девять, а я стояла перед зеркалом и с завидным упорством растирала щеки и лоб, пытаясь добиться хоть какой-то болезненной красноты. Результат был так себе, но я уже начала склоняться к тому, что в условиях восьмидесятых и это сойдет.              Я покосилась на стационарный аппарат, который стоял на тумбочке и надрывался своим громким, почти раздражающим звоном, и вернулась к своему занятию, решив, что это явно не ко мне.              Телефон замолчал. И через пару секунд зазвонил снова.              Я замерла на секунду, нахмурившись. Кто бы это ни был, но звонил он с настойчивостью человека, у которого либо срочное дело, либо очень мало терпения. Первая мысль была вполне логичной: родители Стива. Решили проверить, как там их сын поживает в их отсутствие. И перспектива взять трубку и вместо него выдать свой голос, пусть даже максимально нейтральный, казалась не самой удачной.              Я продолжила игнорировать звонок. Минуты шли. Часы показали уже девять. Потом начало десятого. Телефон с завидной регулярностью продолжал напоминать о себе каждые пару минут, и с каждой новой трелью раздражение постепенно сменялось тревогой. Потому что мама могла опаздывать куда угодно, кроме встреч, которые сама же назначила. Это был ее принцип, от которого она никогда не отступала, и которым, к слову, пыталась заразить и меня, но в этом вопросе мы с ней так и не нашли общего языка.              Если она не приехала и не предупредила… Это уже было странно.              На очередном звонке я, наконец, не выдержала, резко выдохнула и шагнула к телефону, снимая трубку.              — Алло, — тихо сказала я, стараясь удержать голос в нужной хрипоте.              В ответ тут же раздалось громкое, почти резкое:              — Наконец-то!              Голос Нэнси. Я невольно выпрямилась.              — Живо дуй в больницу, — приказной тон, который я слишком хорошо знала, сорвался с ее губ так, будто никакого выбора у меня и не было.              Я на секунду зависла.              — Я… конечно, приболела, но не настолько, чтобы в больницу ехать, — осторожно пробормотала я, пытаясь на ходу сообразить, откуда она вообще могла узнать о моем «состоянии».              — Приболела? — в ее голосе мелькнуло искреннее удивление, и это было настолько не к месту, что у меня внутри что-то неприятно дернулось. — Тогда тебе лучше собрать все силы и все же явиться сюда, потому что шериф уже собирается ехать за тобой.              — Чего?! — я сорвалась на крик раньше, чем успела подумать.              Секунда тишины на линии. А потом ее голос, уже более сдержанный, но от этого не менее напряженный:              — Парень, которого ты вырубила на днях, умер.              Слова упали тяжело, будто их специально произнесли медленно, чтобы я точно их услышала и поняла.              — Его забрали из участка в таком состоянии, — продолжила она, — так что полиции уже сообщили. Шериф здесь. И он, мягко говоря, не в настроении.              Я сжала трубку сильнее, чувствуя, как внутри все резко холодеет.              — И каким образом мое появление прямо у него перед носом должно мне помочь? — выдавила я, уже куда тише, но с отчетливым напряжением в голосе.              Первая лекция в академии всплыла в памяти сама собой. Явка с повинной не гарантирует ничего. Зато очень упрощает работу тем, кто хочет получить признание.              — Для начала ты покажешь, что тебе нечего скрывать, — ответила Нэнси без паузы, будто уже прокрутила этот разговор у себя в голове заранее. — А дальше будем разбираться.              Я прикрыла глаза на секунду, чувствуя, как остатки утреннего похмелья окончательно растворяются под давлением новой реальности. План с «гриппом» рассыпался так же быстро, как и появился.              Собираться пришлось быстро, без привычного раскачивания и попыток оттянуть момент, потому что времени на это банально не было. Я на автомате натянула первую попавшуюся одежду, точнее очередную футболку Стива, кое-как пригладила волосы, хотя толку от этого было немного, и уже через пару минут вышла из дома, захлопнув за собой дверь чуть резче, чем планировала.              До больницы я шла пешком. Не потому что это было удобно или разумно, а потому что мысль потратить деньги на такси вызывала почти физическое отторжение. С моими нынешними «финансами» каждая копейка имела вес, и перспектива остаться без них в ситуации, где, возможно, понадобится адвокат, выглядела крайне сомнительно.              Адвокат. Я невольно усмехнулась себе под нос, шагая по тротуару. С моими возможностями максимум, на что я могу рассчитывать, это государственный защитник. И тот, скорее всего, будет смотреть на меня с выражением «ну и как ты умудрилась так вляпаться». Мысль о том, можно ли каким-то образом привлечь студента на такую роль, мелькнула почти автоматически.              Папа. Он сейчас, по идее, где-то на втором курсе, только начинает вникать во всю эту юридическую кухню. Забавно. Теоретически он мог бы защищать меня. Практически — он сейчас в Нью-Йорке, и я для него никто. Просто какая-то незнакомая девушка, если вообще повезет пересечься.              И от этого почему-то стало еще паршивее.              Когда я подошла к больнице, Нэнси уже была там. Она маячила у входа, нервно расхаживая туда-сюда, словно пыталась вытоптать на асфальте ответ на все вопросы сразу. Стоило ей заметить меня, как она резко перешла на быстрый шаг и буквально через несколько секунд оказалась рядом.              И вот тут меня выбило окончательно. Потому что в ее глазах был этот блеск. Азартный. Не паника, не страх, не растерянность. Именно азарт. Тот самый, который появляется, когда она чувствует, что нащупала что-то важное, что-то, из чего может вырасти история.              И я на секунду зависла, глядя на нее. Это она сейчас радуется тому, что новое лицо в городе внезапно оказывается в центре истории с убийством? Прекрасно. Просто великолепно.              — Я поговорила с шерифом, — начала она сразу, не давая мне даже толком остановиться, и, подхватив меня под локоть, потащила внутрь здания, как будто боялась, что я передумаю и сбегу прямо с порога. — Он не станет тебя задерживать до вскрытия и установления причины смерти, но тебе лучше в это время быть у него перед глазами.              — Ага, — скептически фыркнула я, едва успевая подстроиться под ее шаг, — чтобы потом не пришлось за мной бегать.              — Нет, — уверенно отрезала она, даже не замедлившись, — у тебя снимут отпечатки. Если ты нигде не накосячила, это уже сыграет в твою пользу. Возьмут полноценные показания. Шериф уже связался с полицией Нью-Йорка для подтверждения твоей личности и…              Она не успела договорить, как я резко остановилась. Прямо посреди коридора, заставив ее сделать еще шаг вперед и только потом обернуться ко мне.              Связался. Конечно, он связался. Одно дело выписать справку на основе моих слов, просто потому что я выглядела достаточно убедительно и не вызывала особых подозрений. И совсем другое проверять личность человека, который внезапно оказался связан с делом о смерти.              А я… я ведь все сказала. Четко. Несколько раз. Место рождения. Место проживания. Я даже чертов университет назвала.              В голове как будто что-то щелкнуло. Когда они получат ответ, что такой человек не существует, я уже не смогу отмахнуться фразой «ой, вы, наверное, что-то перепутали». Тут уже не перепутаешь.              Первой, абсолютно естественной реакцией было развернуться и уйти. Просто выйти из здания, свернуть за угол и исчезнуть. Нэнси, скорее всего, даже не станет меня удерживать. Она не из тех, кто бросается вдогонку. Максимум крикнет что-нибудь вслед.              И я могла бы. Правда могла. Но было это проклятое «но», которое все портило. Я не знала, как это работает. Вообще. Ни малейшего представления. Но где-то глубоко внутри сидело упрямое ощущение, что если меня занесло в прошлое именно здесь, в Хоукинсе, то и выход из этой ситуации тоже каким-то образом связан с этим городом.              Сбежать — значит оборвать единственную ниточку, которая у меня есть. Плюс, если уж совсем честно, я не была мастером вранья. Рано или поздно я бы прокололась. И тогда все стало бы только хуже. Перспектива скрываться от полиции всю оставшуюся жизнь выглядела… мягко говоря, не вдохновляюще. Ну или хотя бы нужно было внимательнее смотреть «Как избежать наказания за убийство».              — Мисс Уиллер! — голос Хоппера разнесся по коридору громко и четко, заставив меня вздрогнуть и повернуться одновременно с Нэнси. — Не ты, Нэнси, — добавил он, даже не посмотрев в ее сторону.              Я почувствовала, как мама удивленно покосилась на меня. Ну да. Имя она уже знала. А вот фамилию я как-то предпочитала не афишировать. И теперь это, мягко говоря, сыграло против меня. Неловко вышло. Очень.              Хоппер подошел ближе, и с каждым его шагом у меня появлялось все более отчетливое желание пересмотреть свои планы на возвращение домой и просто исчезнуть из этого города к чертовой матери.              Потому что его взгляд… Он не кричал. Не давил открыто. Но в нем было столько тяжелого, прицельного внимания, что хотелось либо оправдываться, либо сразу признаться во всем, даже в том, чего ты не делал.              Я машинально выпрямилась, сжимая пальцы в кулаки, чтобы не выдать дрожь. Потому что застрять здесь, в прошлом, это одно. А вот застрять здесь за решеткой — это уже совсем другая история. И куда менее привлекательная.              — Прошу за мной, — шериф коротко кивнул в сторону выхода, даже не глядя, и в его голосе уже не было ни намека на вежливость, — побудешь в участке, пока патологоанатом не подготовит отчет.              — Я могу пойти с ней? — тут же вклинилась Нэнси, не отпуская меня взглядом, в котором теперь смешались и тревога, и тот самый дурацкий исследовательский интерес. Кажется, совпадение фамилии засело у нее в голове куда крепче, чем сама ситуация.              — Нет, — так же коротко отрезал Хоппер, даже не замедлив шаг.              Я краем глаза заметила, как она на секунду замялась, явно собираясь что-то возразить, даже рот приоткрыла, но шериф просто не дал ей этой возможности. Его пальцы сжались на моем локте, не до боли, но достаточно жестко, чтобы я поняла: сейчас не тот момент, когда стоит дергаться или качать права. Меня буквально вытолкнули обратно в коридор, потом на улицу, а дальше все произошло слишком быстро, чтобы я успела хоть что-то обдумать. Дверь машины распахнулась, я оказалась внутри, и через секунду она с глухим хлопком захлопнулась.              И да, он был зол. Это читалось в каждом движении, в том, как резко он завел двигатель, как молча сжал руль, как даже не попытался поддержать хоть какой-то разговор. Атмосфера в машине была такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом.              Участок встретил тишиной, от которой стало не по себе. Не просто спокойствием, а именно пустотой. Ни дежурного, ни случайных голосов, ни привычного движения. Как будто здание выдохлось и замерло в ожидании чего-то.              Я невольно скользнула взглядом в сторону той самой лавки. Той самой, где несколько дней назад лежал парень, которого я вырубила, и который тогда выглядел просто как очередной идиот, решивший свести счеты с жизнью максимально нелепым способом.              А теперь… Теперь он, выходит, довел дело до конца. От этой мысли внутри неприятно скрутило.              Меня провели дальше, в кабинет, и стоило мне только опуститься на стул, как я почувствовала холод металла на запястье, а следом характерный щелчок. Я дернула рукой автоматически и уставилась на Хоппера.              — Наручники? — голос прозвучал резче, чем я рассчитывала.              — Альтернативой будет камера, — спокойно пояснил он, будто речь шла о выборе между чаем и кофе.              Я стиснула зубы. Ну да, логично. Привязанной к стулу я хотя бы вижу, что происходит. В камере я бы просто сидела и сходила с ума от неизвестности. Пришлось признать, что это, черт возьми, еще неплохой вариант.              Несколько минут мы провели в тишине. Я сидела, чувствуя, как металл впивается в кожу, и пыталась не ерзать, чтобы не выдать внутреннее напряжение. Он что-то перебирал на столе, но по тому, как периодически замирал, было ясно — он думает.              — Вы правда верите, что я не просто его вырубила, а умудрилась нанести травму, несовместимую с жизнью? — не выдержала я, когда тишина стала уже откровенно давить.              Он хмыкнул, не поднимая на меня взгляд.              — Поверь, в нашем городе случалось многое, — протянул он, — и то, что хилая девчонка может убить парой ударов, очень даже вписывается.              — Если бы у меня была цель убить, — я подалась вперед, насколько позволяли наручники, — думаете, я бы осталась в городе? Да и какой у меня вообще мотив? Может, сразу отправите меня на психиатрическое освидетельствование?              Слова вылетели быстрее, чем я успела их отфильтровать.              — Привычные мотивы… — начал он, но договорить не успел.              Факс. Этот чертов аппарат сначала пискнул, а потом зажужжал, и из него медленно пополз лист бумаги. Я даже дышать перестала.              Хоппер нажал кнопку, подождал, пока лист выйдет полностью, и резко выдернул его, вглядываясь в текст. И чем дольше он читал, тем сильнее хмурились его брови. А у меня внутри в этот момент начало происходить что-то очень нехорошее. Паника сначала пришла тихо, почти незаметно, как холод, который подбирается к позвоночнику. А потом резко накрыла, сжала грудную клетку так, что стало трудно дышать.              Это оно. Ответ из Нью-Йорка. Блядство.              — В Нью-Йорке зарегистрировано десять человек с именем Ребекка Уиллер, — медленно произнес он, откладывая лист перед собой, но не убирая с него руку, как будто это был какой-то козырь. — Трое уже на пенсии, двое в младших классах, четверо тоже не подходят по возрасту… и одна работает в полиции.              Он поднял на меня взгляд. Прямой. Тяжелый.              — Мне ждать ответ от университета или ты скажешь, кто ты на самом деле?              И вот тут меня накрыло по-настоящему. Мысли начали метаться, как бешеные, цепляясь друг за друга, обрываясь, сталкиваясь, не давая сосредоточиться ни на чем конкретном. Врать. Первый и самый очевидный вариант. Придумать что-то новое, выкрутиться, сказать, что я ошиблась, перепутала, что использовала чужое имя, да что угодно.              Но я уже наврала слишком много. Каждая новая ложь будет только усложнять ситуацию, запутывать меня сильнее, и рано или поздно я все равно облажаюсь. Я не из тех, кто может спокойно держать в голове десять версий одной истории и не путаться в деталях.              Сказать правду. Идея звучала почти абсурдно. Я из будущего. Привет, мне восемнадцать, и моя мать сейчас стоит в коридоре этой же больницы в виде подростка. Отличный план. Меня в лучшем случае поднимут на смех. В худшем — отправят в психушку.              И вот тут… Я замерла на этой мысли. Психушка. Это, конечно, звучит как полный пиздец, но… если сравнивать с тюрьмой? В психиатрической клинике хотя бы есть шанс сбежать. Там нет решеток на каждом окне, нет строгого режима, нет людей, которые будут воспринимать тебя как преступника.              Там тебя будут считать сумасшедшей. Иронично. Я нервно усмехнулась про себя. Выбор, конечно, шикарный. Либо ты убийца, либо ты псих. Аплодисменты стоя.              Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту, и уставилась на стол, лишь бы не встречаться с ним взглядом лишнюю секунду. Потому что что бы я сейчас ни сказала… Назад дороги уже не будет.              — Это прозвучит странно, даже дико, — я сама слышала, как голос чуть предательски дернулся, и внутри на секунду мелькнула мысль, что, возможно, стоит заткнуться прямо сейчас и не усугублять, — вы можете уже вызывать психиатра, ну… пока он доедет, я как раз…              — Ближе к делу, — перебил Хоппер, даже не дав мне закончить, и в этом его «ближе» было столько усталого раздражения, будто он уже заранее записал меня в категорию людей, которые несут чушь, лишь бы потянуть время.              Отлично. Прямо идеальная аудитория для признаний уровня «я из будущего». Я сделала короткий вдох, чувствуя, как грудная клетка сжимается, и на секунду закрыла глаза, будто это могло как-то помочь собраться.              — Тут такое дело, — начала я уже быстрее, потому что если остановлюсь, то просто не скажу этого вслух, — я из будущего. Точнее, из две тысячи четырнадцатого года. Приехала к родне на семейный ужин, дядя забыл купить розмарин, отправил меня в магазин, а на парковке какой-то пацан свистнул сумку у женщины. Я за ним погналась, забежала в трейлер-парк, там поблуждала немного, а когда вышла… оказалась тут. Ну, то есть в этом времени.              Я замолчала, уставившись на него, как будто от его реакции зависело, насколько надолго меня сейчас запрут. Тишина повисла тяжелая, вязкая.              — Родне? — переспросил он спустя секунду.              Я моргнула.              — Что?              Серьезно? Из всего этого он зацепился за слово «родне»? На секунду у меня даже мелькнула мысль, что, возможно, психиатра тут действительно стоит вызывать не мне.              — Родне… Уиллер, — он чуть прищурился, и в его взгляде появилось что-то жесткое, почти насмешливое. — Ты меня за идиота принимаешь?              Я почувствовала, как внутри все неприятно дернулось.              — Я… — слова застряли, потому что я вообще не понимала, к чему он ведет.              — Это тебе Нэнси подсказала болтать про то, что невозможно проверить? — фыркнул он, откинувшись на спинку стула, но взгляд при этом не отводя ни на секунду. — Очень удобно, кстати. Будущее, параллельные миры, что там у вас еще в моде?              Я на секунду просто уставилась на него, не веря в то, что происходит. То есть… серьезно?              Я тут, блядь, только что призналась в максимально безумной версии событий, рассчитывая, что меня хотя бы отправят на проверку к психиатру, а он воспринимает это как плохо продуманную отмазку?              — Так напомню, Ребекка, — продолжил он уже более жестко, чуть наклонившись вперед, — если патологоанатом укажет причиной смерти травму, полученную в результате драки, то тебе никакие россказни про будущее не помогут. Зато чистосердечное признание может немного исправить ситуацию.              Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается что-то очень неприятное. Раздражение. Злость. И где-то под этим всем — страх, который никуда не делся, просто сменил форму.              То есть вот как это работает. Я либо молчу и пытаюсь выкрутиться, либо говорю правду, и мне все равно не верят. Гениально. Просто охренительно продуманный план.              Я опустила взгляд на стол, сжимая пальцы на свободной руке так, что побелели костяшки. Потому что сейчас стало окончательно понятно: никакой «безопасной» версии у меня нет. Ни один из вариантов не работает так, как должен. Если я продолжаю врать, меня рано или поздно словят на несостыковках.              Если говорю правду, меня воспринимают как человека, который пытается уйти от ответственности. И в итоге я все равно остаюсь здесь. Прикованная к этому чертовому стулу. Под взглядом человека, который уже почти решил, что перед ним сидит либо лгунья, либо убийца.              Я подняла голову и посмотрела на него уже без попыток выглядеть спокойной или уверенной.              — Я не убивала его, — сказала я тише, чем раньше, но в голосе все равно прорезалась жесткость. — И если вы думаете, что я сейчас возьму и подпишу признание только потому, что вам так проще, то вы сильно ошибаетесь.              Внутри при этом все сжалось еще сильнее. Потому что, как бы я ни старалась держаться, реальность оставалась прежней. И если отчет подтвердит, что он умер из-за той драки… Мне, похоже, реально светит срок. И никакая чертова психушка уже не спасет.