Апостол

Дождь в Дижоне не прекращался. Он моросил, накрапывал, лил — словно проверял людей на прочность, заставляя вжимать голову в плечи и ускорять шаг. Для охоты такая погода была подарком: меньше свидетелей, меньше случайных прохожих, меньше вопросов. Для души — наказанием. Серое небо давило на плечи, вода стекала по стёклам машин, как слёзы по щекам, и город утопал в этой влажной, промозглой тоске, которая пробирается внутрь быстрее, чем холод. Аллан сидел в машине, припаркованной у парка, и смотрел на карту города, разложенную на коленях. Линии улиц сплетались в паутину, в которой где-то пряталась истина. Роб курил, приоткрыв окно, выпуская дым в серую пелену — сигарета за сигаретой, потому что нервы уже не держали. Дерек на заднем сиденье перебирал патроны, проверяя каждый — серебро, серебро, осиновые болты, снова серебро. Пальцы пацана дрожали, но он старался не показывать вида. — Так, — Аллан ткнул пальцем в карту. — Есть три района, где информатор видел активность. Старый квартал у собора, портовые склады и вот эта улица, — он постучал по квадратику домов, — с ночными клубами. — Разделимся? — Роб выбросил окурок в лужу. — Нет. Идём вместе. Склады — там должно быть сыро, темно, упыри любят такие места. С них и начнём. Склады встретили их запахом гнилой рыбы и крысиного помета. Вонь была такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Аллан шёл первым, арбалет на изготовку, шаги бесшумные, как у кота. Роб за ним, Дерек замыкал, стараясь дышать через раз — тошнота подступала к горлу, но он держался. Первого они нашли у старого контейнера. Молодой, обращённый недавно, судя по тому, как жадно он впивался в горло бездомного. Аллан выстрелил без предупреждения — болт вошёл твари в ногу, пригвоздив к ржавому металлу. Вампир заорал, бросил жертву, забился, пытаясь выдернуть древко. — Тихо, — Аллан подошёл, наставил пистолет на голову. — Будешь орать — прострелю вторую ногу. Будешь молчать — прострелю третью. А третьей у тебя нет, но я найду, чем заменить. Вампир смотрел на него белыми от ужаса глазами. — Апостол, — сказал Аллан. — Где его искать? — Я не... я не знаю никакого... Выстрел. Второе колено разлетелось в клочья. — Сука! — тварь забилась, заскребла по бетону. — Я правда не знаю! Я мелкий, я только кровь пью, меня не посвящают! — Кто посвящает? — Старшие! В кабаке на Рю Бербизе, там собираются, там говорят! Аллан кивнул. Выстрелил в голову. — Следующий. Кабак на Рю Бербизе оказался подвальчиком с вывеской «У Жана», где днём подавали дешёвое вино забулдыгам, а ночью... ночью приходили другие гости. Аллан вошёл один, оставив Роба и Дерека у чёрного хода. Внутри было накурено, горели свечи, за столиками сидели бледные лица с красными глазами. На Аллана посмотрели с ленивым интересом — человек, заблудился что ли? — Закрыто, — сказал бармен, здоровенный детина с наколками на руках. — Я на минуту, — Аллан подошёл к стойке, положил на неё пистолет. — Мне нужна информация про Апостола. В зале стало тихо. Тишина — та, которая бывает перед бурей. Та, что сжимается в пружину и ждёт, когда сорвётся курок. — Ты кто такой? — бармен напрягся, рука потянулась под стойку. — Я тот, кто задаёт вопросы, — Аллан выстрелил бармену в ногу, даже не целясь. Тот рухнул, заорал, и в ту же секунду вампиры за столиками вскочили, зашипели, кто-то начал превращаться в туман, кто-то в тень. — Сидеть! — рявкнул Аллан, и в руке у него появилась фляга со святой водой. — Кто дёрнется — получит заряд серебра и святой душ. Мне нужно только услышать от кого-то из вас правду. Остальные — трупы. Вампиры замерли. Посмотрели друг на друга. Туман сгустился обратно в человека, тень обрела плоть. — Никто не скажет, — прошипела женщина в углу, с крашеными рыжими волосами и длинными когтями. — Апостол узнает — всех убьёт. — А я убью сейчас, — Аллан перевёл пистолет на неё. — Выбирайте. Быстро или медленно. — В Дижоне есть место, — вдруг заговорил парень в дальнем углу, молодой, испуганный, с глазами, полными ужаса. — Кабаре «Au revoir». Для богатых. Для знати. Там... там говорят, он бывает. — Заткнись! — заорал бармен с пола, но Аллан снова навёл на него оружие. — Кто он? Апостол? — Не знаю, — парень затрясся. — Клянусь, не знаю! Я только слышал, что в «Au revoir» заправляет кто-то важный. Кого боятся. Кого называют Апостолом. Больше ничего! — Адрес. — На Рю де Форж! Аллан кивнул, убрал пистолет. Посмотрел на застывших вампиров. — Живите, — сказал он и вышел, оставив за спиной тишину и запах страха. На улице его ждали Роб и Дерек. Дерек был бледный, но держался. Роб курил, прислонившись к стене. — Ну? — Есть адрес, — Аллан сел в машину. — Кабаре «Au revoir». Сегодня ночью идём. — Погоди, командир. То есть этот хрен, который запретил вампирам с тобой разговаривать, который для упырей страшнее смерти, который Апостол, блядь, церковный святоша с пафосным именем — у него бордель? — Кабаре, — поправил Дерек. — Кабаре, бордель — какая нахуй разница?! — Роб всплеснул руками. — Ты понимаешь, что тут логика хромает на обе ноги? Апостол — и бордель! Он что, там причащает клиентов перед тем, как они на девочек пойдут? Исповеди принимает? «Прости, владыка, ибо переспал я с тремя сразу»? Аллан усмехнулся. Коротко, без веселья. — Да ну нахер, — хмыкнул Роб. — Апостол-сутенёр. Я теперь всё видел. Можно домой. — Домой поедешь, когда я скажу, а пока собирайся. Сегодня идём в гости. — В кабаре? — Дерек подал голос. — Я... я никогда не был в кабаре. — Я тоже, — Роб хлопнул его по плечу. — Но, судя по рассказам, там раздеваются. И поют. Или сначала раздеваются, потом поют? Командир, какая у них программа? — Узнаем, — Аллан пошёл к машине. — Выезжаем через час. Привести себя в порядок, побриться, одеться прилично. Мы не охотники сегодня. Мы гости. Богатые гости, которые ищут острых ощущений. Роб хмыкнул, почесал щетину. — Богатые гости. А деньги у нас есть? — Есть, — Аллан похлопал по внутреннему карману куртки. — Наши любезные информаторы... поделились. Хватит на вход и на выпивку. — А на девочек? — ухмыльнулся Роб. Аллан посмотрел на него. Долго. Роб ухмыляться перестал. — Ладно-ладно, командир. Будем по-пуритански. Только смотрим, не трогаем. Через час они стояли у дверей «Au revoir». Кабаре размещалось в старом особняке с лепниной и колоннами, свет из окон лился тёплый, золотистый, как мёд, как обещание, как ложь. Вывеска светилась неоном — изящная надпись с завитушками, обещающая внутри покой, роскошь и грех. — Вы только гляньте, — Роб присвистнул. — Прямо как в старом Париже. Буржуи, блять. Дерек смотрел на дверь круглыми глазами. На нём был пиджак, великоватый в плечах, но Аллан сказал — сойдёт. Сам Аллан надел тёмную рубашку, пиджак, под которым угадывалась кобура. — Запомните, — сказал он тихо, перед тем как толкнуть дверь. — Мы — бизнесмены из Лиона. Приехали по делам, решили расслабиться. Дерек, ты мой племянник. Первый раз в приличном заведении. Роб — мой партнёр. Вопросы? — Сколько нам лет? — спросил Роб. — Столько, сколько скажешь. Ты просто богатый. Очень богатый. И очень скучающий. Роб кивнул, расправил плечи, принял вид человека, которому принадлежит половина Лиона. — Пошли, племяш, — он подтолкнул Дерека в спину. Дверь открылась. Внутри оказалось красиво. Дорого. Мрамор, бархат, хрусталь. На сцене женщина в перьях пела что-то французское, томное, тягучее, как патока. За столиками сидели люди — или не люди, поди разбери, — пили шампанское, смеялись, хлопали. Воздух пах духами, деньгами и чем-то ещё, сладковатым, чуть приторным. Кровью. Смертью. Грехом, прикрытым шиком. — За мной, — одними губами сказал Аллан. Они прошли к столику в углу, откуда был виден весь зал. Роб заказал шампанское — самое дорогое, сдерживая себя, чтобы не попросить налить кружку светлого нефильтрованного. Официант — бледный, с красными глазами — принял заказ без тени удивления. — Тут все свои, — шепнул Роб, когда официант отошёл. — Ни одного человека, кроме нас. — Значит, мы на месте, — кивнул Аллан. — Слушайте. Смотрите. Ждите. Они ждали час. Пили шампанское, которое Аллан почти не трогал. Смотрели на сцену, на публику, на то, как официанты скользят между столиками, как женщины в бриллиантах смеются слишком громко, как мужчины в смокингах смотрят слишком пристально. Дерек заметил первым. К столику справа подошёл человек в строгом костюме, наклонился к уху одного из гостей, что-то прошептал. Тот кивнул, встал и ушёл в сторону лестницы, ведущей наверх. — Туда уходят важные люди, — тихо сказал Дерек. — Наверху, наверное, кабинеты. Аллан кивнул. — Ждём. Через полчаса к их столику подошёл метрдотель — высокий, худой, с идеальным пробором и глазами-льдинками. — Господа наслаждаются вечером? — голос вкрадчивый, как шелест змеи по песку. — Наслаждаемся, — кивнул Роб, изображая скучающего богача. — Хорошо у вас. Уютно. Но мы слышали, что держатель заведения сегодня здесь. Метрдотель улыбнулся. Улыбка у него была нехорошая. — И кого же конкретно вы ищете? Извольте поинтересоваться... — Апостола, — сказал Аллан. Тишина повисла на секунду. Метрдотель замер. Взгляд его стал острым, как бритва. — Простите? — Апостола, — повторил Аллан спокойно. — Мы слышали, он здесь бывает. Хотим передать привет от старых друзей. Метрдотель смотрел на него долго. Потом улыбнулся снова — натянуто. — Апостол сейчас занят. Разговаривает в кабинете. Но если вы подождёте... я могу передать, что его спрашивают. — Передайте, — Аллан откинулся на спинку стула. Метрдотель дёрнулся. Совсем чуть-чуть. И исчез. Роб переглянулся с Дереком. — Командир, — выдохнул Роб. — Ты уверен? — Уверен, — Аллан положил руку под пиджак, на кобуру. — Хватит прятаться. Шаги послышались не сразу. Сначала был смех. Тот самый смех, который Аллан не слышал двадцать лет, но который врезался в память так глубоко, что никакое время не вытравило. Звонкий, нежный, с хрипотцой — смех человека, который только что рассказал удачную шутку и сам же ей наслаждается. Смех, который когда-то был для Аллана музыкой, а теперь резанул по сердцу, как нож. Аллан замер. Рука на кобуре перестала принадлежать ему. Всё тело перестало принадлежать ему. Остался только слух — ловить этот смех, узнавать каждую ноту, каждую интонацию. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Нина, это вообще-то мой коронный анекдот! — голос доносился из-за тяжелого бархатного полога, которым был завешен проход наверх. — Она прошла Афганскую войну, имя Ибрагим вам о чем-нибудь говорит, ну смешно же! Снова смех. И женский — тихий, вежливый, явно подыгрывающий. — Ты же в курсе, что смешно только тебе, когда ты рассказываешь его после того, как истерил полчаса из-за того, что не можешь подстричься? Полог распахнулся. Аллан смотрел и не верил глазам. Потому что это был Он. Тот самый. Из воспоминаний. Из снов. Из той проклятой недели, которая осталась недосказанной. Из двадцати лет боли, которая теперь оказалась бессмысленной. Он вышел из-за полога в шикарном костюме — темно-синем, идеально сидящем, с запонками, которые ловили свет и вспыхивали искрами. Черные волосы, те же самые, густые, шелковистые, прямые, рассыпались на плечах. Смуглый по вампирским меркам. Осанка — как у аристократа, как у того, кто привык, что мир ложится к ногам. Под руку Его держала высокая девушка. Тоже в костюме, но более строгом, закрытом, почти деловом. Спутница, помощница, телохранитель — поди разбери. Но явно не человек. Аллан смотрел на Него и чувствовал, как внутри разрывается что-то, что он считал давно зажившим. Двадцать лет. Двадцать лет он носил в себе эту боль, эту пустоту, это незаконченное слово. Двадцать лет он убивал тварей, думая, что мстит за мёртвого. А мёртвый стоял в двух шагах и смеялся. Он поднял глаза. И встретился взглядом с Алланом. Секунда. Одна единственная секунда, за которую мир успел схлопнуться до размеров точки и снова разорваться на миллион осколков. Глаза у Него были не медовые. Нет. Медовые Аллан помнил до сих пор — тёплые, с золотыми искрами, в которых хотелось утонуть, в которых хотелось жить, в которых он видел своё будущее. Эти глаза были алыми. Красными, как кровь, как закат, как сам грех. Как цвет боли, которая длится вечность. И в этих глазах мелькнуло что-то. Узнавание. И страх. И такая боль, от которой у Аллана перехватило дыхание. Он побледнел. Сильнее, чем может побледнеть вампир — до синевы, до прозрачности, до состояния, когда кажется, что сейчас рассыплется пеплом прямо здесь, на глазах у всех. Рука Его, сжимавшая локоть спутницы, дрогнула, пальцы разжались, сжались снова, вцепились в ткань её пиджака, будто ища опору, будто без этой опоры Он упадёт. Девушка покосилась на Него с тревогой. Смех испарился. Лицо стало напряжённым, дёрганым, будто под кожей бился ток. Он отвёл взгляд — резко, будто обжёгся, будто смотреть на Аллана было физически больно. — Что-то не так? — тихо спросила девушка, но Он только мотнул головой. Дёргано, нервно, не в такт. Подозвал охрану движением — едва заметным, но Его поняли сразу. Двое амбалов в чёрном отделились от стен и направились к столику. — Проводите господ к выходу, — голос Его был ровным, холодным, чуть хриплым. Но в этом голосе дрожала такая едва уловимая нотка, что Аллан услышал её за километр. — Они, кажется, ошиблись адресом. Аллан смотрел. Просто смотрел, не в силах пошевелиться. В груди горело, давило, рвалось наружу. Хотелось закричать, броситься к нему, схватить за эти проклятые лацканы и трясти, пока не рассыплется. Хотелось упасть на колени. Хотелось умереть прямо здесь, потому что двадцать лет жизни оказались ложью. Рядом замер Роб, открыв рот, и Дерек побелел так, что веснушки проступили чёрными точками. Охрана приближалась. Метрдотель стоял у лестницы с каменным лицом. В зале воцарилась та особенная тишина, когда все чувствуют: что-то идёт не так. А Он уже разворачивался, чтобы уйти обратно за полог, скрыться, исчезнуть, как исчезал все эти годы. Движения Его были дёргаными, почти паническими — Он споткнулся на ровном месте, чуть не упал, девушка подхватила Его под локоть. — Данис, — сказал Аллан. Одно слово. Имя. Прошептанное так тихо, что, казалось, его никто не услышит. Но Он услышал. Замер на полушаге. Не обернулся — но замер. Спина напряглась, плечи поднялись, будто Он готовился к удару. По спине Его пробежала дрожь — Аллан видел, как дёрнулась ткань пиджака. Девушка рядом с Ним нахмурилась. Охрана прибавила шаг. — Уведите их, — повторил Он. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Аллан услышал. И в этом дрожании было столько боли, столько ужаса, столько отчаяния, что у Аллана сердце остановилось снова. — Немедленно. Он скрылся за пологом. Девушка за Ним — но перед тем, как исчезнуть, обернулась, посмотрела на Аллана долгим, изучающим взглядом. Запомнила. Охрана взяла охотников в кольцо. Дерек дёрнулся — резко, по-щенячьи отчаянно, рука потянулась к арбалету, который он прятал под длинным пальто. Глаза у пацана горели безумной решимостью. — Командир, они уходят! Надо... — Стоять, — голос Аллана был тихим, но таким, что Дерек замер на полуслове. — Но командир! — Дерек смотрел на него с мольбой. — Он же там! Он... — Я сказал — стоять, — повторил Аллан. Роб положил руку Дереку на плечо, сжал, останавливая. — Не надо, пацан, — сказал он тихо. — Не сейчас. Охрана напирала. Аллан поднялся, поправил пиджак. Посмотрел на бархат, за которым только что исчезло всё, что он искал двадцать лет. Грудь сдавило так, что дышать стало невозможно. — Мы уйдём, — сказал он тихо. Голос сел в хрип, в шёпот, в ничто. Охрана проводила их до дверей. На улице моросил дождь, холодный, противный, въедливый — из тех, что пробираются под воротник, текут за шиворот, выматывают душу быстрее, чем любой ливень. Роб выдохнул, прислонился к стене, закурил трясущимися руками. Дерек стоял рядом, мелко дрожа — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от бессильной ярости. Аллан замер в двух шагах от двери. Стоял под дождём, смотрел на закрывшуюся дверь и не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме разрывающей грудь пустоты. Роб затянулся, выдохнул дым в серое небо. Помолчал секунду, собираясь с мыслями. Потом не выдержал: — Командир, какого хера? — голос хриплый, злой, растерянный. — Ты чего стоял как истукан? Это же он! Этот именитый Апостол, эта тварь, которая... Ты чего не стрелял? Ты чего вообще? — Я же мог выстрелить, зачем вы меня остановили?! — включился Дерек. Он явно не понимал всего происходящего, но готов был рваться в бой, будто защищал честь своей школьной футбольной команды перед соперниками. Аллан молчал. Смотрел на дверь. Он прислонился к стене, пряча дрожащие руки в карманы, и скатился по ней, садясь прямо на мокрую землю. — Аллан! — Роб шагнул к нему, схватил за плечо. — Ты меня слышишь? Ты чего застыл? У тебя был шанс, а ты... Аллан поднял на него глаза. Пустые, мокрые, страшные. — Данис, — сказал он. Одно имя. Снова. Роб замер. Рука его на плече Аллана дрогнула, ослабла, упала. — Что? — Данис, — повторил Аллан. Губы не слушались, язык ворочался с трудом, будто слова приходилось выдирать из груди клещами. — Его зовут Данис. Двадцать лет назад. Париж. Особняк на Сент-Оноре. День выдался серый, но сухой — редкая удача для осени. Аллан затягивал ремни на арбалете, проверял обоймы, раскладывал по карманам серебряные пули. Обычная работа. Рядовое гнездо. Информатор сказал: пяток упырей, нестарых, неопасных. Зачистить — и к вечеру можно будет расслабиться. Данис стоял рядом, прислонившись к машине, и смотрел на особняк. Он был красив в этом свете — сером, ровном, безжалостном к любым другим, но к нему милостивом. Черные волосы собраны в хвост, под курткой угадывался любимый "глок", на губах — задумчивая полуулыбка. — Аллан, — позвал он. Голос был странным — каким-то другим. Не тем, каким он обычно говорил об охоте. — М? — Надо вечером поговорить. Дело есть. Аллан поднял голову от снаряжения. Взглянул на него. Данис смотрел куда-то в сторону, на фасад особняка, на облетевшие листья у крыльца. — О чем? — Вечером скажу, — Данис улыбнулся той своей улыбкой, от которой у Аллана всегда ёкало сердце. — Не сейчас. Вечером. Обещай, что никуда не денешься. — Никуда я не денусь, — ответил Аллан. И подумал: может, сегодня? Может, сегодня он наконец решится? Может, это тот самый вечер? — Я пойду разведаю, — Данис кивнул на особняк. — Ты пока собирайся, я быстро. Внутрь не лезу, только по периметру пройдусь. Аллан нахмурился. — Один? Давай вместе. — Аллан, там пять тощих упырей, которые от одной святой воды разбегутся, — Данис закатил глаза. — Я разведаю, ты соберёшься, потом вместе зачистим. Всё по плану. Не дёргайся. Он хлопнул Аллана по плечу — коротко, тепло, будто обещая что-то большее — и пошёл к особняку. Лёгкой походкой, почти вприпрыжку, как ходил всегда. Уверенный в себе. Красивый. Живой. Аллан смотрел ему вслед и думал: вечером. Вечером он скажет. Я тоже скажу. Мы оба скажем. Он вернулся к машине, достал арбалет, проверил тетиву. Потом перебрал патроны. Потом зачем-то переложил всё в другую сумку. Потом... Потом он услышал крик. Не сразу понял, что это крик. Слишком далеко, слишком глухо, стены особняка глушили звук. Но что-то внутри, какой-то древний инстинкт, заставил его замереть и прислушаться. И тогда он услышал снова. Данис. Аллан побежал. Бросил всё — арбалет, сумки, осторожность. Бежал так, как не бегал никогда в жизни. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, ноги не чувствовали земли. Входная дверь особняка была приоткрыта. Он влетел внутрь, не глядя, не думая, не целясь. И увидел. Зал. Большой, с высокими потолками, с остатками старинной лепнины. Посередине — они. Пятеро. Нет, шестеро. Твари, упыри, вампиры — называй как хочешь. Они стояли полукругом и смотрели вниз. А внизу, на полу, был Данис. Его раздирали. Рвали. Когтями, зубами, руками — эти ублюдки развлекались, убивая его. Не быстро, не милосердно — они наслаждались. Кровь была везде — на паркете, на стенах, на их мордах. Красная, алая, его кровь. Данис ещё был жив. Он смотрел в потолок широко открытыми глазами — теми самыми, медовыми, в которых всегда было тепло и свет. И даже сейчас, в эту секунду, он был красив. До невозможности, до крика, до остановки сердца красив. Окровавленный, разорванный, умирающий — но красивый. Он повернул голову. Увидел Аллана. Губы его шевельнулись. Он хотел что-то сказать. Может, имя. Может, «прости». Может, то самое слово, которое они оба не сказали друг другу. Аллан рванул вперёд. Выстрелил — один, второй, третий. Попал в кого-то, не попал — плевать. Он должен был успеть. Должен был. Твари обернулись. Зашипели. Кто-то бросился на него, и Аллан стрелял, стрелял, стрелял, пока не кончились патроны. Потом достал нож. Потом... Дальше всё было мутно. Как в тумане, как под водой, как в чужом страшном сне. Чьи-то руки схватили его сзади, потащили назад. Он вырывался, орал, бился — его держали. Кто-то кричал ему в ухо: «Поздно! Поздно, слышишь?! Там ещё твари, мы их зачистим, а тебя вытаскиваем!» Другие охотники. Какая-то группа, которая тоже получила наводку на это гнездо. Случайно. В тот же день. В тот же час. Они выволокли его из особняка. Он вырывался, пока не выбился из сил. Потом сидел на земле, глядя на дверь, за которой остался Данис. Он просто сидел и смотрел на свои руки. Руки, которые не успели. Руки, которые его не спасли. Вечером он не пришёл. Вечером Данис должен был поговорить. Но Даниса больше не было.