Воплощение Мглы

      Летоисчисление остановилось на тысяча седьмом году по Солнечному календарю. Мир поблек, погрузившись в уныние. Блеклые дни текли мучительно долго, щемя тоской сердце, а тьма ночи обнажала чистый, первобытный страх.       За окном занимался рассвет, однако для Себастьяна смена дня и ночи происходила незаметно так давно, что не упомнить, обратившись бесконечными бессонными сутками.       Себастьяну был по нраву тот покой, что обрело его сердце в многовековом сне на дне Моря Мглы. Однако теперь он мог был вынужден слоняться по замку неприкаянной душой, терзаемой неутолимым голодом.       Себастьян шел вдоль пустынного коридора, одна сторона которого представляла собой череду арочных проемов выходящих на улицу. Небо было сплошь синим, облака слабо неразличимы. В редких местах встречались серые просветы меж туч. Вероятно, небо вновь будет лить слезы весь день напролет.       Атмосфера внутри замка была такой же безрадостной и угнетающей. Все вокруг было серым. На контрасте с бесцветной обстановкой ярко алела залитая кровью белоснежная рубашка Себастьяна.       Он выпил сразу трех девушек за эту ночь. Они беспомощно бились в его руках, но Себастьян не останавливался, вонзая клыки глубже в их нежную юную плоть. Он равнодушно обескровил их одну за другой, и они обмякли в его руках, мертвенно побледнев и понуро свесив голову с впавшими щеками и широко распахнутыми глазами. Густая кровь текла по его подбородку, пачкая лицо и одежду, но не утоляла его голода.       Сегодня Себастьян покинул демоническую вакханалию раньше, чем она завершилась. Он направлялся в свои покои, но не для того, чтобы погрузиться в самозабвенный сон – он был нужен всадникам для восстановления только в те тяжелые времена, когда по тем или иным причинам не было пищи. По ле плотного ужина, напротив, энергия била ключом, и укрыться в беспамятстве для Себастьяна было непозволительной роскошью.       Когда Себастьян услышал, как неподалеку женский голос ласково напевал нежную мелодию, ноги сами понесли его туда.       Себастьян был превосходным охотником – лучшим среди всадников. Себастьян умел двигаться бесшумно и скрытно, его реакция была невероятно быстрой, а выпады – точны и смертоносны. Этот демон мог с закрытыми глазами схватить за горло змею и клинком пригвоздить муху к стене. Если Себастьян выбирал кого-то своей жертвой, тот был обречен.       Себастьян замер, слушая незамысловатый мотив за стеной. Это была колыбельная. Женский голос был таким теплым и умиротворяющим, что смог немного успокоить даже буйное сердце демона.       Он аккуратно приоткрыл дверь. Посреди покоев спиной к нему стояла Ерсэль и не туго шнуровала корсет, чтобы не доставлять дискомфорта своему округлившемуся животу. Это утро подарило ей миг спокойствия, потому она решила:       – Сходим к папе?       Как только она вознамерилась обернуться, Себастьян тут же скрылся.       Он не мог показаться ей в таком виде, будучи весь залитым кровью.       Несмотря на то, что покои Ерсэль более не были королевскими, став небольшими и скромными, они все еще были ее личными. Ерсэль спала в собственной кровати, в отличие от других слуг, которым полагалось лишь несколько часов отдыха, где и когда придется. Кроме того, Ерсэль обладала особым статусом – никто, кроме Данте, не смел к ней прикасаться.       Владыка не знал жалости и, к несчастью, обладал бурной фантазией. Данте насиловал ее. Физически и морально.       Он истязал ее. Все тело Ерсэль было покрыто синяками, кровоподтеками и укусами. Данте ломал ее, заставляя Ерсэль порой сомневаться в своем восприятии и уме. У Ерсэль начались панические атаки.       Она подскакивала на постели посреди ночи и задыхалась. Вглядываясь во тьму комнаты, она видела пару багряных глаз. Данте смог внушить ей, что он повсюду. И только огонь свечи в дрожащих руках мог развеять эту ночную химеру.       Данте с жестоким азартом играл с асфиксией Ерсэль.       В любой момент она могла почувствовать то сдавливающее ощущение пальцев на горле, когда отчаянно борешься за каждый глоток воздуха. То ощущение, когда перед глазами все плывет и темнеет, а потом наступают легкость и эйфория, пробирающие до жути. То ощущение, когда себе не принадлежишь, будто сторонний наблюдатель, когда сознание далеко и отторгает собственное тело. Ерсэль все видела, все чувствовала, но грань реальности и удушливого бреда становилась размытее день ото дня.       Ерсэль теряла себя, но четко знала это нависающее над ней лицо с белоснежной ухмылкой и двумя клыками.       Обратившая на нее ответный взор бездна поглотила бы Ерсэль, если бы не ребенок, которого она носила под сердцем.       Пусть это далеко не тот мир, который Ерсэль хотела бы показать ему, но она не посмела растоптать едва зародившийся росток. Этот ребенок – драгоценный плод их любви с Адамом. Это заставляло Ерсэль цепляться за жизнь.       Ерсэль никому не показывала своих слез, проглатывая их поглубже. Но однажды Себастьян украдкой видел, как они текли по ее щекам, срываясь с подбородка вниз и растворяясь в чуть покрасневшей от крови воде, которой была наполнена кадка Ерсэль.       Себастьян видел не мало слез, слышал предсмертные крики агонии и, не моргнув глазом, сотни тысяч раз убивал сам. Но полный печали взгляд этой женщины нашел отклик в его очерствевшем сердце. Себастьян слишком часто невзначай следил за Ерсэль, но продолжал не признавать очевидного.       Ерсэль вышла за пределы покоев и направилась по коридору, постоянно воровато оглядываясь. Это место перестало быть для нее домом.       Себастьян невидимой тенью последовал за Ерсэль.       Он не знал, куда она направляется. Тело Адама скормили цепным. От короля людей и костей не осталось, так что о каком-то захоронении останков и речи быть не могло. Однако Ерсэль уверенно петляла по хорошо знакомым коридорам и вскоре остановилась у стены, служившей портретной галереей правителей Западного королевства былых времен.       Стена была увешана картинами, сохранивших сквозь года благородные лики королей, нарисованные лучшими художниками их времен. С недавних пор полотна были порваны или сорваны вовсе, а по центру стены почетно размещен портрет, изображавший Абсолютного Владыку Западного королевства Данте во всем своем великолепии: он был верхом на вороном коне, в одной руке он держал острый меч, в другой – отрубленную голову. На фоне застыла разношерстная армия цепных с разинутыми окровавленными пастями.       Ерсэль прошла мимо гигантской картины, даже не удостоив взглядом, и остановилась напротив другого портрета. Верхняя часть полотна была порезана так, что отогнувшееся полотно закрывало за собой лик изображенного на картине человека.       Ерсэль была лишена последней возможности видеть лицо своего супруга.       Года сотрут Адама из памяти других, но ее сердце всегда будет помнить.       Себастьян наблюдал немую сцену: Ерсэль сделала шаг, упираясь лбом в золотую раму, и замерла так на некоторое время, положив ладонь на живот и опустив дрожащие ресницы.       Потом она пошла обратно.       Скоро Данте захочет ее видеть. Не нужно, чтобы он знал, что Ерсэль приходит сюда, иначе она может лишиться даже этих жалких остатков своего прошлого.       В малом зале заседал совет, состоящий из трех всадников Мглы, наиболее приближенных к владыке.       Первым среди советников был Себастьян. Он был первым сыном Данте и его правой рукой. Себастьяна слушались беспрекословно, он был словом и волей владыки. Второй в совете была Миранда – горячо любимая дочь Данте, которой было дозволено практически все. Она была властной и своенравной, но Данте были по душе ее капризы. Третьим был Байрон. Он был рожден многим позже Себастьяна и Миранды, но заслужил место подле владыки своими военными талантами. В бытность человеком он командовал отрядом. Кроме того, Байрон был высок и широкоплеч, и будучи смертным слыл могучим воином, обладая незаурядной силой, которая после обращения увеличилась многократно.       – Леон доложил об окончании забоя и начале подготовки охотничьих угодий к вашему прибытию, владыка.       Забой людей всадниками Мглы был ничем иным, как забой скота людьми, и регулировался относительно потребностей демонов, а жили они на широкую ногу, не отказывая себе ни в чем.       Королевство было разделено на четыре части. Один раз в несколько месяцев последовательно на каждой территории ответственный за забои демон, носивший имя Леон, с отрядом цепных производил забои: человеческий скот, который отбирался случайным образом, отсортировывался по качеству и распределялся по продовольственным сферам нового Западного королевства.       Первосортных, юношей и девушек в возрасте от двенадцати до двадцати одного года, здоровых и обладающих привлекательной внешностью, отправляли в королевский замок. Там их так же распределяли: кто-то мог стать главным блюдом на одном из раутов демонов, которые Данте устраивал почти ежедневно для своей аристократии; кто-то, если приглянется какому-либо демону, мог стать его личной собственностью, попадая в его полное распоряжение, а кого-то оставляли до лучших времен в качестве прислуги в замке.       Второсортных – тех, что старше, или не прошедших по критериям в первую категорию – отправляли в охотничье угодье. Под него была выбрана одна из деревень, окруженная лесом. Поселение обреченных пристально охранялось низшими демонами. При попытке побега людей ждала мгновенная смерть.       Охотничье угодье было создано исключительно ради развлечения всадников. Только там, а не на улицах городов, было разрешено охотиться, упиваясь своей истинной сущностью. Когда демоны шли на охоту, то резали около половины из находящихся в угодьях людей.       Забои обычно устраивались в преддверии охоты. Попасть в угодья можно было только по приглашению самого Данте. Именно он назначал день охоты и приглашенных гостей. Владыка перенял в демонический мир много человеческих традиций, но извратил на свой лад.       Третьесортных, в число которых автоматически входили преступники, обвиняемые в мятеже или подстрекательстве, отправляли прямиком на корм цепным.       Спокойная мирная жизнь, которую даровал поданным Адам I, оставила этот мир вместе с ним.       – Прекрасная новость. Скоро я назначу дату охоты.       Слушая Байрона, Данте скучающе поигрывал короной, которую не любил носить из-за символа на ней. Владыка наблюдал за тем, как Ерсэль наполняет его кубок. Данте доставляло удовольствие, когда она так или иначе прислуживала ему. И чем унизительнее для экс-королевы, тем лучше.       Ерсэль подошла к Себастьяну и уже наклонила сосуд, но он, не смотря на нее, закрыл ладонью свой кубок. Ерсэль понятливо отошла и продолжила обслуживать двух других всадников.       Байрон увлеченно докладывал о количестве забойного скота и состоянии армии, Себастьян просто смотрел в никуда, дожидаясь окончания совета, Миранда крутила кольца с инкрустированными в них драгоценными камнями на своих тонких изящных пальчиках. Данте не сводил с Ерсэль взгляда, все думая об очередной шалости, и вскоре уголок его губ чуть приподнялся. Эта ухмылка не предвещала ничего хорошего.       – Ваше Величество, попробуйте напиток, который вы подаете своим гостям, – с ядовитой издевкой обратился Данте.       В новом королевстве "Величества" и "Высочества" больше ничего из себя не представляли – лишь грязь из-под его ногтей, пыль под его ногами. Одним словом – скот.       Перебитый Байрон тут же замолчал, подняв взгляд от зачитываемого свитка. Три пары глаз обратились к Ерсэль, за исключением Себастьяна. Он застыл в напряжении, перестав играть пальцами по столу.       Ерсэль была заперта в самом сердце логова хищников и могла только ждать, когда они набросятся на нее. Ерсэль замерла в полудвижении и медленно перевела взгляд на Данте, в уголках глаз которого пряталась лукавая улыбка. Он молча придвинул к Ерсэль свой кубок и сделал пригласительный жест рукой.       Ерсэль подошла и нерешительно заглянула в кубок. Поверхность алой непрозрачной жидкости была ровной, без расходящихся кругов. Тошнотный ком подступил к горлу от одного только запаха, к которому она так и не смогла привыкнуть. Не решаясь поднести кубок к губам, Ерсэль медлила.       – Смелее. Если выпьешь за раз до дна, я позволю тебе стать одной из нас и сесть за наш стол. Благо, есть свободный стул.       Миранда усмехнулась, наблюдая, как одна эмоция на лице Ерсэль сменялась другой, и все же она не решалась вкусить подобный напиток.       Данте всегда был нетерпелив. В голосе послышались стальные нотки:       – Быстрее.       Ерсэль протянула руку с чуть дрожащими пальцами и взялась за ножку кубка. Все внутренности словно скрутило в узел. Закрыв глаза и задержав дыхание, Ерсэль заставила себя сделать большой глоток.       Себастьян поднял взгляд.       Не успела она сделать и трех глотков, как содержимое ее желудка, не вынося дополнительных предупреждений, попросилось наружу.       – Ах ты мерзкая сука!       Под хохот Данте Ерсэль заливисто кашляла, а Миранда, возмущенно подскочив, принялась отряхать свое платье.       – Я убью тебя!       Миранда с горящим яростью взглядом замахнулась на Ерсэль, растопырив пальцы с длинными когтями. Если бы Ерсэль не успела в последний момент повернуть лицо, то могла лишиться глаза. Удар прошелся по касательной. Тем не менее, на щеке появилось четыре царапины, из которых выступила кровь.       Себастьян хотел встать, но Данте усадил его обратно, надавив на плечо, и вмешался, подавляя смех:       – Миранда, достаточно.       Но та не унималась и, обнажив клыки, вновь бросилась на перепуганную Ерсэль, прикрывавшую рукой щеку. Не удержавшись, Себастьян рывком подскочил с места и задержал Миранду.       – Я сказал достаточно! – рявкнул Данте. – Почему я должен сегодня повторять дважды!       Миранде пришлось поумерить пыл. Сопротивление уменьшилось, Себастьян разжал руки, и Миранда, скалясь, нервно высвободилась из его объятий.       Данте сделал глоток из своего кубка. Его кадык поднялся и опустился, и он со стуком поставил кубок на стол, вынеся вердикт:       – На вкус действительно та еще дрянь.       После этого он подошел к Ерсэль, которую буквально колотило от страха. Данте убрал ее руку и провел языком по щеке, заставляя сжаться.       – Ты намного слаще, – с улыбкой сказал он, а после обратился к всадникам. – Совет окончен.       Байрон, скрутив свиток, поднялся с места, поклонился и направился к двери. Миранда, фыркнув, гордо задрала голову и последовала за ним.       Себастьян ушел, не оборачиваясь, но он отчетливо слышал, как тихо пискнула Ерсэль, когда с трескающимся звуком рвущейся плоти клыки Данте вонзились в ее шею, на которой синела крупная незаживающая гематома.

***

      Пусть Себастьяну были не по нраву прогулки по городу, ему нужно было проветриться. Миранда, в свою очередь, любила побаловать себя спонтанным перекусом, так что она часто выбиралась из замка и теперь вновь не упустила возможности, навязавшись с Себастьяном.       – Не понимаю, что владыка нашел в ней.       Улицы столицы не были так многолюдны и оживлены как раньше, однако жизнь продолжалась, сбавив темп и громкость. Люди по-прежнему шли по своим делам, но старались не задерживаться. На улицах престало быть безопасно. Вместо королевской стражи столицу патрулировали цепные. Они не были скрытой угрозой, но что может скрывать под капюшоном идущий рядом прохожий?       Себастьяну даже не нужно было пояснять, о ком говорила Миранда.       – Ревнуешь?       У Миранды дернулся глаз.       – Интересуюсь. Ты ведь тоже к ней неровно дышишь.       Себастьян бросил на нее быстрый взгляд.       – Отчего ты так напряжен? Твой взгляд на нее полон голода и вожделения. Все это заметили.       Миранда пыталась казаться циничной и безразличной, скрывая истинные чувства за ехидством. Себастьян от природы был немногословен и хладнокровен, поэтому никак не отреагировал на провокацию. Миранда хотела продолжить ерничать, бередя свою же рану, но тут их внимание отвлекло оживление в конце улицы.       Стоя посреди переулка, они наблюдали, как между домами шестеро дюжих мужчин несли на своих широких плечах паланкин, покрытый светлой тканью, расписанный золотыми нитями. За ними следовала толпа, заняв всю ширину улицы.       Это была свадебная процессия.       По масштабу было понятно, что союз заключался между далеко не бедствующими семьями, в хорошие времена это был бы праздник, на котором шумно гуляла столица. Песни, танцы, угощения. Как поздравления звучали бы, не умолкая, от приглашенных гостей, а пожелания счастья и долгих лет доносились отовсюду от незнакомцев. Теперь о шумных гуляньях можно было позабыть, однако молодожены не желали отказываться от праздника вовсе.       Жизнь продолжалась. Каждый день мог стать последним, нельзя упустить ни один момент счастья.       Себастьян и Миранда поправили капюшоны, сливаясь с толпой безмятежно радующихся гостей.       Так они дошли до главного Западного храма Ареса, возвышающегося на холме. Пусть вьюны на его колонах подсохли, став блеклыми и хрупкими, а уровень воды в пруду опустился, местами обнажив мели, храм по-прежнему поражал своими размерами и величием.       Паланкин опустили на землю. Первым из него вышел молодой жених, облаченный в светлые одежды, чтобы подать руку своей прекрасной невесте. Несмотря на пасмурную погоду, их сердца были наполнены светом и радостью. Улыбаясь друг другу, они вошли в храм под руку, а за ними проследовали и гости.       Подойдя к алтарю, где их ждал жрец в золотистых одеждах, они с трепетом прочли друг другу клятвы в вечной любви. Но стоило крови капнуть в ритуальную чашу, как по храму эхом разнесся пробирающий до костей женский голос:       – Ах, какой прекрасный запах...       В храме повисла оглушающая тишина. Когда люди решились обернуться, то увидели Миранду, открыто демонстрирующую белоснежные клыки в зловещей улыбке. Церемониальная чаша выпала из рук жреца, со звоном перекатившись по полу.       Тонкая полоска дневного света, проскальзывающая внутрь с улицы, начала сужаться. Прежде, чем Себастьян окончательно затворил массивные двери, Миранда издевательски благословила молодых:       – ...и умерли они в один день.       Когда дверь с грохотом закрылась, все внутри храма погрузилось во тьму с кроваво-алым оттенком.       Вскоре крики утихли. Никому не удалось сбежать.       – Мерзкие люди. Им вообще знакомо такое понятие как преданность? Нашего владыки не было каких-то жалких пятьсот лет, а они уже нашли, кому целовать ноги... Да еще и этому!       Стоя напротив гигантской по величине статуи Ареса, любой чувствовал себя крошечным и ничтожным, но Миранда не относилась к их числу. Пусть она не смогла бы дать отпор ему живому воплощению, разбить величественный монумент во имя Данте Миранде было только в удовольствие.       Она посмотрела на статую сверху вниз. Миранда уперлась в металл обеими руками, и массивная статуя поддалась, покренившись. Падая, монумент разрушил каменную колонну, обвалив потолок, и проломил дальнюю стену. В воздух поднялось облако пыли.       В храм снова проник свет. Теперь было отчетливо видно последствия ужасной резни – огромная лужа крови, множество лиц, на которых застыли муки предсмертной агонии.       Миранда переступила через груду сваленных друг на друга тел и, вытирая губы о мгновенно побагровевший платок, с укором спросила:       – Все никак не наешься?       Себастьян разжал челюсти и ослабил хватку. Невеста в залитом кровью платье рухнула на пол рядом со своим женихом.       Себастьян был опьянен кровью. Его зрачки расширились, дыхание сбилось.       – Твой голод все больше и больше походит на безумие...       Миранда подошла к Себастьяну и положила руку ему на грудь – туда, где бьется сердце, сильный удар которого тут же оттолкнул ее ладонь. Но пальчики Миранды полезли в пространство между двумя пуговицами под рубашку, касаясь его разгоряченного тела. Миранда приподнялась на цыпочках и, смотря в подернутые дымкой бессознательности глаза, сказала:       – Не изводи себя так. Прими реальность. Она – всего лишь развлечение для владыки, и совсем скоро она ему наскучит. Он выпьет ее, а останки сухой плоти скормит цепным... Она никогда не будет твоей, а я... я уже твоя, – томно шептала она, обжигая его висок своим холодным дыханием. – Ты знаешь, я всегда любила тебя. Еще тогда, когда ты был сыном вождя и моим господином, а я – никем. Я испила кровь владыки ради тебя... Никто не владел мной, кроме тебя... Никто, слышишь? Ты мой единственный мужчина в жизни. Я только твоя, Себастьян. Только твоя.       Мочки уха Себастьяна коснулся ее влажный язык, нежную кожу оцарапал клык. От Миранды пахло истомой. Опаленный разум Себастьяна захлестнула волна неконтролируемого желания. Он схватил Миранду и толкнул на опустевший постамент, нагнув спиной к себе.       Под смех Миранды Себастьян с треском разорвал на ней юбку.       Он был голоден. Зверски голоден. Но не ей.