Sub Lucerna Chirurgica

Quod me nutrit, me destruit

—что меня питает, то и разрушает—

Говорят, время лечит. Тому, кто это придумал, Ллойд ещё пару месяцев назад был готов хорошенько так вдарить. Врезать со всей дури, чтоб неповадно было. Но как ни странно, то самое время назло всем мудрым изречениям, теориям и психологическим брошюрам неумолимо шло вперёд. Осень сменилась зимой, к слову, удивительно мерзкой и мокрой в этом году. Небо как прорвало, и оно лило, лило, лило, превращая улицы в сплошное серое месиво. Ллойд ненавидел такую погоду. Холод забирался под пальто, пробирал до костей и заставлял задумываться о том, что солнце больше никогда и не увидишь. И даже в таких условиях старые раны, странное дело, действительно начали затягиваться. Воспоминания о Хане стали всплывать всё реже, и даже когда всплывали, уже не приносили такой боли, как тогда. Дни слились в одну длинную, выматывающую смену, которая по ощущениям вообще не заканчивалась. Утро, больница, палаты, операционная, вечер, дом, сон и снова утро. Иногда Ллойд ловил себя на мысли, что не помнит, какой сегодня день недели. Вопрос с его местом решился куда быстрее, чем он ожидал. Кай сам пошёл к заведующему. Что он там сказал, Ллойд не знал. Да и никто не знал, но через две недели его официально закрепили за Каем. Это означало, что он теперь не просто медбрат хирургического отделения, который иногда подменяет операционную сестру, а официальная и полноправная  часть операционной бригады. Со Скайлор работали посменно: три дня в неделю она, два он. Иногда стояли вместе, если операций было много. Скайлор оказалась очень милой и дружелюбной. Она была не против поболтать о том, о сём, смешно шутила и ругалась матом так виртуозно, что даже Кай иногда смущённо кашлял. В первый же день, когда они пересеклись в оперблоке, Скайлор ураганом подлетела к нему и первой протянула руку чтобы поздороваться. — Добро пожаловать э-э, — она смешно прищурилась, читая имя на бейджике. —Ллойд Монтгомери Гармадон. Приятно наконец-то официально познакомиться с тобой! — Можно просто Ллойд, — он пожал ей руку в ответ. — Взаимно. Она улыбнулась широко и открыто, и блондин быстро понял, что она ему очень даже нравится. Они сдружились настолько, насколько это вообще возможно сделать людям, что делят одно рабочее место. Скайлор научила его нескольким трюкам в работе с инструментами, показала как правильно подавать зажимы, чтобы хирург не отвлекался, и как не перепутать иглодержатели в горячке операции. По секрету рассказала, где у Кая «кнопка» убавления громкости. «Просто скажи ему, что он прав, и он сразу заткнётся» — шепнула она тогда. Да и в целом Скайлор была неплохим человеком. Работа тоже изменилась. Ллойд теперь проводил в операционной столько же времени, сколько в отделении, а иногда даже больше. Он раздавал таблетки, ставил капельницы, заполнял журналы, а потом бежал в оперблок, переодевался, мыл руки и вставал у стола. Иногда начинал рабочий день сразу там и заканчивал уже за полночь. Кай доверял ему. И не только в рамках «принеси, подай, иди нахуй, не мешай». Хирург периодически советовался, спрашивал мнение по поводу того или иного случая и многозначительно кивал на его ответы и советы. И каждый раз, когда он так серьезно спрашивал «Ну, что думаешь?», Монтгомери был готов запрыгать прямо здесь и сейчас от радости. Он сдерживался, конечно, сохранял лицо, но внутри всё ликовало. Кай слушал его, считался с ним, и это было выше всяких похвал. Они пили кофе после тяжёлых смен, обедали вместе со всеми в сестринской, шутили, смеялись и обсуждали всё и вся. Когда ночные дежурства совпадали, сидели вдвоём, обсуждали что-то своё, да и чего греха таить, ещё не раз повторяли «коньячный вечер». Кай смеялся, прижимая ладонь к груди, а Ллойд смотрел на него и думал, что готов душу дьяволу продать, лишь бы слышать этот смех каждый день. Всё было хорошо, даже очень хорошо. В клишированных медицинских сериалах такие моменты обычно сопровождаются весёлой попсовой песенкой, какой-нибудь мотивационной цитатой, красивым шрифтом и пафосными титрами. Но даже несмотря на, казалось бы, "успешный успех", исполнение мечты и целую кучу возможностей и времени впереди, ощущение что что-то не так не покидало. И проблема была далеко не в работе. Ллойд получил всё, о чём мечтал. Место у операционного стола, уважение коллег, новых друзей, связи и, самое главное, доверие человека, которым так восхищался. Он должен был летать от счастья. Должен был просыпаться по утрам с улыбкой до ушей, бежать в больницу и быть самым счастливым человеком на свете. Но радость всегда приходила с привкусом горечи. В самый сладкий мёд кто-то добавил хорошую ложку дёгтя. Бесконечный поток «плохих» мыслей никак не прекращался. Он запихивал чувства поглубже, заваливал работой, сменами, новыми навыками, которые осваивал с жадностью голодного негритёнка, и, разгоняясь до пиковых значений, бежал от себя самого так быстро, как мог. Но горечь так и не ушла. Воспоминания о Хане больше не разрывали на части, и юноша научился жить с ними, как, например, живут люди с хронической болью, просто привыкая к ней и прекращая замечать. Так что не так? Проблема не в этом. Проблема в том, что теперь он был рядом с Каем каждый день. Слышал его, чувствовал, видел, как плавно и уверенно двигаются его руки. Ллойд вообще начал замечать всё. Как губка впитывал каждую мелочь, каждую деталь, каждый жест, который для Кая не значил ровным счётом ничего и значил всё для Ллойда. То, как Смит небрежно поправлял маску перед операцией двумя пальцами. Или то, как он смеялся. Басисто так и отрывисто. То, как хирург хмурился. Как морщинка между бровями становилась глубже, и Ллойду очень хотелось провести по ней пальцем, разгладить. Конечно, он никогда не делал этого, но желание было таким сильным, что приходилось сжимать кулаки, чтобы случайно не протянуть руку. Он возвращался домой и в пустой квартире отдавался желанию. Сначала просто лежал и думал, перебирая в памяти все моменты, разговоры и взгляды. Выискивал хотя бы малейший намёк на то, что Кай чувствует то же самое. Потом сильно-сильно сжимал подушку, зарывался носом в ткань, втягивал воздух, пытаясь уловить хотя бы призрачный запах чужого одеколона, и представлял то, чего не было и быть не могло. Пальцы впивались в наволочку, он прижимался к ней всем весом, воображая под собой чужое тело. Рукой скользил вниз по животу, вздрагивал от ощущения, как тело жаждало того, чего никогда не испытывало. Кай, сам того не зная, срывал собственное имя с этих розовых пухлых губ. Его имя значит «огонь», и до чего же иронично горячо и сладко было его произносить. Кай. Кай. Кай. Он шептал его как молитву. А когда это всё наконец заканчивалось, Ллойд лежал на влажной простыне, глядя в потолок, чувствуя, как холод возвращается туда где секунду назад жгло огнём. Кай уходил, и Ллойд снова оставался один. Удовольствие тут же сменялось отвращением. Собственная слабость, потребность, в какой-то степени одержимость и неспособность контролировать своё же тело, когда речь заходит об этом человеке, казались мерзостью. Почему так? Ответ был до смешного простым. Влюбился мальчик. Влюбился всем телом, всей душой, каждой клеточкой, которая горела при одном только взгляде на Кая. И по началу Ллойд пробовал убедить себя, что это всё пройдёт, что нужно просто подождать, привыкнуть, перегореть. Любовь ведь не вечна, а особенно безответная. Но как ни странно, это не прошло. Всё никак не привыкалось и не перегорало. Всё решилось в один ноябрьский вечер. Уже конец осени, а кроме дождей и слабого минуса ничего, хотя бы отдаленно напоминающего зиму, не было. Снег в ближайший месяц не предвидится, и рассчитывать на улучшение состояния с приходом «новогоднего настроения» тоже не приходилось. Смена в тот день закончилась поздно. Ллойд задержался в отделении с каким-то бумагами. — Ты всё ещё здесь? — голос раздался совсем рядом. — Я думал, ты уже дома давно откисаешь. Ллойд поднял глаза. Кай стоял в трёх шагах. Чёрное пальто распахнуто, под ним — тёплая бордовая кофта с высоким воротом. Она сидела свободно, но на груди облегала так, что угадывалась линия мышц, а высокий ворот прикрывал шею ровно настолько, чтобы оставить место воображению. Тёмные джинсы сидели идеально, высокие ботинки на толстой подошве блестели в свете ламп. Шикарный образ, ничего не скажешь. Кай улыбался, прокручивая на пальце брелок с ключами от машины. — Заканчиваю, — выдавил Ллойд, и голос сел. — Чё там у тебя? Кай наклонился ближе и заглянул в бумаги. — Да там требования написать надо. — Закругляйся, давай. Иди, одевайся, я подвезу тебя. — Не надо, спасибо. — Собирайся говорю-ю, — Кай протянул слово, и в голосе появились знакомые нотки настойчивости. — Завтра допишешь. Он забрал ручку из пальцев, наклонился над столом, подтянул журнал к себе и начал выводить синим буквы, полностью сосредоточившись на бумаге. Ллойд вдруг остро почувствовал себя лишним. Ничего, кроме как уйти переодеваться, не осталось. В машине было тепло, даже жарко. Кай включил печку на полную, и горячий воздух ударил в лицо. Правой рукой он вёл, а левой опирался на подлокотник. — Так, щас ток не ржать, — начал Кай. — Я сегодня в операционной знаешь чё сделал? — М-м? — Ллойд повернул голову. Кай начал рассказывать, и «не ржать» при всём желании не получилось. Это крышесносное чувством юмора в купе с манерой подачи валило наповал. Он выдавал историю с абсолютно серьёзным лицом, выдерживал паузы ровно там, где надо, и всё это вместе действовало безотказно. Ллойд хохотал, запрокинув голову, хватался за живот, который начинал болеть от смеха. Кай довольно косился на него, и глаза его хитро блестели. Чувство юмора в людях Смит ценит. — Перестань! — выдавил Ллойд, вытирая слёзы. — Мне плохо! Но Кай только подливал масло в огонь, вставляя добивочное словечко. Сам не смеялся, но лыба до ушей говорила о том, что произведённым эффектом он явно доволен. Мужчина переключил передачу, вырулил на главную, и дальше они ехали в тишине. Где-то на заднем плане тихо играло радио, за окном мелькали мокрые огни, и Ллойду стало так легко и хорошо, что всё остальное моментально забылось. Забылось и то, что он сидит тут, с Каем не навсегда. Машина остановилась у его подъезда. Кай заглушил двигатель, повернулся к Ллойду и весело улыбнулся. — Ну что, студент? Приехали. Давай на выход. — Спасибо, — Ллойд потянулся за сумкой. — Сочтёмся. Ты это... — Кай чуть наклонился вперёд, сокращая расстояние. — Завтра пораньше приходи. Там с утра завал, а я без тебя как без рук... В бардачке завибрировал телефон. Кай потянулся к нему, глянул на экран и улыбка на его лице мгновенно стала шире. Кто ему написал? Скайлор? Или кто-то ещё? — Хорошо, — Ллойд дёрнул ручку. — До завтра. — Бывай, — донеслось из машины, когда дверь уже почти захлопнулась. Машина тронулась не сразу. Кай, видимо, ждал, пока он дойдёт до подъезда. Ллойд слышал урчание двигателя за спиной и буквально кожей чувствовал взгляд на затылке. Он вошёл в подъезд, мотор взревел, и Кай уехал. Решение принято. Сначала он просто хотел уйти из хирургии. Гонял эту мысль в голове туда-сюда несколько дней как жвачку. Думал просто перевестись куда-нибудь, в терапию, например, или в приёмный покой. Но это же глупо. Сбежать от себя не получится, сколько ни пытайся. Да и Кай всё равно будет там. Точно столкнулись бы в коридоре или в лифте. Он всё равно будет рядом, будет улыбаться, здороваться, спрашивать как дела. Если уж собрался уходить, так уходи с концами. Вакансий на сайтах было много. Медбратья нужны и в частные клиники, и в поликлиники на районе. Зарплаты смешные, график убийственный, но там хотя бы не будет Кая. Завтра или послезавтра положить заявление на стол, и всё это наконец закончится. И, может быть, через месяц или через год, когда боль притупится, Ллойд сможет вспоминать это время с улыбкой. Решено.