Red.

Я смотрю, как он ходит по комнате. Собирает вещи. Бросает их обратно. Снова собирает. Красные волосы падают на лицо, он откидывает их нервным движением. И мне всё равно. Правда. Впервые за долгое время мне реально всё равно. Он мечется между шкафом и кроватью, хватает футболки, джинсы, лосины. Красные. Синие. Чёрные. Снова красные. В моей голове пусто. В груди пусто. Во всём теле пустота, как будто меня выпотрошили. А он меня выпотрошил. — Ты будешь молчать? — спрашивает он. — Буду. — Даже не спросишь, почему я ухожу? — Зачем? Я знаю, почему. Я всегда знаю. Он останавливается, смотрит на меня. — И почему? — Потому что я мудак. Потому что я бью тебя. Потому что мы изменяем друг другу. Потому что мы не просыхаем. Потому что ты заслуживаешь нормальной жизни. — А ты не спрашиваешь, чего хочу я? — А чего ты хочешь, Джерард? — Я не знаю, — тихо говорит он. — Вот видишь. Я достаю сигарету и закуриваю. Смотрю, как дым плывёт к потолку, Джерард смотрит на меня. В его взгляде — боль, обида, надежда. Столько всего, что я устаю это разбирать. Я и не хочу. У меня тоже самое. — Ты даже не попытаешься меня остановить? — Нет. — Совсем? — А смысл? Ты всё равно уйдёшь. Или сегодня, или завтра, или через месяц. Мы оба знаем, чем это кончится. — Чем же? — Тем, что ты уйдёшь. Или я тебя убью, или ты меня. Он бросает сумку на пол, подходит ко мне, садится рядом. Я чувствую его запах. Моё, но уже чужое. — Фрэнк, — говорит он тихо. — Скажи мне что-нибудь. — Что? — Что я для тебя? Кто я? — Не знаю, — говорю я честно. — Я правда не знаю, Джерард. Ты был красным пятном в моей жизни. Ты был сексом. Ты был скандалами. Ты был кровью. Но кто ты на самом деле? Я не знаю. — Ты и не узнавал. — Ты и не давал. — Ты и не спрашивал. — Ты и не рассказывал. Мы молчим. Он берёт мою руку, смотрит на шрамы на руках. — Я люблю тебя, — говорит он. — Я знаю. — А ты меня? — Тоже знаю. — Не этого ответа я ждал. — Уходишь? — Ухожу. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Я киваю. Красивый... Даже сейчас, с красными от слёз глазами — красивый. Мой красный свет светофора. Моя смерть. Моя любовь. — Уходи, если хочешь, — говорю я. — Если хочешь — останься. Мне всё равно. Я так заебался, Джерард, правда. Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом встаёт, идёт к сумке, но не берёт её. Садится на кровать рядом со мной и молчит. Я молчу. Потом он снова встаёт. Подходит к шкафу, достаёт ещё одну футболку. Смотрит на неё. Кладёт обратно. Достаёт снова. Комкает в руках. Потом резко швыряет на пол. — Блять, — шепчет он. Я не двигаюсь. Смотрю, как он мечется снова, у меня кружится от него голова. Берёт сумку, закидывает на плечо, идёт к двери, останавливается. Смотрит на ручку. Потом оборачивается. На меня. На кровать. На меня снова. Он делает шаг обратно. Ставит сумку на пол. Садится на край кровати, спиной ко мне. Сидит так минуту. Потом резко встаёт, опять хватает сумку и выходит в коридор. Я слышу, как он открывает входную дверь. Но не слышу, чтобы она закрылась. Тишина. Секунда. Две. Пять. Шаги обратно. Он возвращается в комнату. — Ну что? — шепчет он. Я молчу. Чувствую его руку на своей голове, он гладит мои волосы. — Прощай, мудак, теперь навсегда, — сказал он. Это было последним, что я от него услышал. Его рука исчезает. Голоса больше нет. Шаги. Дверь. Щелчок замка. Дверь закрылась. Смотрю на дверь, жду. Она не открывается снова. Он не возвращается. На столе стоит кружка, разумеется красного цвета, его любимая. Почему он ее не забрал? Кружка падает на пол. Осколки разлетаются во все стороны. Так привычно... Я смотрю на красные кусочки керамики на полу. Потом опускаюсь на колени и начинаю собирать их голыми руками. Осколки режут ладони. Кровь капает на пол. Красное на красном. Боль есть. Значит, я ещё жив. А его нет. Но я остался с этим дурацким вопросом, который теперь будет сниться каждую ночь: А что, если бы я его окликнул?