Иной сценарий

Июль ворвался в город душным, липким маревом, которое, казалось, просачивалось сквозь закрытые окна и оседало на мебели серым слоем апатии. В их съемной квартире это ощущалось особенно остро. Если раньше, в стенах Цирка или в первые недели бегства, каждый шорох за дверью заставлял их сердца биться в унисон, то теперь тишина между ними стала плотной, как вата. Она больше не защищала — она душила. Кристина поймала себя на том, что всё чаще задерживается на работе. Бухгалтерия с её бесконечными сверками и сухими цифрами стала для неё своего рода медитацией. Там всё было понятно: активы, пассивы, баланс. В её личной жизни баланс давно ушел в глубокий минус. Она возвращалась домой медленно, разглядывая витрины магазинов и счастливых людей на террасах кафе, лишь бы оттянуть момент, когда нужно будет повернуть ключ в замке и войти в их «семейную» гавань. Феликс же окончательно превратился в цифровую тень. Он почти перестал выходить из комнаты, даже чтобы пообедать. Его график сместился: он засыпал на рассвете, когда Кристина только начинала гладить блузку, и просыпался к середине дня, когда она уже тонула в отчетах. Они стали соседями, которые делят одну кровать в разные смены. Его «куриное филе», как метко окрестила его Рита, стало еще более пресным. Исчезли даже едкие шутки — Феликс просто экономил энергию, расходуя её только на код. Вечер пятницы обещал быть таким же, как и десятки предыдущих. Кристина зашла в квартиру, чувствуя, как взмокшая от жары спина неприятно липнет к ткани рубашки. В прихожей стоял стойкий запах несвежего кофе и какой-то затхлости — окна не открывались весь день, потому что Феликс ненавидел уличный шум. Она прошла на кухню и замерла. На столе громоздилась гора грязной посуды: тарелки с засохшими остатками яичницы, три кружки с темными кольцами на дне и липкое пятно от пролитого сока, на котором уже начали пировать те самые дрозофилы, о которых Феликс когда-то шутил. — Феликс! — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты можешь выйти на минуту? В ответ — только мерный, сухой стрекот клавиш из комнаты. Кристина закрыла глаза, считая до десяти. Внутри неё что-то медленно, но верно начинало закипать. Это не была резкая ярость, это было накопленное за недели раздражение, которое наконец нашло выход. Она прошла в комнату и, не говоря ни слова, резким движением опустила наушники на шею. Феликс вздрогнул, его рука дернулась, и на мониторе промелькнула ошибка компиляции. Он медленно повернул голову, и посмотрел на неё взглядом, в котором не было ни капли узнавания — только холодная досада за прерванный процесс. — Крис, ты что творишь? У меня сервер упал, я пытаюсь поднять базу... — Плевать я хотела на твой сервер, Феликс, — голос Кристины дрожал. — Зайди на кухню. Посмотри, во что ты превратил это место. Я прихожу с работы, где пашу по девять часов, и хочу просто выпить чаю в чистоте. А вместо этого я вижу твой свинарник. Феликс тяжело вздохнул, снимая второй наушник и кладя его на стол. — Опять тарелки? Кристина, ты серьезно? Мы свободны, у нас есть деньги, мы можем хоть завтра нанять клининг. Тебе не кажется, что ты раздуваешь драму из ничего? Тебе просто скучно, и ты ищешь повод сорваться. — Мне не скучно! — сорвалась она на крик, и этот звук показался ей самой оглушительным в их мертвой квартире. — Мне тошно! Мне тошно смотреть на то, как ты медленно превращаешься в часть этого кресла. Где тот парень, который ставил всё и вся на уши? Где тот Феликс, который рисковал, чтобы вытащить нас? Ты стал... ты правда стал никаким. Ты просто функция, которая перерабатывает кофе в код. Феликс медленно встал. Он был выше Кристины на голову, если не больше, и сейчас его тень, отбрасываемая монитором, казалась огромной и зловещей. — Функция? — переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время прорезался металл. — А ты кто? Ты — ходячий калькулятор. Ты так хотела «нормальности», Крис, что сама не заметила, как стала слишком «нормальной». Твои разговоры — это цены на продукты и сплетни из бухгалтерии. Ты больше не та искра, которая заставляла меня двигаться. Ты — обуза, которая вечно чем-то недовольна. — Обуза? — Кристина задохнулась от возмущения. — Я содержу этот дом в порядке, я пытаюсь сохранить то, что у нас осталось! А осталось у нас только вранье самим себе! — Да ничего у нас не осталось! — рявкнул Феликс, ударив ладонью по столу так, что мониторы качнулись. — Мы были нужны друг другу, пока за нами гнались. Мы были «героями», потому что у нас не было выбора! А теперь выбора — завались, и оказалось, что без страха смерти мы — просто двое чужих людей, которым не о чем говорить. Ты смотришь на меня и видишь свои травмы. Я смотрю на тебя и вижу ту девчонку, которую мне приходилось тащить на себе. Мне надоело быть твоим спасательным кругом, Кристина! Я хочу просто жить, чтобы меня никто не трогал! Кристина стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как её мир, такой аккуратно выстроенный из отчетов и блузок, рассыпается в прах. — Значит, я для тебя — просто напоминание о боли? — тихо спросила она, и слезы наконец брызнули из глаз. — Всё это время... ты меня не любил, ты просто меня спасал? — Я любил ту Кристину, которая умела бороться, — Феликс снова сел, отворачиваясь к экрану. — А эта Кристина, которая истерит из-за немытой сковородки, мне глубоко безразлична. Уходи, Крис. Мне нужно работать. Это было хуже, чем если бы он её ударил. Это было полное, абсолютное равнодушие, прикрытое остатками былого раздражения. Кристина развернулась и выбежала из комнаты, едва не врезавшись в косяк. Она бросилась на кухню, схватила ту самую грязную сковородку и с силой швырнула её в раковину. Металлический грохот заполнил всю квартиру, но из комнаты Феликса не донеслось ни звука. Снова начался стрекот клавиш. Она опустилась на пол прямо там, среди грязной посуды и липких пятен, и разрыдалась. Она плакала по той «семейке идиотиков», которой больше не существовало. По Але, Дейзи и Агате, которые были мудрее и сразу разъехались. По Рите, которая нашла в себе силы жить ярко, несмотря ни на что. Но больше всего она плакала по самой себе — по той девочке, которая думала, что паспорт и тихая квартира — это и есть счастье. Феликс в соседней комнате смотрел на строчки кода, которые расплывались перед глазами. Он понимал, что наговорил лишнего, что ударил по самому больному. Но внутри него не было раскаяния. Было только облегчение от того, что нарыв наконец прорвался. Он больше не хотел притворяться. Ему было тесно в этой любви, которая требовала постоянного присутствия, внимания и «нормальности». Ему было проще быть одному.