Sub Lucerna Chirurgica

Sitis et fames

—жажда и голод—

— Мам… я спас человека… Ллойд говорит это в подушку, не поднимая головы. Голос выходит глухим, сдавленным и осипшим после ночного крика. Телефон сильно прижат к уху, пальцы сводит от напряжения, но блондин не ослабляет хватку. Секунда тишины на том конце растягивается, и он вдруг ясно понимает, насколько странно это звучит. Вот так, сразу, без вступления, без объяснений, без: «Привет, мам. Как дела?». — Ллойд?.. Голос матери тихий и настороженный. Он слишком хорошо знает её и прекрасно понимает по этой интонации, что она уже готовится к худшему, ещё даже не услышав всей ситуации. — Что случилось? Парень закрывает глаза, сильнее вжимается щекой в подушку. — Ничего… — выдыхает он, и сам понимает, как неубедительно это прозвучало. — Сегодня на смене… остановка была… Слова идут тяжело, как будто каждое из них нужно вытаскивать клещами по отдельности. Он не хочет рассказывать подробно, не хочет мысленно возвращаться туда вновь. — Я зашёл… Ллойд заставляет себя замолчать. Если он сейчас начнёт говорить, то вывалит на бедную женщину всё: как не было пульса, как он давил на грудь, как тряслись руки и ноги, как он рыдал после того, как всё закончилось. — О, Господи... И что? — тихо спрашивает женщина. — Откачал… Голос окончательно ломается. Он чувствует, как в груди опустилось что-то тяжёлое. Парень закрывает лицо рукой, пальцы упираются в лоб, и в следующий момент слёзы начинают идти снова. — Боже… — выдыхает мать на том конце. — Ллойд… ты один был?.. — Нет… потом пришли… но я… сначала… Слова путаются. Он сам не понимает, что именно говорит. — Я думал… что он… Договорить не выходит. Хотя и без того понятно, что он собирался сказать. — Всё хорошо, сыночек, все живы, — мягко говорит она. — Мам… — шепчет блондин, стараясь преодолеть комок в горле. — А если бы я… если бы я не зашёл туда тогда?.. Вопрос вырывается сам, и как только он его произносит, остановиться уже больше не может. — Сынок, всё хорошо, — спокойно отвечает мать. — Я мог просто не услышать! А что, если бы я сделал что-то неправильно? Мам, он умирал... понимаешь? — Всё позади, — ласково говорит она. — Какое счастье, Ллойд! Ты молодец! Её голос, всегда такой мягкий и спокойный, сейчас подрагивает, и это прекрасно слышно. Он слушает, старается дышать ровно, но внутри всё равно неспокойно. Они ещё немного говорят, но Ллойд, на самом деле, не слишком-то вслушивается. Вроде она говорит что-то про «лечь раньше и хорошо кушать». Или нет? Он прощается, кладёт телефон рядом, и в комнате становится тихо. Парень переворачивается на бок, вжимается лицом в подушку и остаётся так лежать, не двигаясь. Как бы блондин ни старался, как бы ни хотел просто лечь и уснуть, не думая ни о чём, мысли снова возвращаются туда. Пальцы на шее, судорожно ищущие пульс, как под ладонями уходила вниз грудная клетка, возвращалась обратно и снова уходила, как в какой-то момент он перестал чувствовать собственные руки. Ллойд сжимает подушку сильнее, пальцы впиваются в ткань, и дыхание снова сбивается. Жизнь и смерть раньше были чем-то абстрактным. Просто словами. Темами для лекций, для разговоров. Вопросы на экзамене по философии. Он мог говорить о них, не чувствуя ничего, кроме необходимости ответить правильно. Примерное понимание, чем они являлись, но это всё раньше оставалось на приличном расстоянии, и никогда он с этим близко не сталкивался. Сегодня это расстояние исчезло полностью. Парень моргает, слёзы скатываются с щёк и тут же впитываются в ткань. Он вжимается ещё сильнее, как будто пытается спрятаться, убежать от самого себя и собственных мыслей. В какой-то момент в памяти всплывает другое. Не палата, не голос дежурного врача. Чужая рука на собственном затылке. Резкое движение и сильный запах одеколона. Пальцы сжимаются сами по себе, собирают наволочку в комок и тянут. Ллойд резко втягивает ртом воздух и сильнее прижимает подушку к себе. Плечи напрягаются, руки обвиваются вокруг неё плотнее, он вжимает её между собой и кроватью, придавливает грудью, животом и всем телом. Этого недостаточно. Этого слишком мало. Он двигается, ищет удобное положение. Нужно ещё сильнее, ещё ближе. Давай же... Лицо уходит глубже в ткань, он медленно проводит по ней щекой, носом, губами. Дыхание сбивается от слёз, пальцы впиваются в ткань. Где-то на краю мелькает короткая мысль о том, что это странно, это неправильно и взрослые люди так не делают. Плевать. Ему нужно сейчас именно это. Ещё. Нужно ещё ближе. Единственные вещи, которые он находит на данный момент, чтобы успокоиться — это давление и тепло. Блондин прижимается сильнее, до боли в рёбрах, и его действительно начинает постепенно отпускать. Как же хочется, чтобы это был не кусок ткани. Хочется вот так же, не думая, не объясняя ничего, просто уткнуться, прижаться к кому-нибудь и знать, что тебя не оттолкнут. Тактильный голод — он такой. Ллойд больше не пытается взять себя в руки и сдержаться. Он не ослабляет хватку и просто остаётся лежать в этом тесном ощущении близости, которого на самом деле нет. Тело само начинает сдаваться. Усталость после бессонной ночи и пережитый стресс дают о себе знать. Всего несколько минут — и парень расслабляется и проваливается в глубокий сон.