Порука

Все гонки тем летом были отвратительны. Оскар выступал нормально, даже хорошо, как и Макс, но вне трека они избегали друг друга как чумы. Это было настолько явно, настолько редко они пересекались, что казалось спланированным. И это действительно было так: его пиар-менеджер признался, что Макс запросил свой график так, чтобы минимально пересекаться с McLaren. Это объясняли заботой о чемпионате, но Оскар знал настоящую причину. И дело было не в том, что они с Максом были на пороге чего-то и их планы сорвались. Нет, они были едва ли больше, чем никем — знакомыми с парой случайных моментов близости, не более. Оскар даже не был уверен, что хочет большего, и именно поэтому было так погано. Он чувствовал себя так, будто что-то потерял. Недели ничего не значили, потом месяцы, пока Оскар с трудом вспоминал, как звучит голос Макса без помех радио или микрофона. Оскар выиграл домашнюю гонку Макса — яркая вспышка в небе, кричащая: я здесь, посмотри на меня, — а Макс словно и не заметил. Мир просто продолжал вращаться. Как ни странно, после той яхты Шарль стал появляться в жизни Оскара гораздо чаще. За то лето он звал его играть в падель, бегать трусцой, ужинать — обычные вещи, которые делают люди, когда укрепляют дружбу, настоящую дружбу. Оскар даже познакомился с несколькими друзьями Шарля вне гонок, и его добавили в чат, где они планировали совместные бранчи и вылазки — на некоторые из них у него находилось достаточно сил, чтобы прийти. У него никогда не было такой насыщенной социальной жизни, и всё равно чувство одиночества из-за одного-единственного человека оставалось главенствующим. В глубине души Оскар гадал, не из жалости ли Шарль его опекает. Но это значило бы, что он знает о том, что произошло с Максом. Шарль и Макс довольно близки, так что мысль о том, что Макс ему доверился, не была невозможной. Что именно Макс мог ему рассказать — это грызло Оскара сильнее, чем хотелось бы признавать. В понедельник после Монцы Шарль затащил Оскара на завтрак. Солнце едва поднялось, они были единственными посетителями на открытой террасе кафе, откуда открывались холмы Ломбардии. Никто из них не хотел говорить о гонке, поэтому они болтали о всякой ерунде: о новой музыке, которую слышали, о забавном случае девушки Шарля с фотографом. Разговор сам собой иссяк, и они молча сидели в ожидании счёта. Шарль отпил апельсиновый сок, аккуратно поставил стакан на стол и, глядя куда-то вдаль, заговорил: — Макс однажды сделал то же самое со мной. Всё тело Оскара напряглось. — В смысле? — Оттолкнул меня. Когда решил, что совершил ошибку, — просто сказал Шарль. — Я не понимаю, о чём ты, — отрезал Оскар. Шарль вздохнул. — У него, э-э... как бы это сказать... слабый желудок на сантименты. Сбегает, когда чувствует слишком много. Оскара это совершенно ошеломило. «Сантименты» — последнее слово, которым он бы описал то, что было между ним и Максом. А Шарль выставлял всё так, будто разрыв случился по вине Макса, хотя это целиком и полностью была вина Оскара. Это он перешёл черту, не Макс. — Мне кажется, ты что-то путаешь, — сказал он. — Я просил его поговорить с тобой. Всё исправить. — Ему не нужно ничего исправлять. Это я всё испортил, — выпалил он. Шарль приподнял бровь. — Каким образом? — Забудь, — попытался он отмотать назад. — Это не важно. — Раз это делает тебя таким несчастным, значит, важно. — Я не несчастен, — соврал он. — Ну, а Макс — точно да. Оскар не мог отрицать, что его внимание зацепило. Ему до смерти хотелось знать хоть что-то о Максе: чем он занимается, с кем проводит время. Он прикусил язык, стараясь не выглядеть таким отчаявшимся, каким себя чувствовал. — Он сам заговорил со мной о тебе, — сказал Шарль. — В Зандворте. Пришёл ко мне в отель после гонки, на ужин. Даже выпить не успел, как сразу спросил, как ты. Оскар попытался изобразить безразличие, но сердце колотилось как бешеное. — И что ты сказал? — спросил он. — Сказал, что у тебя всё хорошо, — пожал плечами Шарль. — Рассказал, что ты познакомился с моими друзьями, тусуешься с нами. Какой ты тихий, но со всеми легко находишь общий язык. Хотел его поддеть, понимаешь. Оскар не мог не спросить: — И что он? — Ничего. Просто кивнул, а потом очень сильно напился. За весь вечер больше не проронил ни слова. Я его практически до такси тащил. — Шарль многозначительно посмотрел на него. — Очевидно же, что он скучает. Это казалось невозможным. Они почти не проводили времени вместе, у них никогда не было даже личного разговора. Но когда он задал этот вопрос самому себе, он не мог отрицать, что он скучает по Максу. По его голосу, по его присутствию. Так что, если это может быть односторонним, возможно, это взаимно. — И что, по-твоему, мне делать? — спросил он. — Самый простой ответ — поговорить с ним. Но я знаю, как это бывает трудно, особенно если он сам не идёт на контакт. — Шарль помолчал. — Если ты правда хочешь исправить то, что, по-твоему, ты сломал, придётся действовать жёстко. Заставить его выслушать. — Как? — Ну, он, скорее всего, всё ещё в своём отеле. Он в том же коридоре, что и мой. — Что, прямо сейчас? — Оскар не мог поверить в серьёзность его слов. — Ты думаешь, я могу просто подойти и постучать в дверь? — Почему нет? — Потому что это безумие. — Ну, вы оба для меня немного безумны, так что, может, и сработает, — сказал Шарль, допил сок и помахал официанту, прося счёт.

***

Номер Макса был на последнем этаже, в самом конце коридора. Небольшое арочное окно пропускало рассечённый надвое серп солнца, согревая руку Оскара, когда он поднял её, чтобы постучать. Три чётких удара. Изнутри донёсся приглушённый звук движения, шаги, приближающиеся к двери. Оскар смотрел себе под ноги, стараясь не попадать в глазок, пытаясь не представлять, как он выглядит с той стороны. Дверь открылась с гулким щелчком. Внутри было темнее. Макс стоял в трениках и мятой футболке, под воротником пряталась серебряная цепочка, которой Оскар раньше не видел. Поза у него была враждебная, но в глазах застыла растерянность, будто он заблудился. — Привет, — сказал Оскар. — Ты что здесь делаешь? — спросил Макс. Оскар не подготовил ничего после «привет». Этот план был спонтанным, ужасной, гибельной затеей, обречённой на провал. Всё, что приходило в голову, казалось неправильным, глупым или и тем и другим одновременно. Но Макс стоял перед ним, наконец-то говорил, слушал, смотрел на него впервые за несколько месяцев. Его внимание было таким желанным, и Оскару было больно думать, что он снова останется без него надолго. — Я скучал по тебе, — сказал он. Сначала Макс остался неподвижен, будто слова прошли сквозь него, не коснувшись. А потом он потянулся к руке Оскара и втащил его в номер. Он закрыл дверь, и в её тени его глаза вспыхнули, загорелись голодным огнём, который так долго был лишён воздуха. Большим пальцем он провёл по ладони Оскара. — Скучал по мне? — переспросил он. Оскар был открыт, распахнут настежь. — Да, скучал. Ты закрылся от меня. Ты сказал, что мне не за что извиняться, но мне есть за что. Прости. Я знаю, что заставил тебя чувствовать себя неловко, так что если ты больше не хочешь быть рядом, это нормально, но скажи мне об этом прямо, вместо того чтобы просто... исчезать. Макс выглядел ошеломлённым. — Неловко? Ты думал, я чувствовал себя неловко? — Ну да, — ответил Оскар. — В ванной... ты остановился. Ты отвёз меня домой и ничего не сказал. — Потому что я воспользовался тобой, — сказал Макс, как нечто само собой разумеющееся, как истину, которая всё это время висела в воздухе. Весь мир Оскара перевернулся. Мысли лихорадочно перебирали последние три месяца молчания, возвращаясь в ту ванную, пытаясь увидеть всё в этом новом свете. — Но я был трезв, — возразил он. — Нет, Оскар, у тебя была паническая атака. Из-за того, что тебя трогали чужие люди, а я... — Макс осёкся, скривившись от отвращения. К себе, понял Оскар. Всё это время он наказывал не Оскара, а себя. — Но я сказал, что можно. Макс покачал головой. — Это другое. Я зашёл слишком далеко. — Это я просил продолжения, — возразил Оскар. И он хотел продолжения. У него не было чёткого понимания, как это «продолжение» выглядит, но он дал согласие. Он бы разобрался, лишь бы получить ещё прикосновений Макса. Но Макс снова отказался принимать это. — Может, ты не всерьёз. Может, ты сам не знал, чего хочешь. Оскара начало пробирать раздражение. — Тогда спроси меня, вместо того чтобы просто решать за меня. Господи, Макс, я думал, ты меня ненавидишь. — Ненавижу? — переспросил Макс, и на его лице появилось искреннее огорчение. — Я тебя не ненавижу. — Ну, теперь я знаю, — пробормотал Оскар. — Прости меня, — сказал Макс, сжимая его руку. — Прости меня, Оскар. Оскар смотрел на него, ненавидя то, сколько времени они потратили на это недоразумение. — Просто больше не исчезай так. — Не буду, — пообещал Макс. Оскару хотелось поверить просто на слово, но инстинкты заставляли сомневаться. — Ты уверен? — осмелился спросить он. Вопрос вызвал в Максе тот самый отклик, ту вспышку узнавания, что и в Монако. Руку Оскара сжали так сильно, что стало почти больно. — Уверен, — сказал он низко, властно. — Я серьёзно. Гравитация сместилась, и ноги Оскара вдруг твёрдо встали на землю. Он и не замечал, как далеко его унесло, как оторвало от реальности за эти месяцы. Слова Макса стали якорем, его рука — спасательным тросом. Он сжал её в ответ так же крепко и сказал: — Хорошо. Позже, когда он вышел из номера, спустился по лестнице и зашагал по залитой солнцем улице Монцы, он делал это с лёгкостью, будто тяжёлая, разобранная на части деталь встала на место. Остаток гоночного сезона не обошёлся без падений. Машина Оскара начала вести себя отвратительно, поползли слухи о саботаже, а потом был жуткий краш в Баку. Ландо становился невыносимым, а затем и откровенно мерзким, отпуская в адрес Оскара ядовитые замечания на брифингах тоном, будто делал комплимент. McLaren запретил его семье приезжать на гонки, и Оскар метался в панике. Команда праздновала победу в Кубке конструкторов без него. Он проиграл чемпионат пилотов. Единственным, что оставалось хорошим, был Макс. В Баку он пришёл в комнату Оскара и отводил его от очередной панической атаки. После брифингов звонил и заставлял перечислять всё, что сказал Ландо, чтобы по пунктам это опровергнуть. Когда Оскар в отчаянии пытался помочь семье с аккредитацией, Макс позвонил своему контакту в FIA и организовал им пропуска на всё. Сразу после того, как Оскар заканчивал в медиазоне — один, пока его команда праздновала на подиуме, — Макс затаскивал его в какой-нибудь закуток и не давал рассыпаться. В Абу-Даби, когда всё было кончено, Макс был рядом — гордый, непоколебимый. Тот вечер в Абу-Даби был особенным. Оскар поехал с Максом и командой Red Bull на роскошную тусовку в клубе. Шарль и новички тоже были там. Как и на яхте, Макс не отходил от него ни на шаг. Только теперь его прикосновения стали естественнее, без тени сомнения. Рука на плече, ладонь на пояснице, бережный захват, когда нужно провести сквозь толпу. Оскар принимал их все, иногда ловил себя на том, что сам ищет их. Макс был бесконечно щедр. Когда он приятно опьянел и станцевал свой единственный за вечер танец, они с Максом и Шарлем втиснулись в круглый диван. Другую половину занимала какая-то другая компания. Оскар оказался ближе всех к незнакомцам и вынужден был почти вжаться в Макса. Когда кто-то из соседей размахнулся, едва не заехав Оскару по лицу, Макс просто взял его за талию и усадил плотнее к себе, вплотную. Ещё немного — и Оскар оказался бы у него на коленях. Положение, которое должно было быть неудобным, оказалось естественным. — Рад, что вы разобрались, — прокричал Шарль сквозь музыку, и его ухмылка заставила Оскара покраснеть. Макс рассмеялся и крикнул в ответ: — Ага. Теперь осталось разобраться с нашими грёбаными машинами. Оскар слушал их болтовню, казалось, часами, чувствуя вибрацию голоса Макса у себя в груди. Обычно шумная, лютая тусовка вымотала бы его давным-давно, но рядом с Максом всё вокруг уходило на периферию. Мягкое, блаженное чувство разливалось по телу, когда он потягивал свой напиток, согретый алкоголем и жаром, исходящим от Макса, как от печи. Его клонило в сон. Но вырубиться посреди клуба не хотелось. Он пошевелился в руках Макса. Макс тут же замолчал и переключил внимание. Ему хватило одного взгляда на лицо Оскара. — Устал? Оскар кивнул. Макс похлопал его по бедру. — Ладно, поехали. Такая быстрая готовность удивила его. — Я не просил тебя уходить. — Знаю. Но я хочу тебя отвезти. Оскар густо покраснел, надеясь, что цветные огни клуба скроют это. Они попрощались с Шарлем, и Макс повёл его к выходу, уже достав телефон и заказывая такси. Свободная рука не убиралась с поясницы Оскара, пока они не сели в машину — там Максу пришлось возиться с кошельком, чтобы расплатиться. В отеле Макс довёл сонного Оскара до лифта и заставил самого нажать кнопку своего этажа. На потолке было кривое зеркало, и пока они поднимались, они по очереди корчили в нём рожицы, пробивая друг друга на смех. — Ключ с собой? — спросил Макс, когда они дошли до номера. Оскар вытащил карточку из кармана и помахал ей. — Тогда открывай, придурок, — хмыкнул Макс, забирая ключ и, потянувшись мимо Оскара, чтобы открыть дверь. Оскар, пьяный и расторможенный, воспользовался тем, что Макс наклонился, и поймал его лицо в ладонь. Провёл пальцами по лёгкой щетине — и по коже побежали разряды. Макс замер, но не отстранился, позволяя приподнять своё лицо. — Останешься? — спросил Оскар, в котором вдруг проснулась небывалая смелость. Он видел секундное колебание Макса, тот краткий миг, когда он мог бы ещё одуматься. И, наверное, стоило бы. Но Оскар не хотел его отпускать. — Пожалуйста? — позволил себе добавить он. Губы Макса приоткрылись, зрачки расширились, потемнели, и он выдохнул так безнадёжно, будто у него отняли последнюю волю, сорвали, как тяжёлый занавес. — Ладно. Сердце Оскара подпрыгнуло от облегчения, и, не желая терять ни секунды, он втащил Макса в номер и принялся тараторить: — Можешь взять мои шмотки, и там, кажется, есть запасная зубная щётка в ванной, ну и все банные штуки, так что если тебе нужно перед... Макс подошёл сзади, прижимаясь всем телом к спине Оскара, хватая его за талию и вталкивая дальше в комнату. — Ничего не надо. Просто в кровать. Оскар развернулся и взял Макса за плечи. — Хотя бы переодеться надо. Макс фыркнул и отпустил его, протянув руку. Оскар метнулся найти футболку и шорты, которые на нём самом сидели свободно, и протянул Максу. Тот начал переодеваться прямо посреди комнаты. Оскар старался не смотреть, но в последний раз он видел Макса без одежды после Джидды, в частном самолёте. Тогда он был освещён искусственной синевой, искажён волнами света. Сейчас горел только тусклый, безыскусный свет прикроватной лампы. Оскар позволил себе пару взглядов — тени плясали по коже Макса, когда он наклонялся и тянулся. Бёдра выглядели сильными, прорезанными едва заметной линией загара. Изгибы косых мышц выступали под веснушчатой грудью. Он был мускулистым, но по-человечески, не пугающе, хоть и чувствовалась в нём надёжная сила. Футболка Оскара была ему слегка тесновата. Если Макс и замечал взгляд, то ничего не говорил. Оскар отвёл глаза до того, как Макс закончил, и собрал свои вещи. Алкоголь придавал смелости, и он тоже переоделся, не прячась, как Макс. Но встал спиной — слишком нервничал, чтобы ловить реакцию Макса, пытаться разглядеть что-то в его взгляде. Когда он обернулся, Макс уже откидывал одеяло и никак не показывал, что что-то видел. Оскар постарался не расстраиваться. Они забрались в постель вместе. Оскар вспомнил ту первую ночь в самолёте: Макс на животе, отвернувшись, и как успокаивало смотреть на его дыхание. Теперь Макс лежал на боку, свернувшись к нему, с открытыми глазами, разглядывая Оскара. Они молчали минуту, потом две — просто смотрели друг на друга. А потом Макс протянул руку к лицу Оскара. Тыльной стороной пальцев провёл по скуле, спустился к челюсти и отдёрнул руку. — Je bent zo prachtig, — прошептал он. Оскар следил за тем, как губы Макса складывают слова — нежно, медленно. — Что это значит? — спросил он. Макс не ответил. Только сказал: — Спи, Оск. Это был первый раз, когда Макс назвал его так. Сердце Оскара кольнуло такой сильной тоской, какой он никогда не испытывал, и впервые он представил, каково это — перетечь через разделяющее их пространство, накрыть Макса собой и поцеловать. И тотчас же, будто по зову из глубины, под желанием всколыхнулся страх. Страх, что его чувства — это слишком много, что он висит над пропастью без страховки. Он не знал, вытащит ли его Макс обратно или столкнёт вниз. Он слишком боялся это выяснять. На другом конце кровати Макс закрыл глаза, дыхание выровнялось, оставляя Оскара одного, наяву. Сон не шёл долго. Он провалился в него под конец — беспокойный, нехотя, убаюканный только ровным присутствием Макса рядом. Не касаясь, но близко.

***

Ему снилось, что он целует Макса. Они были за гаражами, спрятавшись в густой тени. Макс обхватил его лицо ладонями и целовал, проникая языком. — Je bent zo prachtig, — шептал он в губы Оскара снова и снова. У Оскара не было голоса ответить, спросить, что означают эти слова. Но он был счастлив. Ему больше ничего не нужно. А потом, в тошнотворной временной петле, Оскара вырвали из рук Макса и швырнули в машину, несущуюся по прямой на скорости 300 километров в час. Он вдарил по тормозам, едва вписавшись в поворот. Искажённые голоса эхом отдавались в шлеме, ни слова не разобрать. Внутри было невыносимо жарко, двигатель жёг спину. С машиной было что-то не так. С ним самим было что-то не так. Вдруг Red Bull нырнул рядом, по внешнему радиусу — опасно, слишком быстро, Оскар не успел среагировать. Его переднее антикрыло зацепило заднее колесо соперника, и они оба закрутились, понеслись к отбойникам. Машину Оскара затрясло, и она со скрежетом остановилась. Сквозь ореол гравийная пыль и дым рассеялись, обнажив искореженные останки другой машины в метре от него. Едва различимая единица на покорёженном куске карбона. Оскар двигался в замедленной съёмке, в невесомости. Он вырвался из кокпита и побежал, разбрасывая гравий. Упал на колени, в кровь разбив их о гравий, вцепился перчатками в бок кокпита Red Bull. Забрало Макса было залеплено пылью. Оскар заглянул внутрь, пытаясь разглядеть тело. Вместо этого он увидел что-то, движущееся в тёмной жиже. Медленно, красно. Кровь, хлещущая вокруг тонкого куска металла, глубоко вошедшего ему в бок. Он потянулся к забралу, поднял его, чтобы увидеть глаза Макса. Но они были открыты и невидящи. Мертвы, серы в смерти. Оскар позвал его по имени. Не получив ответа, он закричал. Он звал на помощь, кричал на Макса, кричал на себя. Он тянул мышцы до предела, пытаясь разорвать машину, освободить его, но силы иссякли, тело больше ему не подчинялось. Чьи-то тяжёлые руки оттаскивали его, а он отбивался, рвал себя на части, чтобы добраться до Макса, спасти его, вернуть. Но руки держали крепко, приказывая остановиться. Пожалуйста, Оскар, ты делаешь себе больно, проснись. Проснись. Он проснулся с хриплым вздохом, горло саднило, будто он и правда кричал. Ему было холодно, одеяло сбилось в измятый ком в ногах кровати, а над ним на коленях стоял Макс, удерживая вытянутые запястья Оскара подальше от них обоих. Глаза у него были широко распахнуты, испуганные — и живые. Такие живые. — Оскар? Оскару стало ужасно стыдно. — Прости, — прохрипел он. — Прости. — Эй, нет-нет, всё нормально. — Нет, не нормально. — Он выдернул руки из хватки Макса и сел. Ему нужно было уйти, успокоиться где-нибудь в другом месте. Максу не обязательно было видеть это дальше. Но Макс окликнул его: — Оскар, нет, не уходи. Пожалуйста. Эта просьба заставила его остановиться. Он посмотрел на Макса — на его обеспокоенное лицо, расстроенное. — Ты звал меня по имени, — сказал Макс. — Ты отбивался от меня. Стыд требовал бежать, но беспокойство о Максе пересилило. — Я тебя не задел? — спросил он, осматривая Макса на предмет повреждений. — Нет, но... — Макс выглядел так, будто его сейчас стошнит. — Во сне... это я делал с тобой что-то? Оскару потребовалось слишком много времени, чтобы понять, о чём спрашивает Макс и почему у него такой голос. Когда понял, он забыл про побег. — Нет. Нет, ты не делал мне ничего плохого, — твёрдо сказал он. Сама мысль о том, что Макс мог бы представить себя способным на такое, разбивала Оскару сердце. — Я знаю, что ты никогда бы не сделал мне больно. Никому бы не сделал. Макс расслабился лишь слегка. — Тогда почему? Что случилось? Во рту у Оскара пересохло, челюсть свело. Ему не хотелось переживать это снова, но и не хотелось, чтобы Макс мучился неизвестностью. — Мы гонялись, и... ты разбился, — тихо сказал он, будто боялся, что слова, сказанные слишком громко, сбудутся. — И это была моя вина. А когда я добежал до тебя, там была просто... — Он судорожно вдохнул. — Кровь, везде, и твои глаза не... Он замолчал, чувствуя подступающее давление, угрозу слёз. — Ох, Оск, — выдохнул Макс и сделал какое-то порывистое движение руками. И тут до Оскара дошло с ошеломляющей ясностью: Макс тянется к нему. А ещё — что он сам хочет этого объятия сильнее всего на свете. И он рванул навстречу. Макс принял его в свои объятия так жадно, так всепоглощающе, что Оскар обмяк в его руках, вцепившись в него мёртвой хваткой — так, как не мог во сне. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Макс гладил его по спине, шепча на ухо снова и снова, мягко и уверенно: — Я здесь. Я рядом. У тебя есть я. Он держал Оскара так несколько минут, пока тот не успокоился и не перестал дрожать. Когда объятия закончились, Оскар ощутил пустоту между их грудями как дыру в самом себе. Но Макс мягко заставил его поднять голову, заговорить. — Думаешь, сможешь снова заснуть? Оскар смертельно устал, но боялся снова провалиться в кошмар. — Не знаю, — честно ответил он. Макс сжал губы, потом сказал: — Тебе поможет, если я буду тебя обнимать? Оскар моргнул. Где-то в глубине души он хотел, чтобы Макс обнимал его каждую ночь. И боялся, что это окажется слишком хорошо, что он никогда больше не сможет спать один, если получит то, чего так жаждет, сегодня. — Ты не обязан, — пробормотал он. — Я хочу, — сказал Макс, и прежде чем Оскар успел спросить, добавил с той самой убеждённостью, которую Оскар уже знал: — Я уверен. Сердце гулко стукнуло в груди. — Ладно. Макс опустился на кровать, поправил одеяло. Освободил место. — Иди сюда. Оскар лёг, чувствуя себя застенчиво, не зная, куда деть голову. Но Макс решил за него — притянул Оскара к себе, устроил в изгибе плеча и груди, обнял снова — тепло, крепко, надёжно. Оскар выдохнул и уткнулся носом в футболку Макса, вдыхая их смешавшийся запах. — Так хорошо? — прошептал Макс в темноту. Оскар согласно хмыкнул и провалился в сон за считаные мгновения. Ему ничего не снилось. Абсолютный покой.

***

Утром после той ночи Оскар проснулся один, под шум душа. Он чувствовал себя отдохнувшим, нежась в этом коротком, мимолётном ощущении домашнего счастья, которое существовало лишь несколько минут, пока не появился Макс. А когда тот вышел, утренний свет всё превратил обратно в вежливость. У каждого были дневные рейсы, отдельные планы на зимние каникулы. Когда Макс уже собрался уходить, всё ещё в одежде Оскара, Оскар остановил его. Он всё утро собирался с духом, чтобы попросить номер телефона. Раньше нужды в этом не было. Но Макс обнимал его, держал во сне, и теперь они не увидятся почти два месяца, и мысль о том, что между ними не будет никакого моста, была невыносима. — Можно, э-э... — замялся он. — Можно я буду тебе звонить на каникулах? — По поводу чего? — спросил Макс, собирая карты и ключи. — Просто поговорить. Иногда. Я... — Он прикусил губу, решая, говорить или нет. Он и так зашёл далеко. — Я буду скучать. Макс замер. — Оу. — Можешь не соглашаться, я просто подумал... — Нет, — перебил Макс, доставая телефон. — Надиктовывай номер. Не ожидая такой готовности, Оскар заикаясь продиктовал цифры. Макс внимательно вбил их и тут же позвонил, чтобы убедиться, что всё правильно. Оскар краем глаза заметил на экране своё имя — «Оск». — Точно можно звонить? — переспросил он. Макс серьёзно кивнул: — Да, уверен. Я не большой любитель болтать по телефону, но ради тебя отвечу. Оскар покраснел, совершенно явно. — Ладно. Глаза Макса потеплели, как вчера ночью, перед тем как они уснули. — Тогда скоро поговорим. Оскар засунул руки в карманы треников, чтобы не потянуться к нему. Прошлая ночь была как проблеск в мечту, но шов зашит, та сюрреальность сохранена, но заперта. Они снова были снаружи. — Ага. Скоро поговорим, — сказал он. Короткое, простое прощание, дверь закрылась, и Макс ушёл. Оскар сел на край кровати, а потом сполз на пол с глухим стоном. Он только что несколько месяцев сражался за чемпионский титул, одну из высших наград в спорте, и проиграл его напарнику-сопернику. Ему бы горевать о потере, но вместо этого сильнее всего болело то, что только что вышло за эту дверь.