Бездействие

Полутона медленно поглощали черепичные крыши, вгоняя в сумрак пустынные улицы, освещённые лишь редкими отблесками уличного фонаря. Тот с непривычным скрежетом мигал, то вырывая из темноты брусчатку, то вновь втаптывая её в тень. Сквозь приоткрытые жалюзи внутрь проникал колеблющийся свет, обрисовывая кисти рук и выхватывая из мрака острые очертания. Драко не спал. Прошло, пожалуй, часа три с тех пор, как они вернулись. Но он так и не коснулся подушки. Сидел на подоконнике, облокотившись плечом о стену, одну ногу подогнув, другую свесив вниз. Взгляд устремился в окно — туда, где танцевал фонарь, медленно мерцая на грани между светом и сбоем. Они тогда ещё ненадолго задержались. Даже вернулись в зал, где Гермиона, как всегда деловая, уже присоединилась к Рону. Слышались тихие, прерывистые реплики. Кто-то в зале смеялся. Кто-то смотрел. Кто-то слишком пристально, но Драко нарочно не замечал. Позволил себе отпустить. Разговоры были обо всём, но одновременно ни о чём. Все, словно интуитивно сговорившись, избегали главных тем, что осели на языке. Но это не приносило успокоения, лишь отодвигало неизбежное. И именно поэтому они ушли раньше официального закрытия, бросив пару прощальных реплик. Никто не стал удерживать, но и не провожал. Гарри, кажется, только переступив порог родного дома, едва успел снять пиджак, прежде чем уснуть. Даже не задумался разобраться с остальной одеждой, оставив всё как есть, что свидетельствовало об отпечатке этого вечера. Хотел бы и Малфой последовать его примеру. Хотел вот так, забывшись, задремать, свернувшись, словно ребёнок. Хотел. Но не мог. Мотылёк. Маленький, но раздражительно настойчивый. Он бессмысленно кружил рядом с фонарным столбом. Целенаправленно то приближался, то отплясывал тенью по стеклу. А потом неожиданно приблизился слишком близко. Сначала раздалась вспышка, затем — тишина. Никакого следа, кроме мгновенного свечения, успевшего отразиться в зрачках. В груди что-то дрогнуло. Но не больно, нет. Скорее спазм, будто воздух застрял между рёбрами и теперь рвался наружу. Но блондин не поддался искушению откашляться. Напротив, выпрямил спину, словно натягивая струну. Он просидел вот так, не шевелясь, ещё какое-то время. Не мигая, нарочно пытался перетерпеть это чувство… промолчать, как делал и до этого. Мысль мелькнула, больно отскакивая, и тут же исчезла, оставив после себя лишь едва различимый след. Невыносимый, ненавистный осадок. Привкус железа под кончиком языка. И ощущение, что предал. Снова. Он подался вперёд, упираясь лбом в холодное стекло. А затем медленно выдохнул, чувствуя, что тяжесть из-под рёбер не уходит. Всё внутри отзывалось глухим, сухим эхом, словно между лёгкими осел пепел. Сколько раз он уже чувствовал это? Сколько раз говорил себе, что больше не допустит? Глупец. Мысли начали съезжаться рваными петлями без начала и конца. Как плёнка, перемотанная тысячу раз: обрывки фраз, чужие взгляды, мотылёк, вычурная улыбка, шёпот, луна, рука и Гарри. Он не называл конкретного имени. Ни в мыслях, ни вслух. Даже сейчас. Но именно от этой тени, от её очертаний скулу начало резать изнутри. Блондин прикусил губу, зажав её так, чтобы не дать себе задышать неровно. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Время стекало по коже, будто капли дождя, что медленно и мучительно тихо барабанили по черепице. Он даже не сразу понял, что пальцы сжались до неестественной дрожи, что напоминала ему о теле. О том, что он всё ещё здесь. Что не исчез тогда, к сожалению. Отражение в стекле не дрогнуло. Лицо слишком ровное, неподвижное, как будто вылепленное кем-то, кто, возможно, имел слишком много безграничной ненависти и слишком мало сострадания. Оно не узнавалось, но смотрело в упор. Как тварь, что слишком долго притворялась человеком. Он глухо сглотнул, чувствуя вязкость на языке и то, как дёрнулись плечи. Сколько ещё он выдержит, прежде чем перестанет притворяться? Прежде чем примет, что слишком давно стал чем-то другим. А потом продолжит. Громкий грюк, что пронёсся по этажам, словно что-то ударилось о входную дверь, привёл блондина в чувства. Или это кто-то, обезумев, стукнулся об неё головой? Стук был грубым, настойчивым. Не было сомнений, кто это. Но почему сейчас? Уизли. Рыжеволосый всё продолжал барабанить в двери, не удовлетворившись тишиной. Но Драко не спешил. Продолжал отсиживаться на подоконнике, блуждая взглядом в темноте. Однако в соседней комнате что-то зашевелилось. Сперва громкий, тяжёлый выдох, кажется, мужчина тогда спрятался под подушкой… но после столь навязчивого стука всё-таки проснулся. Скрипела пружина, что-то мягко шорохнуло, будто тело соскользнуло с постели. И почти сразу послышались шаги. Медленные, тяжёлые, неуверенные. Характерные для Поттера. Он спускался по лестнице, зевая вполголоса, всё ещё не до конца понимая, где сон и реальность. Светлая рубашка по-прежнему висела на нём, словно вторая кожа, волосы растрёпаны, а под глазами отразился залом усталости. Он, кажется, не сразу понял, где находится. Но стук… стук всё ещё звучал. Уже реже, но злее. Шагнул к двери и на секунду замер, приложив ладонь к косяку, словно пытаясь прочувствовать, стоит ли впускать то, что сейчас за этой границей. И всё же открыл. На пороге стоял Рон. Весь взъерошенный, с мятым манжетом, с глазами, полными растерянности. — Господи, ты чего… — начал сонным голосом, но фраза так и не закончилась. — Она в Министерстве, — перебил другой. Губы заметно пересохли, потрескались, а голос звучал слишком резко. — Гарри, её арестовали. Безмолвие рухнуло между теми, обтекая обоих, пока… — Что? — на выдохе произнёс брюнет. Он, кажется, сначала даже не понял, о ком речь. — Пэнси, — отчеканил Рон. — Сегодня вломились. Без протокола, без предупреждения. Знаешь, как формулировка звучит? «Укрывательство, дезинформация, возможная связь с участниками заражения». Гарри буквально застыл, распахнув глаза и попросту вылупившись на Рона, который, кажется, устав ждать, первый шагнул в дом, плечом задев друга. — Кто её сдал? Брюнет шагнул назад, приглушая собственный голос и прикрывая дверь. — Никто не знает. Я проверил. Во всех докладах только обтекаемое «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». И ни одной фамилии, ни единой подписи. Даже Фикс якобы не в курсе. Гарри больно сжал челюсть, скрипнув зубами. — Мы же… — он не договорил. Не здесь, не сейчас. Рон держался стойко, остановившись у стены и прижавшись к ней спиной. Но стоило приглядеться, как вся эта шаткая конструкция вмиг развалилась. То, как трусились пальцы, то, как цеплялись за ткань, как дёргалась прожилка на лбу. Он ждал… возможно, хотел переосмыслить всё или же ждал, пока Гарри, отпрянув от шока, начнёт собираться. Гарри сдвинул брови и, не сказав больше ни слова, развернулся. Внутри будто что-то больно хрустнуло. Он резко сбросил с плеч рубашку и рванул к лестнице, перепрыгивая через ступени. Шорох, глухой грохот внутри комнаты, открывающиеся ящики. Ткань, скомканная в ладонях, что неприятно резала по чувствительному слуху. Ключи, выпавшие с глухим звоном на пол. Всё это разошлось по стенам. Метался, будто пламя в камине, которому не дали вырваться, и теперь оно лезло в каждую щель, не думая. И всё это время за тонкой дверью, что вела в дальнюю комнату, кто-то слушал. Молча. Затаившись. Слишком тихо, чтобы это можно было списать на случайность. Он всё ещё не шевелился. Даже взгляд замер, не находя более места. И он всё слышал. Каждое слово. Каждое замирание. Даже то, как слюна спускалась по стеночкам глотки. Слышал, как Гарри произнёс «мы же…», полное растерянности. Тошнота подступила мгновенно, где-то изнутри, под грудной клеткой, расползаясь медленным ожогом. Он не сдержался, втянув воздух, будто надеясь подавить этот порыв. Он знал. Слишком точно, чтобы отрицать. Хотел бы… Но нет. Мужчина резко отпрянул от окна, сцепив челюсти до тихого треска, пока по дёснам не расползлось сдержанное давление. Он не пошёл за ними. Не подошёл к двери. Не крикнул вслед. Только грубо провёл ладонью по лицу, как будто собирался содрать кожу, стереть с неё что-то липкое, неотмываемое, только вот пальцы остались пустыми. К этому моменту в доме стало слишком тихо. Ни надоедливого тиканья настенных часов, ни сопения, ни даже треска половиц. Он слышал, как Гарри спускался. Один. Быстрые шаги, натянутые ремни, шорох ткани. Потом минутная запинка — и щелчок закрывающейся двери. И только тогда Драко позволил себе сделать вдох. Рваный, застрявший между горлом и грудью. Он невольно опёрся на подоконник обеими руками, так что пальцы побелели, и медленно нагнулся, выдыхая до ломоты в спине. Ранее тихие лабораторные помещения заполнились несвойственными звуками. Откуда-то доносилось бульканье, больше похожее на кипящую кашу. Где-то дрожали стенки колб, запершие в себе десятки загадок. Временами всё стихало, сменяясь сухим щелчком таймера или тревожным писком. В воздухе стоял сдержанный восторг. Молодые сотрудники не пытались скрывать эмоций: кто-то смеялся, кто-то размахивал блокнотом, кто-то торопливо комментировал происходящее, выискивая нужные слова в потоке воодушевления. Они презентовали миру первый прорыв: воссозданную версию той самой сыворотки — модели Лейтона, что вводила в ступор даже опытных авроров, а остальных погружала в плохо скрываемый ужас. Те, кто постарше, радовались молча. Но по выпрямленным спинам, по напряжённым подбородкам и самодовольной складке у губ радость читалась легко. Они стояли, как солдаты, которые впервые за долгое время выиграли бой. Драко держался особняком. Не из гордости. И вовсе не из равнодушия. Просто казалось, что смысл происходящего до него не доходил. Он будто наблюдал за чужим, давно потерявшим смысл спектаклем. Кажется, он даже ухитрился выжать полуулыбку. Короткую и формальную. Только глаза оставались сухими. Взгляд скользил по пробирке, внутри которой колыхалась вязкая жидкость цвета вываренной меди. Она отливала приглушённым светом, словно в ней застряло золото, лишённое былого блеска. Позже кто-то назовёт это первым успехом. Он же промолчит. Зельевар задержался у стола дольше других, когда основная масса исследователей отступила, чтобы спорить, анализировать, сравнивать следующие подсчёты. Он остался стоять в тени лампы, незаметно наклонив голову, будто прислушивался к шороху жидкости внутри. Но на самом деле — к себе. Что-то было не так. Он не сразу понял, что именно. Не мысль, проскользнувшая мимоходом. Не отвращение. Скорее невыносимо знакомое ощущение пробежало под кожей, прямо ударив по вискам. Будто бы организм, но не его, всё ещё где-то откликается. Обострённые чувства: дар или же проклятье болезни. Интерпретировать он не спешил. Блондин вздохнул, но тут же сморщился, когда в нос ударил запах с новой силой. Сладкий, с гнильцой, но чересчур насыщенный. Но откуда? Он обернулся, задерживая взгляд. На противоположном краю лаборатории в герметичной капсуле хранились свежие образцы крови. Ещё не исследованные, только извлечённые у новозаразившихся. Они были изолированы, никто к ним не прикасался пока что. Но даже отсюда он уже чувствовал: этот аромат был иным. Слишком едкий и незнакомый. Ноздри дрогнули в последний раз, и светловолосый решился сделать шаг, а затем и второй. На подходе к капсуле кровь в жилах откликнулась, предчувствуя. Холодные глаза упали вниз, замечая, как тёмные и густые капли неравномерно растекались в пробирке, то скользя по стенкам, то сгущаясь. Плавно, лениво, с каким-то насмешливым спокойствием. Пробирки не были пронумерованы. Просто лежали бесхозные, без подписей, без присмотра. Забытые. Малфой, оглядевшись, молча протянул руку, стащил один из пузырьков и спрятал в карман. И неспешно, словно прогуливаясь, ушёл прочь. Комната, в которую он вернулся, почти не отличалась от остальной части лаборатории, но уже стала роднее. Те же стерильные белые стены. Та же мерцающая лампа, под которой даже дыхание замирало. Здесь всегда было пусто. И потому безопасно. На столе уже разложены тома — старые, в пыльных переплётах, пахнущие чернилами, временем и ещё чем-то… пресным. Их Драко запросил заранее. И уже интуитивно открыл на ранее слипшихся главах, что касались паразитических организмов, симбиозов, спор и телесной мутации. Он не верил в случайности. Точно не сейчас. Капля из пробирки скользнула на стекло, оставив после себя тёмные отметины. Под ярким светом лампы сгусток отразился бликом… Но дело было не только в нём или в цвете. Запах стал более резким, невыносимым, будто что-то в этой крови продолжало жить, расти, цвести… но по-своему. При детальном рассмотрении под линзой жидкость зашевелилась. В прямом смысле. Сначала просто мимолётное колебание. Потом незначительное изменение структуры. Вязкость, словно подстраиваясь, изменилась. Клетки вели себя слишком слаженно. Не просто реагировали на среду, а, скорее, координировались. В самом центре проскальзывало движение, незаметное глазу, но отчётливое, если присмотреться. Мужчина прищурился сильнее, игнорируя лёгкую дрожь под веком, и потянулся регулировать линзу. Всё ближе… и ближе. Там, между слоями плазмы, что-то двигалось. Не просто хаотичный сгусток или свернувшийся белок. Слишком ритмично. Слишком живо. Разумно, в конце концов. Сухие губы дрогнули, но он не позволил себе оторваться от линзы, заставляя смотреть. Но глубокий выдох предательски вышел из груди слишком шумно. Что-то было не так. Не так, как это сказано в ранних отчётах. Зараза не просто менялась. Она… подстраивала организм под себя. Меняла его. И в последующем мутировала вместе с ним. Всё происходящее напоминало не болезнь, а внедрение паразита. Словно кто-то или что-то использовало носителя как временный дом. Малфой быстро отстранился от линзы, аккуратно опустив стекло на стол, прежде чем пальцы сжались, вонзая ногти в кожу. Веки дрогнули и на секунду сомкнулись. Всего мгновение. Лишь бы оборвать поток. Дать тишине расползтись внутри. Но вместо ответа перед взором всплыли другие образы. Двое одиноких мужчин. Приторные речи. Связь. Договор, что поставил на кон слишком многое. Чёрт… Тело в ту же секунду вынырнуло обратно, силой подавшись вперёд, взглядом хватаясь за строки из книг. Лишь бы зацепиться за что-нибудь конкретное. Лишь бы не вспоминать. Не думать. Не знать. Пальцы метнулись к страницам, перебирая одну за другой, пока одна не задержалась. Между строками начинало складываться ощущение: Лейтон не просто воссоздал сыворотку, заменив недостающие компоненты. Он создавал условия для чего-то. Возможно, даже не осознавая последствий. Это вытекало из его дневников — рваных, беспорядочных, полных путаных схем и личных восклицаний. Глаза не отрывались от текста, как и пальцы от страницы, словно он мог выцарапать правду ногтями. Бумага смялась с характерным треском под подушечками. Настольный свет нехарактерно вспыхнул, выводя текст из полумрака, пока гудение исчислительных чар расползалось, вибрируя по воздуху и отбрасывая характерное синеватое свечение. Первые штрихи механически зафиксировали мысль на полях дневника, что скрылся в темноте стола. Почерк размашистый, но ровный, словно он нарочно выводил каждый символ с предельной аккуратностью. Словно не для себя. Для тех, кто потом обязательно прочтёт. Рука периодически замирала в воздухе, мягко переливаясь в свете настольной лампы, пока в голове крутилось одно: «Он был обязан так поступить». Не ради спасения, искупления или даже ответа. Ради неё. Ради той, что лежала под капельницей, слишком бледная, смирившаяся. Ради взгляда, в котором не осталось ни упрёка. Перо вновь скользнуло по бумаге, оставляя за собой узкий след. Чернила быстро впитывались в волокна, будто спешили исчезнуть. Он не поднимал головы, как будто кто-то или что-то удерживало его в таком положении. А в груди до сих пор пульсировал вопрос, что никак не выходил наружу. Ни формы, ни взгляда. Только дрожь, что всплывала между строками. Что важнее — удержать себя? Или вернуть то, что уже давно утонуло? Но он гнал это прочь. Каждый раз, как только тень подступала, вбивал перо глубже, до царапин, до капель чернил, что разъедали бумагу. Гарри стоял в тени, у настенных полок, хранящих в себе информацию о каждом, кто способен дышать в этой стране. Архивный зал дышал пылью, что неприятно оседала на грудной клетке. Воздух казался застоявшимся, словно здесь никто не проветривал. Ни сквозняка. Ни шума. Лишь шелест страниц да скрип пергамента под пальцами. Спина с характерным хрустом выпрямилась, откинувшись на холодный камень. Он снова вернулся к той же папке. Лист за листом, но всё аккуратно, без помарок. Как по инструкции. Имя Пэнси всплывало в кратком отчёте, сухо подтверждающем вину. Задержание подтверждено. Дата верна. Но не было причин. Словно та сама сдалась или кто-то намеренно её убрал. Но кому она была нужна? Кто решился бы тронуть такую мелкую фигуру? Цепной реакции не последовало. Ни новых арестов, ни огласки. Словно сами авроры затаились, наблюдая, чем это обернётся. Но девушка упрямо молчала. То ли полагаясь на вновь обретённые связи, то ли рассчитывая, что у Министерства попросту нет доказательств. Только донос от «обеспокоенного анонима». Гарри не знал точно. Он, как и Рон, запрашивал встречи, вламывался в кабинет к Фиксу, требуя разрешения, но каждый раз натыкался на пустоту. Одни отговорки: «дело передано внутренним». Пальцы невольно скользнули по корешку папки, когда та с присущим хлопком захлопнулась. Он прошёлся по каждой неровности, словно пытаясь нащупать разгадку. Но нет. Ничего. Лишь шершавая ткань переплёта и слабый запах пыли, въевшейся за десятилетия. И тогда он решился отложить папку обратно на полку, спрятав между делами двух братьев-контрабандистов, будто нарочно. Не потому, что так велели. Просто… показалось, что так будет безопаснее. Или глупо. Действительно глупо. Будто спрятав, он смог отсрочить чужую судьбу или свою. Прежде чем выпрямиться, с ленцой потянулся к резинке, что держала волосы, и, перехватив её, затянул как можно туже, чем было нужно. Так, чтобы защипало кожу у висков. Чтобы на секунду стало не по себе, чтобы зубы сами стиснулись до боли в дёснах. Пока взгляд не зацепился за ещё один корешок и рука сама не потянулась вперёд, на ощупь взяв нужную по весу. «Отчёты о перемещениях. Южный сектор. Последний квартал». Гарри листал бегло. Поначалу отрешённо, просто чтобы чем-то занять руки, однако взгляд зацепился за колонку: «Причина эвакуации: нестабильная ситуация в зоне карантина». Затем целая россыпь строк, собранных по датам и районам, с которыми знаком не понаслышке. Где-то проходили его школьные годы, где-то период, когда он был ещё новобранцем. Но не было имён. Только инициалы. Или вовсе: «группа», «неустановленный субъект», «группа лиц». И везде: «временная эвакуация», «доступ закрыт», «связь не установлена». Он и сам не заметил, как стал наклоняться ближе, взглядом буквально расчленяя каждую строку. Ведь помнил, что ещё недавно в этих районах жили люди, работали штабы. Но теперь… в отчётах они имели характерные номера. Карантин расширялся, а объяснений становилось всё меньше. Кто-то исчезал или просто не возвращался. А кто возвращался… но их почти сразу переводили в закрытые отделения. Были строки и про магглов. Судя по нехарактерным кривым записям, по тому, как часто переписывалась страница, наверху всё ещё не решались приплести к этому обычных людей. Тянули время. Играли в игры… или же просто ждали, пока всё решится само собой? Может, Гарри бы и смог разобраться, если бы скрип двери не отвлёк его. Та медленно приоткрылась, впуская в помещение фигуру, вырезанную из света. А потом створка раскрылась до конца неуместно громко. Женщина, кажется, из местных архивистов, шагнула внутрь и больно ударилась плечом о край стены. Даже не поморщилась или просто сделала вид. Не извинилась. Не оглянулась. Только крепче вцепилась в кипу бумаг, перевязанных грубой бечёвкой. На ней простая светлая рубашка с чернильным пятном у локтя, светлые волосы собраны кое-как, в спешке, в низкий хвост. Аврор замер, всё ещё держа папку в руках, но взгляд его прочно прилип к ней: плечи женщины едва заметно дрожали, а по лбу стекали капли липкого пота. Что-то в ней не позволяло расслабиться. И это чувствовалось ещё до слов. Он не сдвинулся с места сразу. Что-то в её походке, в том, как бумага дрожала в руках, в том, как неестественно искривились плечи, сбивало с толку. Всего пара секунд — и стало понятно, что это не просто усталость. — Простите… — голос прозвучал с осторожностью. — Вам плохо? Женщина не ответила, только резко замерла на месте, всё так же сжав пальцами переплёт. Лицо по-прежнему отдавало бледностью, а лоб изливался испариной. Дыхание, сбившееся на последнем выдохе, тут же задержалось. — Мисс, — тот ступил всего на два шага ближе, намеренно опуская книгу обратно и одними лишь пальцами касаясь кобуры. — Вам нужна помощь? Та, уставившись на свои руки, вздрогнула и медленно обернулась в пол-лица. Глаза, что дрожали в просвете, словно расплывались, пока уголки губ тревожно дёрнулись вверх. — Всё в порядке… я просто… я просто очень устала. Не спала… — голос выдался настолько слабым, что, казалось, истратил последние силы. — Вы уверены? — пальцы вновь скользнули вдоль кобуры, поддевая крышку. — У вас жар, вы вся дрожите. — Я… просто… устала, — вполголоса проговорила та, споткнувшись о собственную ногу и снова больно ударившись плечом о стену. — Никто… не кусал. Я правда… я не вру. Последние слова лились быстро, словно мольба. Мужчина не подходил, постукивая пальцами по крышечке, пока палочка с тихим шелестом не скользнула к руке. Её кончик угрожающе направился в сторону женщины, что с ужасом на лице застыла напротив. — Докажите, — произнёс тот тихо, но с нажимом, выпуская воздух сквозь зубы. В висках неприятно стучало, а в уголках глаз покалывало раздражающе — то ли от злости, то ли от страха. Или от того глухого, липкого ужаса, что зараза могла просочиться прямо сюда, под крышу Министерства. Он не опускал палочку, держа её как естественное продолжение руки, готовый в любой момент сорваться на заклинание. Взгляд женщины дёрнулся к кончику, замечая, как он дрожит в чужих руках. Пальцы, сжимающие бечёвку, побелели, а она сделала полшага назад, будто надеясь, что расстояние само по себе защитит, но, не сказав ни слова, лишь коротко вдохнула, подавив дрожь в мышцах, и едва заметно качнула головой. — Не нужно… я же говорила, меня никто… — Тогда докажите, — перебил, сокращая расстояние до пары шагов, так что жар от её кожи стал ощутимее. Чужие плечи едва заметно опали, пока пальцы медленно разжались, позволяя стопке книг свалиться на пол с характерным грохотом, и она, словно через силу, потянулась к подолу брюк. Ткань пошла вверх, обнажая бледную кожу голени… и там, в красноватом полукруге, застыл укус — маленький, припухший, с тонкой линией засохшей крови, будто след пытались чем-нибудь оттереть. — Это… меня укусил ребёнок! — выкрикнула она, заметив, как чужой взгляд беспощадно, без отрыва, изучает оставленный след. Голос сорвался, будто на грани рыдания, но в нём всё же звенела слабая, бессмысленная защита. Заклинание сорвалось быстрее, чем мозг успел разложить последствия по полочкам. Рука дёрнулась в воздухе, палочка поймала движение, а слова слетели с губ тихим, виноватым шёпотом, словно совершённое было чем-то противозаконным. Тело женщины всего на миг застыло, а после с глухим стуком свалилось на кафельный пол. Глаза, полные ужаса и мольбы, всё продолжали цепляться за высокий силуэт в тени, пока мир медленно расцветал новыми желтоватыми красками. Дыхание прервалось на половине вдоха, а в тишине проскальзывало только, как по полу перекатываются несколько вывалившихся из кипы листов. Гарри не задержался ни на секунду. Он резко развернулся, слыша, как каблуки коротко стукнули о камень и как пальцы скользнули по ледяной металлической ручке двери. Та поддалась с резким скрипом, впуская в зал глоток холодного воздуха из коридора. — В архив! — голос сорвался хрипом, вырвался на надрыве, рваным и неестественно громким для этого мёртвого, пыльного помещения. — Быстрее! Звук разлетелся эхом, ударился о своды, на миг сделав зал ещё пустее, чем прежде. Где-то в глубине коридора зашевелилось, донёсся глухой гул торопливых шагов. Он не отходил от двери, бросая мимолётные взгляды на лежащую женщину в углу комнаты, одной рукой удерживая палочку, а второй придерживая створку двери, словно боясь, что та сама захлопнется и запечатает его здесь, с этой неподвижной фигурой и запахом, в котором уже проскальзывала знакомая металлическая нота. Секунда, другая — и шаги становились всё ближе. Тени, прыгающие по стенам, скользили вдоль, пока в одном из проходов не прорезались чёткие силуэты. К тому моменту перестало хоть что-то иметь прямые очертания. Силуэты сливались в мутное пятно, свет мерцал на периферии, так и не находя нужных оттенков. А звуки то гасли, лишаясь всякой формы, то внезапно возвращались, пронзительные, как вспышка боли. Но тело ещё помнило прикосновения к рукам, к ногам, как осторожно перекладывали, как рвалось дыхание… и за мгновение всё обрубилось. Каблук звонко откатился от залитой дождём брусчатки и тут же растворился в гулкой смеси других шагов. Аврорские мантии сменились на привычные для города дублёнки, плохо защищающие от влаги. Вместо практичных брюк — джинсы, неловко сдавливавшие мышцы. Служебные — кто помоложе, кто уже тронут сединою — время от времени косились друг на друга, всё так же держась за спиной командира и шагая ровно в её тени, словно утопая. С крыш и труб всё продолжала струиться вода, заливая тротуары вперемешку с грязью улиц. Где-то сбоку, за заборами и окнами, звучали приглушённые голоса магглов: смех, короткий спор, скрежет телевизора, доносившийся в такт дождю. Они шли врассыпную, но достаточно близко для скользящего меж рядами перешёптывания. Кажется, кто-то спрашивал, есть ли смысл патрулировать маггловские районы сейчас. Ещё совсем мальчишка. С проступившими веснушками у носа и вечно краснющими щеками. Рядом тот, что до сих пор прятал глаза под странной кепкой, вдруг откинул её слегка и скользнул по мальчишке ленивым взглядом, едва заметно дёрнув уголками губ. — Серьёзно? Ты ещё ищешь в чём-то смысл, — протянул он тихо, но достаточно, чтобы рядом идущие расслышали. — Сказали идти — значит, идём. Считайте, что у нас просто экскурсия. Несколько приглушённых смешков проскользнули по ряду цепной реакцией. Ещё один, постарше, с морщинами у глаз, качнул головой, но всё же добавил с насмешкой: — А может, слухи про магглов и не врали. Поговаривают же, что в городе вдруг резко увеличились нападения… Девушка, вышагивающая поблизости, фактически вплотную к старику, вдруг раздражённо вскинула плечо, словно поправляя невидимый рюкзак. — Хватит уже, — бросила она, даже не глядя, но голос прозвучал резче положенного. — У магглов всегда что-то случается. У них же, как их там… и полиция есть, и свои войска. Мы-то тут вообще причём? Вопрос повис, так и не успев захлебнуться в этом шуме, пока кто-то с заднего ряда не кашлянул. Молодой веснушчатый будто вдохнул глубже, собираясь возразить, но тут же сник под чужими взглядами. Старший, тот, что с морщинами, усмехнулся криво, втянул голову в ворот дублёнки и всё же пробормотал: — А если это не просто слухи?.. Если и правда… Он не успел договорить, будучи грубо перебитым недовольным фырком светловолосой. Но тут вдруг раздался ещё один протяжный голос: — А я слышал, что сейчас в Министерстве настоящий хаос… Поговаривают, что упырь проник прямо в самое сердце… — Бред! — перебил тот робкий, отмахнувшись от самой мысли, что самое защищённое место в городе подверглось нападению. — Наши бы не пропустили. — Конечно-конечно, — отозвался седой, покосившись на него с хитрой улыбкой. — А завтра нам скажут, что упыри с магглами союз заключили. Вот умора. Кто-то фыркнул, кто-то тихо хохотнул, скрыв это за рукавом, и даже девушка срезанным тоном вдруг позволила себе короткий смешок. Веселье в этом ряду тянулось, как костёр на ветру: то разгоралось, то стихало, подхватывая любого, кто пытался заговорить серьёзно. Пока они наконец не остановились. Стук набоек заметно стих, позволяя тишине медленно осесть на их плечи. Место по-прежнему казалось безлюдным, словно живые намеренно избегали дороги сюда. Местность открытая, однако по сравнению с другими районами здесь было куда тише… холоднее. И, чёрт возьми, становилось не по себе лишь от одного взгляда на пустеющую детскую площадку, где одна из качелей медленно колыхалась туда-сюда, словно гонимая ветром. Дождь усилился, бил тяжёлыми каплями по волосам и плечам авроров. Кто-то сильнее завернулся в дублёнку, пряча под ней кончик носа, кто-то, напротив, откинул мокрые пряди с глаз и снова пустился в шутки, будто только это и держало от внутреннего холода. Несколько приглушённых смешков, пара ленивых подначек — и колонна уже напоминала толпу студентов, сбежавших с занятий. И только шаги командира оставались ровными, гулкими, словно отстукивали иной ритм. — Вы идиоты, — голос резанул глухо, но резко, так что смех оборвался на полуслове. — Неужели не понимаете всю серьёзность ситуации? Женщина резко обернулась, пробежавшись тяжёлым взглядом по каждому лицу. Выждала пару секунд, пока капли дождя гулко разбивались о пустую брусчатку, и лишь после заговорила вновь, ещё жёстче: — Если нас отправили сюда, значит, зараза уже среди магглов. Я не знаю, что там произошло у министерских, но они словно с цепи сорвались… Так что возьмите себя в руки и ведите себя профессионально. Её слова распластались по улице, будто разметая остатки нервного смеха. Никто не решился пошутить в ответ, никто не дерзнул встретить её взгляд. Колонна потянулась дальше, всё так же врассыпную, но теперь каждый шаг был слышен отчётливее, тяжелее, будто дорога впереди могла обрушиться в любую секунду. Грозовые тучи давно зашли за горизонт, унося за собой проливной дождь и сменяясь лёгкой изморосью, что медленно опадала на громоздкие плечи сослуживцев, идущих впереди. Влага липла к ресницам, скатывалась тонкой струйкой по коже. Гулкие постукивания тяжёлых капель, что разбивались о камень, уступили место удивительному умиротворению. Ни звуков шагов, хотя те наверняка раздавались, ни громких голосов, что перенимали бы на себя всё внимание. Только рыжеволосый и отряд из двух человек, который тянулся ровной линией, как и учили, пока он, словно мальчишка, бросал мимолётные взгляды на светлые витрины и переулки, уходящие в никуда. Обычный городской район, лишь чудом уцелевший от нападок браконьеров. Удивительно, как быстро у них сменились приоритеты: вместо чудовищ теперь обычные отбросы общества, что — по своей вине или нет — докатились до краж. В груди зудело ощущение, от которого он давно научился отворачиваться: его не посылают туда, где настоящая бойня. В красные зоны. В места, куда он рвался бы, если бы решался говорить. Но вместо этого он шёл здесь, вдоль ровного строя, вжимая плечи в воротник и играя роль. Роль того, кто слушает приказы и молчит. Собачья верность. Маска, с которой проще дышать. Он отвёл светлые глаза в сторону ещё одного окна, за которым мелькнуло едва заметное движение. И только тогда, сквозь жидкую пелену тумана, взгляд зацепился за два силуэта впереди. В стороне, словно не при делах, на пересечении улицы. Остановились и почему-то оглядывались по сторонам, хотя знали это место лучше многих. И в следующий миг привычный шум города словно отступил. Только эти двое оставались перед взором. Ширина плеч. Складки на одежде. Едва заметный наклон головы, будто готовые отчитать его за очередную глупость. Слишком узнаваемые, чтобы спутать с кем-то чужим. Мама… и папа. Мужчина намеренно сократил собственные шаги, но не позволил полностью остановиться: он на службе, и любое несоблюдение протокола могло жестоко караться. Но и вот так просто уйти тоже не мог. Сослуживец, идущий впереди, коротко бросил оценивающий взгляд в сторону веснушчатого лица, а затем медленно проследил точку, куда именно был направлен взор. Ничего. Нахмурился, словно пытаясь уловить, что именно там, за пеленой дождя, так приковало внимание Рона. Но ничего не сказал. Только чуть дольше задержал взгляд на младшем и снова втянул голову в воротник дублёнки, будто давая понять: «Сам решай». Неуверенный кивок… тихий вдох, цепляющийся за губы. И Рон, грубо выругавшись про себя и чуть ли не споткнувшись на ровном месте, отклонился от основного строя. Мимоходом, словно случайно. Он убеждал себя, что только поздоровается. Только увидит, что с ними всё в порядке, — и тут же вернётся. Силуэты всё яснее проступали в серой измороси, в свете редких дрожащих фонарей. Они стояли рядом, как всегда: отец на полшага впереди, мать за ним, держась за чужую руку. Точно так же, как он помнил. И в то же время предчувствие не давало вздохнуть с облегчением заранее. Рука сама собой потянулась вверх, привлекая к себе внимание этих двоих. — Мам?.. Пап?.. — слова дрогнули, растворяясь в каплях дождя. В тот же миг оба практически синхронно развернулись, склонив подбородки под ровным углом и слегка выгнув промокшую бровь. Разве что отец прищурился, сильно сморщил переносицу, чтобы получше разглядеть его. Но голос, что прозвучал вскоре в своём спокойном тоне, заставил шаг зависнуть в воздухе: — Перси?.. — но затем добавил, склонив голову вбок: — Нет… Рон? Ого, а ты подрос в школе. Мать одобрительно качнула головой, распыляя свою щедрую улыбку. Затем шагнула ближе, прикладывая ладонь к шевронам, манжетам и плечам, словно просто поправляя складки на одежде. — Как вытянулся… а плечи какие. Чарли обзавидовался бы. — Она ненадолго замолкла, приглаживая шеврон ещё раз. — Но, Рон, у вас какой-то маскарад проходит? Почему не сказал? Мы бы прислали тебе парочку отличных костюмов. В них ещё твой прадед щеголял перед дамами. Рон остолбенел, не сразу понимая, что именно его так обожгло. Слова звучали привычно, если вычесть несколько странных факторов. Мать всегда умела залить всё потоком заботы и бытовых мелочей, отвлекая его от знойных мыслей, но сейчас этот бархатистый голос не нёс за собой ни тепла, ни узнавания. Ладонь скользила по ткани, будто она гладила не сына, а незнакомого мальчишку с улицы. Догадка стрельнула сразу. Вертелась вокруг, так и не решаясь отыскать подтверждения. — Мам, — он обернулся на женщину, а затем устало скользнул к профилю отца, — от вас не было весточки вот уже неделю… Я… я не знал, что и думать. Отец моргнул, задерживая закрытые веки дольше, чем того требовала привычка, сдвинул брови и пробормотал в ответ что-то машинальное: — Неделю?.. Ты, наверное, путаешь. Всё ведь хорошо. Мы только вчера писали Перси… Мать коротко кивнула — слишком быстро, словно подхватывая нужную ноту, — и снова улыбнулась, беспокойно приглаживая край его плеча: — Да, всё хорошо, Рон… Перси… милый, ты же знаешь. Рон будто осел внутри. Голос хрипнул, когда он всё же решился: — Я не Перси. Я Рон. Рональд. Голос прозвучал настолько хрипло, что тот едва удержался от кашля, грубо вдавив пальцы в воротник, будто ткань могла удержать внутри то, что уже готово было вырваться наружу. А они всё продолжали смотреть. Метко. Пусто. Словно кто-то или что-то нарочно выкачало из них всю жизнь, все воспоминания, носящие за собой столько тепла и боли, что без них ничего не имело смысла. Он не дурак. Ещё при первых словах всё понял, но упрямо, до боли в зубах, не хотел признавать. Откидывал эти мысли, отталкивал, будто мусор под ковёр, надеясь, что, если сказать нужное, напомнить деталь, детство, дом, то они смогут вынырнуть обратно, вспомнить. Что если надавить сильнее, то воспоминания сами всплывут: лица детей, смех за ужином, его имя, наконец. Но ничего. Пустота. — Нет… — выдох соскользнул с губ тише капель, что медленно стекали с черепиц, растворяясь в шуме дождя. То, от чего он так решительно пытался сбежать, на что закрывал глаза, от чего отводил взгляд, не давал себе ни видеть, ни слышать, — теперь наваливалось со всей силой. И било туда, куда нельзя было прикоснуться. В самую сердцевину. Он оступился в первый раз. А затем и во второй. Грудь вздрогнула от резкого вдоха. А внутри всё уже рушилось, будто на хрупких костях пошли трещины, рассыпаясь. И эти двое, не понимая, стояли перед ним. Стояли так же близко, как всегда, но в то же время на пугающей, непреодолимой дистанции. Чем дольше он всматривался, тем яснее понимал: их больше нет. «Нет» не буквально — они ведь рядом, вот они, рукой подать. Стоило протянуть ладонь — и те бы, наверное, отозвались, откликнулись привычным жестом. Но он уже чувствовал: от тех добродушных, живых людей, которых он знал всю жизнь, остались лишь оболочки. С чужими словами на устах и незнакомыми глазами, что смотрели прямо сквозь него. — Куда? — соскользнуло с уст старшего тяжёлым тоном, который не нёс ни тревоги, ни участия. Всего лишь звук, разбившийся о гул чужих шагов позади. От этого по коже пробежали мурашки, оставив лицо застывшим в неловкой гримасе. Уголок губ дёрнулся, но улыбка так и не прорезалась. Бровь качнулась вверх и застыла. — Я… мне… — слова вязли, спотыкались на языке. — Мне надо. Он выдавил это едва слышно, шагнул ещё назад, и воздух вдруг стал вязким, тягучим, словно сам город не хотел его отпускать. Обувь скользнула, но тут же нашла опору, позволяя мужчине, отдышавшись, скрыться за углом одноэтажного здания. Спина уткнулась во влажный кирпич, и он тут же почувствовал, как холод пробежал сквозь рубашку, но не отстранился, наоборот, прижался крепче, будто только так можно было удержаться в шаге от краха. Горло обожгло, дыхание сбилось на короткие рывки, словно позади прошёл целый кросс. Пальцы сами собой то сжимались до ярких пятен на костяшках, то теряли опору. Он знал. Знал ещё там, в серой измороси, когда мать назвала его другим именем. Знал, когда в глазах отца не мелькнуло ни искры узнавания. Знал, когда всё в нём кричало: «Не смотри». Но надежда тянула до последнего, и теперь, когда уже нечего было отрицать, стало хуже. Он оттолкнулся ладонью от стены и тут же согнулся, хватая ртом воздух. Казалось, лёгкие наполнялись не им, а всё той же липкой тьмой. В голове бился всего один звонкий вопрос: мог ли он это предвидеть? Скулу прорезала тень, стоило лишь осесть под крышей, свернувшись на грязном тротуаре. Руки сами потянулись к рыжим прядям, а пальцы с силой впились в кожу головы. Гул в ушах заглушал редкие шаги прохожих, скрип открывающихся дверей. Всё слилось в один вязкий шум, от которого хотелось сбежать, но некуда. Он сидел на том же тротуаре с подломленными коленями, вцепившись в собственные волосы так крепко, будто мог вырвать вместе с ними боль. Лицо горело, пока дыхание сбивалось короткими толчками. Город вокруг будто рассыпался, фонари расплылись мутными кругами, и только изнутри, из самой груди, отстукивали страх, отчаяние и клокочущая ярость. На себя, на систему. Он ощущал их одновременно, и от этого становилось ещё гаже. Пальцы скользнули вниз, упёрлись в лицо, прикрывая глаза, словно так можно было стереть увиденное.