Я живу не свою жизнь

Утро субботы вползло в комнату бледным, нерешительным светом. Антон открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, собирая реальность по кусочкам. Вчерашний вечер вернулся не сразу — сначала запах снега и виски, потом темнота подъезда, потом губы, обжигающие, сухие, чужие. Он повернул голову. Ира спала на своей половине, уткнувшись носом в подушку, ровно дыша. Обычное утро. Обычная жизнь. Только внутри теперь жило что-то, чего раньше не было — тревожное, непонятное, требующее выхода. Антон осторожно выбрался из постели, прошёл на кухню, включил чайник. Сел у окна, глядя, как за стеклом медленно занимается серый декабрьский день. Снег перестал, небо висело низко, тяжело, давяще. В голове крутилась одна мысль: надо поговорить. Надо спросить. Понять, что это было. Он не знал, что именно хочет услышать. Извинения? Объяснения? Признание, что это что-то значит? Он сам не понимал, что чувствует. Воспоминание о поцелуе прожигало где-то под рёбрами, и в то же время было страшно — до холодного пота, до дрожи в пальцах. Но молчать дальше казалось невозможным. Он решил: в понедельник, в зале, когда Арсений придёт на тренировку, он подойдёт и заговорит. Просто спросит: что это было? И пусть тот отвечает. *** Понедельник растянулся в бесконечность. Антон пришёл на работу раньше обычного, переделал все дела, протёр тренажёры, разложил полотенца, проверил инвентарь. Дима пришёл, как всегда, с историями про выходные, жаловался на холод в квартире и на то, что бывшая опять написала. Антон слушал вполуха, кивал в нужных местах, а сам всё поглядывал на дверь. Арсений не пришёл. — Ты чего такой дерганый сегодня? — спросил Дима, вытирая пот после жима. — Ждешь кого-то? Все время на дверь смотришь. — Нет, — ответил Антон слишком быстро. — Просто показалось. Во вторник тоже не пришёл. В среду на тренировку забежал Сергей — один, шумный, веселый, с порога начал травить байки про нового начальника. Антон дождался паузы и спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — А Попов где? Что-то давно не видно. Сергей пожал плечами, поправляя волосы, которые растрепались после улицы. — Без понятия. Говорит, дела какие-то. Я звонил, он трубку берёт, но мямлит что-то. Может, заболел. А что? — Да ничего. Просто обычно ходит регулярно. — Ну, бывает. — Сергей махнул рукой. — Очухается — придёт. Давай лучше про упражнения, у меня спина опять ноет после переезда. Антон кивнул, но внутри колыхнулось глухое раздражение. Дела. Заболел. Мямлит. Чушь. Если бы заболел — Сергей бы знал, они же друзья. Значит, просто не хочет появляться. Просто избегает. Мысль была неприятной, липкой, как тот самый снег за окном. Четверг. Пятница. Выходные. Антон жил на автомате — дом, работа, Дима, редкие тренировки с Сергеем. Ира что-то говорила про Новый год, про планы, про то, что надо купить ёлку. Антон кивал, отвечал односложно, и сам себя не узнавал. Он ловил взгляд на двери зала по десять раз на дню, прислушивался к шагам в коридоре, вздрагивал, когда открывалась дверь. Арсения не было. К концу второй недели Антон почти смирился. Почти убедил себя, что ничего не было. Что это бред, что ошибка, что надо забыть. Почти. Но по ночам губы всё ещё помнили тот поцелуй, и сердце сжималось от глупой, никому не нужной обиды. Он пришёл в зал в пятницу, ближе к вечеру. День тянулся вяло, посетителей было мало, и Антон уже собирался закрывать стойку, когда дверь открылась. Арсений вошёл быстро, как всегда бесшумно, в чёрной толстовке с капюшоном, натянутым на голову. Остановился на пороге, оглядел зал — и встретился взглядом с Антоном. Кивнул. Коротко, сухо, будто ничего не случилось. Будто не было того вечера, той темноты, того поцелуя. — Привет, — сказал он ровно. — Привет, — ответил Антон, чувствуя, как внутри всё оборвалось. Арсений прошёл к беговой дорожке, скинул толстовку, остался в привычной футболке. Надел наушники, нажал кнопки на панели и побежал. Ровно, размеренно, глядя прямо перед собой. Антон смотрел на него и не верил. Неужели всё? Неужели так просто? Он сел за стойку, уставился в ноутбук, но не видел ни строчки. Краем глаза следил за бегущей фигурой, за отражением в зеркале, за тем, как Арсений иногда поправляет волосы, выбившиеся из хвоста. Тот не смотрел в его сторону. Вообще. Будто Антона не существовало. Тренировка длилась час. Арсений сделал круг по залу, позанимался на тренажёрах, потом снова дорожка. Антон ждал. Решил, что подойдёт, когда тот закончит, когда снимет наушники, когда можно будет поговорить. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Когда Арсений наконец остановил дорожку, вытер лицо полотенцем и направился к выходу, Антон встал. Сделал шаг. Но Арсений, будто почувствовав, ускорился — быстро прошёл мимо, даже не взглянув, толкнул дверь и исчез в коридоре. Антон замер на секунду, а потом, не думая, бросился следом. Он догнал его уже у лестницы, на полпути к выходу. Схватил за локоть, разворачивая к себе. — Стой. Арсений обернулся. Лицо спокойное, непроницаемое, только в глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. — Чего тебе? — Голос ровный, без эмоций. Антон сглотнул. Слова застревали в горле, но отступать было некуда. — Что это было? — спросил он прямо. — Тот вечер. Ты поцеловал меня. А теперь делаешь вид, что ничего не случилось. Я хочу понять. Арсений смотрел на него несколько секунд. Потом на его лице появилось выражение — удивление, смешанное с лёгкой насмешкой. Слишком наигранное, чтобы быть настоящим. — Поцеловал? — переспросил он. — Тебя? — Не придуривайся. Ты был пьян, но не настолько. Арсений покачал головой, усмехнулся криво, почти издевательски. — Слушай, я правда не помню. Я тогда много выпил. Если и сделал что-то — прости. Не бери в голову. Это ничего не значит. Он высвободил локоть, развернулся и пошёл вниз по лестнице. Быстро, не оглядываясь. Антон остался стоять, глядя ему вслед. В ушах шумело, в груди разрасталось что-то тяжёлое, горячее, обжигающее. — Ничего не значит? — повторил он одними губами. Хлопнула дверь внизу. Арсений ушёл. Антон стоял на лестничной клетке, прижавшись спиной к холодной стене, и не мог пошевелиться. Свет мигал тускло, пахло пылью и хлоркой из уборной. Где-то наверху хлопнула дверь — кто-то из сотрудников вышел покурить. Он поднялся обратно в зал, сам не помня как. Сел за стойку, уставился в одну точку. В голове было пусто, только эхом отдавалось: «Это ничего не значит. Не бери в голову. Ничего не значит». К горлу подкатила тошнота. Не физическая — другая, от которой холодеют руки и становится трудно дышать. Он чувствовал себя так, будто его только что ударили. Нет, хуже. Удар можно пережить, можно ответить. А это — плевок в душу, обесценивание всего, что он чувствовал все эти две недели. Две недели он ждал. Две недели он решался. Две недели он прокручивал в голове этот разговор, придумывал слова, боялся и надеялся. А для Арсения это просто пьяный эпизод, который «ничего не значит». Антон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Захотелось что-то разбить, сломать, закричать. Но он сидел молча, глядя в пустой зал, и внутри медленно, ледяной волной, поднималась обида. Глубокая, всепоглощающая, как та декабрьская хмарь за окном. Зачем? Зачем он это сделал? Зачем поцеловал, если всё равно потом отказываться? Зачем смотрел так, будто Антон для него что-то значит? Зачем касался, зачем расстёгивал рубашку, зачем звал зайти? Или это правда был просто пьяный бред? Или Антон сам всё придумал, додумал, примерил на себя то, чего не было? Он вспомнил глаза Арсения на лестнице. Холодные, пустые, с лёгкой насмешкой. И это было больнее всего. Насмешка. Будто Антон — назойливый дурак, который пристаёт с глупостями. В зале зажегся автоматический свет — Яркий, белый, беспощадный. Он осветил пустые тренажёры, зеркала, в которых отражалась его собственная фигура — сгорбленная, потерянная. Антон посмотрел на себя в зеркало. Русые кудри растрепались, глаза зелёные, усталые, с красными прожилками. Кто ты? Что ты делаешь? Зачем тебе это? Ответа не было. Только внутри, под рёбрами, саднило так, будто туда воткнули иглу и забыли вытащить. Он просидел так ещё минут двадцать, пока не пришла уборщица. Женщина в синем халате удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала, прошла к ведру и швабре. Антон поднялся, собрал сумку, вышел. На улице мела позёмка. Снег кружился в свете фонарей, заметал тротуары, лез за воротник. Антон шёл к машине, не чувствуя холода. В голове крутилось одно и то же: «Ничего не значит. Не бери в голову». Он сел в машину, завёл мотор. Долго сидел, глядя, как снег ложится на лобовое стекло и тает под тёплым воздухом из печки. Мысли ворочались тяжело, как валуны. Может, он ошибся? Может, правда показалось? Может, Арсений действительно ничего не помнит, и тот поцелуй — просто плод его воображения, разогретого одиночеством и апатией? Но нет. Он помнил слишком отчётливо. Тепло губ, запах, взгляд перед тем, как дверь закрылась. Это было. Было. А теперь этого как будто не существовало. И Антон остался один на один с тем, что произошло, — с тем, что другой человек просто вычеркнул. Он вытер лицо рукой, выдохнул и выехал с парковки. Дома ждала Ира, ждал ужин, ждала обычная серая жизнь. И впервые Антон подумал, что, возможно, эта жизнь — единственное, что у него есть. А всё остальное — миражи, которые только больнее бьют, когда рассеиваются. Но губы всё ещё помнили. И как с этим жить дальше — он не знал. Он уже вообще ничего не понимал.