Между нами — твоя семья

Чонгук останавливается у двери чуть дольше, чем следовало бы, пальцы зависают в паре сантиметров от звонка, и он сам не может до конца понять, что именно его тормозит — то ли остатки здравого смысла, который отчаянно пытается напомнить, что он вообще здесь делает, то ли страх, что стоит двери открыться, и назад дороги уже не будет, но в итоге он всё равно нажимает, коротко, резко, будто отрезает себе возможность передумать. Шаги за дверью раздаются почти сразу — быстрые, лёгкие — и от этого внутри неприятно сжимается, потому что его ждали, чёрт возьми, действительно ждали, и это знание почему-то бьёт сильнее всего. Дверь распахивается. Тэхён замирает на пороге, явно не ожидав увидеть его так быстро, глаза на мгновение расширяются, и в них вспыхивает что-то слишком яркое, слишком открытое, что мужчине хочется либо немедленно потушить, либо, наоборот, смотреть на это бесконечно. — Ты… — он выдыхает это почти беззвучно, как будто боится, что если скажет громче, всё исчезнет. — Ты уже здесь? Чонгук усмехается краешком губ, хотя внутри всё сжимается в тугой узел. — Передумал ждать, — пожимает плечами, будто это что-то обыденное, будто он не сорвался сюда, не думая ни о чём, кроме него. Тэхён ещё секунду смотрит, будто проверяет, не исчезнет ли он, а потом делает шаг назад, пропуская внутрь, но Чонгук не двигается, остаётся на месте, и это мгновение затягивается, становится слишком плотным, почти осязаемым. — Ты так и будешь стоять? — тихо спрашивает младший, и голос у него уже другой — ниже, мягче. — А ты так и будешь делать вид, что всё нормально? — почти сразу отвечает Чонгук, и слова выходят резче, чем он планировал. Тэхён моргает, и эта короткая пауза вдруг рушит всё притворство. — Я не делаю вид, — тихо, но упрямо. — Делаешь, — Чонгук делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и теперь между ними остаётся слишком мало воздуха. — Ты всегда так делаешь, когда тебе больно. — А ты, — Тэхён поднимает взгляд, и в нём вспыхивает что-то острое, — всегда говоришь, что тебе всё равно, а потом стоишь у моей двери. На секунду становится совсем тихо. И этого хватает. Чонгук тянется первым — резко, почти грубо, будто боится, что если не сейчас, то уже никогда, и ладонь ложится на щёку Тэхёна, тёплую, чуть дрожащую, а в следующую секунду он наклоняется и целует. Сначала это больше похоже на столкновение, чем на поцелуй — неровное, сбивчивое, слишком жадное, как будто оба долго сдерживались и теперь не умеют иначе, губы находят друг друга неуверенно, но уже через мгновение Тэхён отвечает, и всё становится глубже, горячее, сильнее. Мужчина чувствует, как пальцы цепляются за его футболку, сжимают ткань так, будто он может исчезнуть, если отпустить, и от этого внутри что-то болезненно тянет, почти ломает, потому что именно этого он и боялся — этой привязанности, этой реакции, этой невозможности остановиться. Поцелуй становится медленнее, тянущимся, насыщенным, и Чонгук на секунду отстраняется, только чтобы снова наклониться, касаясь уже мягче, внимательнее, будто запоминает, и Тэхён выдыхает ему прямо в губы, едва слышно, но этого достаточно, чтобы окончательно потерять контроль. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет Чонгук, почти касаясь его лба своим. — Ты уже сошёл, — тихо отвечает парень, и в голосе нет ни капли шутки. Они ещё секунду стоят так близко, что дыхание смешивается, а потом Тэхён отступает, берёт его за руку и тянет внутрь квартиры, словно боится, что если оставить его на пороге, он снова исчезнет. — Заходи, — уже тише. — Пока ты опять не передумал. Чонгук усмехается, но руку не отпускает. Внутри тепло, свет приглушённый, на экране телевизора застывшее меню какого-то фильма, и Тэхён неловко проводит ладонью по волосам, будто только сейчас вспоминает, что вообще-то ждал его, готовился, выбирал, чем заняться, чтобы не сидеть просто напротив и не тонуть в этом напряжении. — Я думал… — он кивает на экран. — Может, фильм? — Ты правда думаешь, что мы будем его смотреть? — Чонгук опускается на диван, тянет его за собой, и Тэхён почти сразу оказывается рядом, слишком близко. — Попробовать можно, — тихо, с лёгкой усмешкой, но он всё равно нажимает «play». На экране начинается какой-то популярный американский фильм, знакомые актёры, громкая музыка, но ни один из них по-настоящему не следит за происходящим. Тэхён устраивается ближе, почти автоматически, кладёт голову на плечо Чонгука, и тот на секунду замирает, а потом медленно проводит рукой по его волосам, осторожно, будто боится спугнуть. — Ты всегда такой… — тихо начинает младший. — Какой? — Противоречивый, — он чуть усмехается, но в этом есть усталость. — То отталкиваешь, то приезжаешь. Чонгук молчит, продолжая медленно поглаживать его по плечу. — Я сам не понимаю, что делаю, — наконец говорит он честно, без попыток сгладить. — И это, наверное, самое хреновое. — А я понимаю, — тихо отвечает Тэхён. Чон чуть поворачивает голову. — И что же? — Что ты уйдёшь, — просто, без пафоса, и от этого слова звучат тяжелее. — Вопрос только когда. Рука Чонгука на секунду замирает. — Ты всегда думаешь о худшем? — Нет, — Тэхён закрывает глаза, чуть сильнее прижимаясь. — Только когда дело касается тебя. Чонгук тихо выдыхает, смотрит на экран, но не видит ничего. — Ты для меня… — он запинается, будто слово застревает где-то внутри. — Это неправильно всё. — А мне плевать, правильно это или нет, — почти сразу перебивает Тэхён, не открывая глаз. — Мне с тобой спокойно. Впервые за долгое время. И это бьёт сильнее любого упрёка. Чонгук опускает голову, касается губами его виска, потом чуть ниже, у линии волос, медленно, почти невесомо, и Тэхён едва заметно вздрагивает, но не отстраняется, наоборот — остаётся, позволяет. — Ты как… — Чонгук тихо усмехается себе под нос, но в этом нет радости. — Как будто свобода. — А ты? — шёпотом. Чонгук закрывает глаза на секунду. — Я сам себе клетка. Тэхён не отвечает, только сжимает его футболку пальцами, и в этом жесте больше слов, чем в любом разговоре. Фильм идёт, сцены сменяются, герои что-то говорят, смеются, спорят, но для них это просто фон, шум, который позволяет не говорить о главном вслух. Мужчина смотрит в одну точку, продолжая гладить Тэхёна, и внутри всё постепенно накрывает тяжёлым, давящим осознанием — он уже слишком глубоко, слишком сильно, и выхода, который не разрушит всё, просто не существует.