Sub Lucerna Chirurgica

Memoria praeteritorum

—воспоминания о прошлом—

— Кай! Он слышит, но не откликается. Стоит перед треснувшим по углам зеркалом в сестринской и проводит гребнем по волосам уже который раз подряд, аккуратно выравнивая пряди, но это не даёт никакого эффекта. Стоит только зачесать одну из них назад, как она тут же возвращается обратно и вновь по-дурацки торчит. — КАЙ! — Сейчас, — протягивает он, не отрываясь от дела. Слышатся тяжёлые, быстрые шаги, и уже через секунду в проёме появляется медсестра. Низкая, крупная, с уставшим лицом и взглядом человека, который слишком долго работает с людьми, чтобы как-то с ними церемониться. — Ёб твою мать! Вот ты где, ну-ка сюда иди! Парень убирает гребень в карман хирургички, вытирает вспотевшие ладони о штаны и выходит. — Ты че там, на свидание собираешься? — фыркает она, разворачиваясь. — Работай давай, а то спрятался тут мне! — Я не прятался. — Ага, конечно. Знаю я вас, лодырей. Кай не отвечает, просто идёт за ней, стараясь держать шаг ровным, не отставать, но и не идти слишком быстро, не задеть плечом стену и случайно не вписаться в косяк. Этот страх выглядеть «непрофессионально» преследует его с первого дня практики. Хотя о каком профессионализме может идти речь... После недели нахождения тут он ясно понял, что все эти аккуратные записи в дневнике практики не имеют никакого отношения к тому, что происходит на самом деле. В тетради аккуратным почерком выведено: ПМ 04 Оказание медицинской помощи, осуществление сестринского ухода и наблюдения за пациентами при заболеваниях и состояниях. Специальность: 34.02.01 Сестринское дело А на деле-то что? «Принеси, подай, иди нахуй, не мешай». Не сказать, что его такой расклад событий не устраивал. Не особо-то он и горел желанием контактировать с людьми. Зачем только в медицину пошёл? Чтобы стать врачом, конечно же. Но никак не выносить утки. Но всё же жаловаться особо не на что. Мой полы, протирай полки, флиртуй с молодыми медсёстрами и пациентками да шагай домой после обеда. Но сейчас было явно что-то другое. Раз эта грозная женщина сама потащила его куда-то. Она обычно просто ворчала, говорила приказным тоном до блеска отмывать процедурную и уходила. А тут сама пришла. Что там интересно такое? — Так, — бросает медсестра, не глядя на Кая. — Сюда вставай. Будешь помогать переносить его, если что. Ты вон какой кабан здоровый, а у меня спина больная. Здоровый? Кто из них ещё здоровый? Восемнадцатилетний парень вообще не мог претендовать на это звание. Мясо на кости есть, но явно не столько, сколько у этой женщины... Неважно. Он останавливается у койки и смотрит на пациента. Мужчина бледный, губы у него пересохли, дыхание учащённое, а на лбу выступил пот. А что именно он должен сделать? Понятно, что ситуация не нормальная, но Кай не знает, что конкретно от него требуется. — Что у вас? Давление? — в палату заходит врач. Мужчина средних лет. Высокий и серьёзный. Кай с ним ни разу не разговаривал. В первый день попытался вежливо поздороваться, узнать, что тут да как, а врач его просто проигнорировал. С тех пор парень клеймил его «зазнавшимся уродом» и больше не пытался говорить вообще. — Высокое, — коротко отвечает медсестра. — Капельницу поставь, вену надо держать, — кивает она в сторону Кая. А Кай вообще не вдупляет, о чём речь. — Я? — он тыкает пальцем в свою же грудь и вопросительно поднимает бровь. — А кто ещё? — медсестра даже не оборачивается на него и отвечает так, как будто это самый идиотский вопрос в её жизни. Он делает неуверенный шаг к койке и случайно задевает стойку с системой ногой. Металл скрипит, ножки гремят о пол, и вся конструкция начинает неумолимо клониться вниз. Он ловит её в последний момент. — Ты че там играешься? — голос медсестры становится ещё строже. — Нет. — Соберись, пожалуйста, — процеживает она сквозь зубы. Соберись. Легко сказать. Он поджимает губы, ставит стойку ровно и наклоняется к пациенту. Лоток стоит на краю кровати, в нём синий жгут, спиртовые салфетки, иглы в упаковке. Всё это Кай видел сотни раз на занятиях и столько же раз практиковался со всем этим на фантомах. Но сейчас, когда эта старая карга вместе с этим зазнайкой стоят над душой, становится совсем не по себе. Парень затягивает жгут, кожа под ним белеет, и постепенно появляется вена. Берёт салфетку, разрывает упаковку и обрабатывает кожу. Нет ни паники, ни страха, только одно желание — покончить с этим как можно быстрее и выглядеть при этом супер-мега-крутым. Выглядеть крутым... Перед кем? Может, перед этой старой, уставшей не то чтобы от пациентов или работы, а скорее от жизни медсестрой? Или перед этим врачом, возомнившим себя не пойми кем, только от вида которого Кая передёргивает? Он не боялся ни её, ни его, скорее глубоко в душе презирал, сохраняя равнодушное лицо во время контакта с ними. Однако сейчас ему нужно было... Нет, ему было жизненно необходимо возвыситься в их глазах, показать, что он может сохранить спокойствие в серьёзных ситуациях. Всё-таки парень хотел стать хирургом, а хирургу важно быть уверенным в своих действиях и спокойным... И, пожалуй, быть «крутым». Игла туго входит в кожу, он вводит её, чувствует, что угол не тот, что что-то не так. Кай понимает, что промахнулся. Пациент едва заметно хмурится. Пиздец. Он шевелит иглой, меняет угол и пробует попасть снова. На этот раз, слава богу, получается. Кровь появляется в канюле, он фиксирует систему пластырем. — Ну, ты всё? — бросает медсестра. Парень отходит на шаг назад. Женщина занимает его место, сама что-то поправляет, крутит колёсико на системе. — В процедурную сходи, шприц десятку принеси. И магний. Он кивает и выходит в коридор, закрывая за собой дверь. — Достала, — шепчет он. Но это неправда. Это не она его достала, а он сам себя. Своей неуверенностью, своей заторможенностью и своей, как он сам это назвал, «криворукостью». Неужели таким должен быть хирург, нет, просто врач или медбрат? Медлительным, сомневающимся в своих действиях? Нет, конечно, нет. Но Кай сейчас именно такой. Хоть он и работает здесь всего неделю, хоть это просто практика, где студент должен буквально практиковать и отрабатывать навыки, которые получил за время учёбы, Каю не нравился такой расклад. Почему на подкорке у него буквально выжжено каждое необходимое действие, но в реальности руки будто не слушают его? Почему у него просто не может получиться всё идеально с первого, мать его, раза? И это ещё долго будет его преследовать. Будет появляться в самых разных ситуациях — перед первым разрезом, перед первым самостоятельным решением, перед любым моментом, где нельзя медлить и нельзя ошибаться. И каждый раз он будет давить это, выжигать, заставлять себя действовать раньше, чем появляется сомнение. Это будет продолжаться, пока он не обрастёт твёрдой коркой, которая, будто щит, отгородит его от любых ошибок. До момента, пока он перестанет ловить на себе взгляды, перестанет ждать одобрения. Перестанет объясняться и оправдываться, и, наконец, перестанет придавать большое значение мыслям о собственном «таланте». К тому времени, когда Кай закончил колледж, поступил в вуз и перешёл к нормальной врачебной практике в хирургии, к работе руками, а не «подай-принеси», эта корка стала буквально металлической. Всё, что остаётся — действие. Кто бы что ни говорил, как бы ни смотрел, он будет просто делать. Отчасти даже не из принципа, а от понимания, что это всё здесь не имеет значения. Кай открывает глаза. В комнате темно, телевизор тихо бубнит. Пульт в руке. Пальцы нажимают кнопки, переключая каналы. Новости, боевик, нелепое комедийное шоу, снова новости. Он не задерживается ни на одном из них. На кой чёрт он вообще это вспомнил? Хирург проводит ладонью по лицу и откидывается на спинку дивана. «Я тогда был совсем как... Ллойд». Та же зажатость в плечах, та же осторожность в движениях. Кай заметил это сразу, потому что слишком хорошо помнит, каково это. Он морщится, переводит взгляд на экран, но не может сосредоточиться. Этот вывод пришёл к нему так же внезапно, как и воспоминания о прошлом. «Всё отделение на ушах стоит из-за него». Кай на секунду сильно сжимает пальцы на пульте и так же быстро расслабляет. Он помнит, как на него смотрели тогда. Помнит это молчаливое раздражение, усталость, отсутствие любой реакции, кроме сухих указаний. Помнит, как никто ничего не говорил, даже когда он научился делать всё правильно. И прекрасно помнит, как именно он тогда себя чувствовал. Он хмурится и закрывает глаза. Кай не из тех, кто жалеет. Не из тех, кто возвращается в прошлое, чтобы что-то там переосмыслить. Всё, что было — прошло, идём дальше. Но сейчас как-то само по себе всплыло это, так называемое, «воспитание», и вывод напрашивался сам. Хирург ведёт себя с этим студентом так же, как вели себя с ним, когда он сам был практикантом. С тем же холодом и твёрдым убеждением, что мягкость — это слабость, а слабость в этой работе неуместна. И при этом он слишком хорошо знает, что за этим стоит. Не слабость, а страх ошибиться. Такой же, какой был когда-то у него. Такой же, который давил Кая изнутри при каждом неверном шаге, который заставил надеть эту «маску» равнодушия ко всему новому. И под этим новым сейчас подразумевался именно Ллойд. Кай медленно выдыхает. Ллойд сегодня через этот страх перешагнул. И это… не укладывается в ту картинку, которую он себе уже выстроил. Кай не любит ошибаться, не только в работе, но и в людях. Не потому что это бьёт по самолюбию, хотя, отчасти, и это тоже, а потому что тогда приходится пересматривать отношение, а он не любит тратить на это время. Но здесь уже поздно делать вид, что ничего не произошло. В той «железной» корке, которой Кай отгородил себя от других, появилась пробоина. И из этой зияющей дыры внутрь самого Кая вдруг полился свет — такой же золотистый, как эти блондинистые волосы... Будто пулей воспоминания о прошлом опыте влетели в неё, приоткрыв Каю новую сторону для обзора. Он видел его. Слышал всё, о чём говорили. Слишком хорошо представил в голове эту до боли знакомую картину. Он не станет говорить об этом вслух. Это не про него и никогда не будет про него, но он уже знает, что в следующий раз не будет смотреть на него как на помеху. И этого, по его мнению, достаточно. Пульт тихо ложится на стеклянный кофейный столик, телевизор продолжает что-то бубнить.