Я живу не свою жизнь

Декабрь вполз в город неслышно, на мягких лапах, и поселился прочно, без надежды на скорое отступление. Снег выпал всего раз — и лежал теперь серый, скукоженный вдоль дорог, перемешанный с реагентами в липкое месиво. Небо висело низкое, тяжелое, давящее, и световой день сжимался до нескольких часов безнадежных сумерек. Антон ловил себя на том, что считает дни механически, без интереса. Понедельник — Дима, среда — Сергей, пятница — снова Дима, и где-то между ними, как пунктирная линия, — появления Арсения. Тот приходил теперь регулярно, три-четыре раза в неделю, всегда в одно и то же время. Здоровался — коротко, кивком или негромким «привет», — и проходил к своим тренажерам. Наушники, беговая дорожка, силовая, иногда турник. И снова наушники, и взгляд сквозь стекло, в никуда. Антон отвечал на приветствия так же сдержанно, стараясь не задерживать взгляд. Но краем глаза всё равно отмечал каждое движение: как Арсений поправляет волосы, убирая их в хвост, как сбрасывает худи перед бегом, как пьет воду, запрокидывая голову, и капельки пота стекают по шее за воротник. И каждый раз напоминал себе: это просто работа. Просто наблюдение за посетителем. Ничего личного. Но мысль о том вечере на базе, о темной парковке и чужой боли, въелась под кожу и не отпускала. Антон не заговаривал об этом. Ни с Сергеем, который теперь приходил на тренировки дважды в неделю и постепенно становился почти приятелем. Ни с Димой, который знать не знал о той сцене. Ни тем более с Арсением, который держал дистанцию с упорством, достойным лучшего применения. Сергей оказался легким в общении — шумный, веселый, с бесконечными историями про работу и про жизнь. Они с Димой как-то быстро сошлись — может, потому что оба были разведены и любили пожаловаться на бывших, может, просто совпали по энергетике. Антон наблюдал за их перепалками с тихой усмешкой, подсказывал упражнения, поправлял технику, и в эти моменты почти забывал о тяжести внутри. Почти. Пятница выдалась морозной. К вечеру небо расчистилось, и первые звезды проклюнулись сквозь черноту, колкие, холодные, равнодушные. Антон уже собирался домой, перебирал бумаги на стойке, когда в зал влетел Сергей — без формы, в джинсах и свитере, с морозным румянцем на смуглых щеках. — Шастун, сборы! — объявил он с порога. — Мы с Димоном в бар идем, ты с нами. Антон поднял бровь. — Я вообще-то домой собирался. — Домой успеешь. Пятница же, расслабься! Диман уже согласился, машину твою просит, потому что он сегодня пить собрался как не в себя. А ты за рулем, значит, трезвый водила. Давай, не ломайся. Антон колебался секунду. Дома ждала Ира — скорее всего, с ноутбуком на коленях и дежурным ужином. Ничего не изменилось за эти месяцы, ничего не сдвинулось. Те же разговоры ни о чем, та же пустота в постели, то же ощущение, что он живет рядом с чужим человеком. — Ладно, — сказал он, сам удивляясь своему согласию. — Куда ехать? Сергей довольно хлопнул его по плечу, продиктовал адрес и умчался, бросив на прощание: «Ждем через час!». Бар оказался небольшим, уютным, с приглушенным светом и тяжелыми деревянными столами. В углу играл джаз — тихо, почти не слышно, скорее для фона. Антон вошел, стряхивая снег с куртки, и сразу увидел Диму, который уже махал рукой из-за дальнего столика. Рядом с ним — Сергей, что-то оживленно рассказывающий. И напротив них, спиной к входу, сидел кто-то еще. Высокий, темноволосый, в черном свитере крупной вязки. Антон замер на секунду, но Дима уже кричал: — Шастун, иди к нам, чего встал! Он подошел. Арсений поднял голову — и Антон увидел, что тот уже не совсем трезв. Глаза блестели лихорадочно, на скулах выступил румянец, в руке — наполовину пустой бокал с чем-то янтарным. — Привет, — сказал Арсений. Голос звучал ровно, но в глубине его плескалось что-то темное. — Привет, — ответил Антон, садясь рядом с Димой. — Не знал, что ты будешь. — Я тоже не знал, — усмехнулся Арсений, глядя на Сергея. — Меня, кажется, заманили обманом. — Ага, — подтвердил Сергей без тени смущения. — Чтоб не кис один. В компании веселее. Дальше вечер потек своим чередом. Дима травил истории про футбол, Сергей подливал ему и себе, хохотал, спорил о работе. Арсений пил молча — бокал за бокалом, не закусывая, не участвуя в общем шуме. Антон сидел напротив, потягивая колу, и наблюдал. Замечал, как с каждым новым бокалом Арсений становится чуть более расслабленным, чуть менее собранным. Как расстегивает верхнюю пуговицу рубашки под свитером, проводит рукой по волосам, откидывая их назад. Как взгляд его становится тяжелым, тягучим, почти липким. В какой-то момент Сергей и Дима ушли курить, оставив их вдвоем за столом. Повисла пауза. Антон крутил в руках стакан, не зная, что сказать. Арсений смотрел в окно, за которым кружился редкий снег. — Тяжелый день? — спросил Антон, кивая на его бокал. Арсений перевел взгляд на него. Медленно, словно через силу. — Приходил Саша, — сказал он негромко. — Опять. Антон не сразу понял, кто такой Саша. А когда понял — внутри кольнуло. — И что? — Ничего. Поговорили. Вернее, он говорил, я слушал. Опять про то, что любит, что ошибся, что хочет вернуться. — Арсений усмехнулся криво, почти зло. — А я смотрю на него и не понимаю, зачем вообще когда-то был с этим человеком. Не помню уже. Он допил бокал одним глотком и поставил на стол. — Прости, не хочу это обсуждать. — Не извиняйся, — ответил Антон тихо. — Можешь не обсуждать. Арсений посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке бара его глаза казались почти черными, но Антон знал, какие они на самом деле. И от этого знания становилось как-то странно. Сергей и Дима вернулись шумные, с морозным воздухом на одежде, и разговор снова стал общим. Арсений налил себе еще. Потом еще. Антон считал про себя и волновался — слишком быстро, слишком много. Но молчал. Не его дело. К закрытию бара Арсений еле держался на ногах. Сергей поддерживал его под локоть, переглянулся с Антоном: — Слушай, Шастун, выручай. Я сам выпил, мне за руль нельзя. А Диман вообще в хлам. Отвези Арса домой, а? Я адрес скину. А я такси вызову, нас с Димоном довезу. Антон посмотрел на Арсения, который стоял, прикрыв глаза, слегка покачиваясь. Темные ресницы лежали на бледных щеках, губы чуть приоткрыты. Красивый. Даже сейчас — красивый. — Ладно, — выдохнул Антон. — Помоги до машины довести. Вдвоем с Сергеем они кое-как дотащили Арсения до парковки. Тот шел послушно, но ноги заплетались, и приходилось держать его почти на весу. Антон открыл переднюю дверь, усадил, пристегнул, стараясь не думать о том, как близко его лицо, как пахнет от него — алкоголем, снегом и чем-то еще, неуловимым, личным. — Держи адрес, — Сергей сунул в руку телефон с открытыми координатами. — Я прослежу, чтоб Димана в такси не забыли. Спасибо, Шастун, выручил. Хлопнула дверь, и Антон остался один с пьяным Арсением на пассажирском сиденьи. Дорога была недолгой, но Антону она показалась бесконечной. Арсений сидел, откинув голову на подголовник, и молчал. А потом заговорил — тихо, сбивчиво, словно сам с собой. — Он говорит, что любит. А я не верю. Ни одному слову. Как можно любить и предавать? Как? Антон смотрел на дорогу, сжимая руль. Снег падал на лобовое стекло, дворники методично смахивали его, и этот ритм успокаивал. — Не знаю, — ответил он честно. — Наверное, никак. — Вот и я о том же. — Арсений усмехнулся. — А ты? Ты любишь? Вопрос застал врасплох. Антон молчал дольше, чем следовало. — Не знаю, — повторил он. — Наверное, уже нет. — Тогда зачем? — Привычка. Дом. Десять лет вместе. — Это не ответ. — Других нет. Сбоку послышался шорох. Антон повернул голову — и перехватил взгляд Арсения. Тот смотрел на него в упор, не отрываясь, и в этом взгляде было что-то, отчего по спине побежали мурашки. — Останови здесь, — вдруг сказал Арсений. — Мы еще не приехали, до дома минут пять. — Останови. Антон послушно прижался к обочине. Фонари горели тускло, снег падал гуще, заметая пустую улицу. Арсений подался вперед, положил руку на спинку его сиденья. Близко. Слишком близко. — Спасибо, что везёшь, — сказал он тихо. — И за тот вечер. На базе. Ты не ушел сразу, не отвернулся. Я запомнил. Его пальцы коснулись плеча Антона — легко, почти невесомо. Антон замер, не в силах пошевелиться. В салоне машины было темно и тесно, пахло алкоголем и Арсением, и сердце колотилось где-то в горле. Арсений потянул ворот своей рубашки, расстегивая еще одну пуговицу. Ключица, ложбинка на шее, кожа, бледная в свете фонарей. Жест был не пьяным — слишком осознанным, слишком откровенным. Антон смотрел и не мог отвести взгляд. — Поехали, — выдавил он, сглатывая. — Тебе спать надо. — Надо, — согласился Арсений, но убрал руку не сразу. Так и сидел, касаясь его плеча, пока Антон не завел машину, чтобы наконец привезти его к нужному дому. Дом оказался старой сталинкой в тихом дворе. Антон заглушил мотор, вышел, открыл дверь. Арсений выбрался сам, держась за крышу, пошатнулся. Антон подхватил его под локоть, и они пошли к подъезду. Медленно, по скользким ступеням. В лифте молчали, стоя слишком близко друг к другу в тесной кабине. Коридор на этаже был длинным, тускло освещенным, пахло чем-то домашним — пирожками, что ли. Антон довел Арсения до нужной двери, подождал, пока тот найдет ключи, откроет. Стоял на пороге, готовый уйти. — Ну, я пойду, — сказал он. — Выспись. Арсений обернулся. В темноте прихожей его глаза казались огромными, черными, и в них плескалось что-то, отчего у Антона перехватило дыхание. — Зайдешь? — спросил Арсений тихо. — Нет. Мне домой надо. — Понимаю. Секунда тишины. И вдруг Арсений шагнул вперед, схватил его за ворот куртки и притянул к себе. Поцелуй был резким, неожиданным, пьяным — пахло виски и мятой, губы были горячими и сухими одновременно. Антон застыл, как парализованный. В голове взорвалась тишина, а потом заполнилась гулом, в котором не было ни одной мысли. Он стоял истуканом, не отвечая, не отталкивая, просто существуя в этом невозможном моменте. Арсений отстранился сам. Секунду смотрел в лицо Антона — долго, пристально, словно искал что-то. Потом отпустил ворот, шагнул назад, в темноту прихожей. — Прости, — сказал он тихо. — Я пьян. Дверь закрылась. Щелкнул замок. Антон стоял в пустом коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене, и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в ушах, на губах горело — там, где секунду назад были чужие губы. Он поднял руку, коснулся пальцами рта, словно проверяя, не приснилось ли. Внизу хлопнула дверь подъезда. Антон вздрогнул, очнулся и, не помня себя, бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Снег хлестал в лицо, когда он выбежал во двор, сел в машину, завел мотор. И только отъехав на пару кварталов, позволил себе выдохнуть. Дома его встретила тишина. Ира лежала в постели, читала книгу при свете торшера. Подняла глаза, когда он вошел. — Поздно, — сказала без укора, просто констатируя факт. — Засиделись в баре, — ответил Антон, раздеваясь. — Диму отвозил. Он прошел в ванную, долго стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя этот вечер. Но губы всё еще горели. И места, которых Арсений касался своими руками, горели тоже. Когда он лег, Ира подвинулась ближе. Провела рукой по его груди, потянулась к губам. Антон замер, чувствуя знакомое прикосновение. И вдруг понял — не хочет. Совсем. Тело не отзывалось, внутри было пусто и холодно. — Голова болит, — сказал он, отворачиваясь к стене. — Прости. Ира замерла на секунду, потом убрала руку и отвернулась на свою половину. Ничего не сказала. Привыкла уже, наверное. Антон лежал в темноте, глядя в стену. Рядом дышала жена — ровно, спокойно. А перед глазами стояло другое лицо, другие глаза, и губы помнили другой поцелуй. Сухой, горячий, отчаянный. Он закрыл глаза и попытался сравнить. Поцелуи Иры — мягкие, привычные, дежурные за много лет. И этот — чужой, пьяный, невозможный. Почему-то именно его он чувствовал сейчас каждой клеткой. Почему-то именно от него внутри разливалось тепло, похожее на страх. «Что со мной?» — подумал Антон в темноту. Ответа не было. Только снег за окном всё падал и падал, заметая следы, улицы, мысли. Только сердце колотилось где-то в горле, не желая успокаиваться. Только губы горели огнем, который не могла погасить никакая вода.