Одержимые смотрят в глаза ⟨18+⟩

      Покосившийся хлипкий домишко на забытом богом тракте встречает затхлым запахом сырой пыли и натужным скрипом половиц. Умирать в таком хлеву будет обидно, но это немногим лучше, чем быть растерзанным прямо на дороге. Не страх, но остатки человеколюбия тянут спрятать свои будущие останки там, где их не увидят редкие прохожие путники.       Но почему я снова думаю о других, когда должен, в последний раз, о нас?       Отбросив ненужные мысли, я осматриваю пол — не прогнил. Хотя сил после применения отталкивающей магии совсем не осталось, спешно двигаю пыльную мебель подальше от центра комнаты. Отточенным движением черпнув соли из кармана, черчу большой соляной круг. Несмотря на сбитое от бега дыхание, ловко выуживаю и, освещая гнилостную темень, зажигаю заговорённую свечу. Последняя, наполовину истлевшая, измятая поклажей моей сумки, она не спасёт меня — лишь ненадолго продлит страдания, но пока она не погасла, в моей душе будет теплиться огонёк надежды. Глупой и бесплодной. Но я всё равно стараюсь не думать, что скоро всё закончится.       Последние секунды ожидания оседают тянущей тяжестью под диафрагмой. Я шепчу обращение к своему Богу, просто чтобы на миг забыться и не представлять грядущее. С последней надеждой прошу ниспослать мне стойкости, но тихая молитва во мраке ночи не придаёт сил. Я слишком многое отдал, изнемог без солнца и вот-вот потухну сам. Но пока лишь пламя свечи кренится под потоком морозного воздуха из открывшейся двери.       Тощая фигура моего палача оказывается внутри хибары так бесшумно, словно он проходит сквозь стены призраком. Хотел бы я, чтобы он оказался бестелесным, но он более чем физичен. Закрывает проход, уверенно шагает в круг свечного света, остановившись перед соляной линией, обнажает безумную улыбку, поджигает агаты расплывшихся от слёз зрачков. Говорит ласково, с придыханием:       — Феникс, любимый…       И я бы всё отдал, чтобы так меня назвал именно Хёнджин.       Ведь я вернул его — смертельно раненого пророка — к жизни. Я выходил его, отдав частичку себя. Я узнал его, проведя рядом многие дни и ночи. Забыв об осторожности, я невольно впустил его в своё сердце. Но теперь его ртом говорит мой тысячелетний враг, и именно его красивые руки меня убьют.       Хёнджин выглядит почти довольным. Безжалостный демон в нём, которого я многие годы раз за разом отправлял в небытие, теперь ближе чем когда-либо к своей цели. Ближе, чем когда-либо, ко мне. Он знает, что в этот раз я не смогу пронзить его вместилище своим мечом, и издевается, манит, выжидает, когда мне изменит хладнокровие.       Оно изменит быстро — как только демон начнёт истязать хрупкое человеческое тело. Но пока он медлит, словно барс, на мягких лапах подбирающийся к жертве, я слишком долго и пристально смотрю, наивно надеясь, что передо мной всё-таки Хёнджин. Разыгрывающий меня. Набравшийся сил и решительности для долгого прямого взгляда.       — Почему же ты молчишь, любимый? — вдруг спрашивает он тоскливо и почти натурально. — Почему так долго убегал, отталкивал? И теперь не идёшь навстречу? Я хочу наконец обнять тебя. Сильно-сильно хочу. Подойди.       Я хочу, чтобы этот день не начинался. Чтобы тот перекрёсток, на котором мы сбились с пути, не случился. Ещё хочу, чтобы Хёнджин наконец моргнул, но он делает шаг, начиная двигаться по кругу, и не отводит от меня чёрного взгляда.       Так я и понял, что его больше нет рядом. Лишь одержимые смотрят в глаза, не мигая с десяток минут. Этот не исключение. Я не хотел замечать, но замечал, что с самого утра Хёнджин следил за каждым моим движением. Хотел верить, что эти взгляды — и улыбки — долгожданное проявление его ответной симпатии. Но он лишь выжидал заката солнца — и моей слабости. А теперь, загнав меня в угол, истекает слезами, но пялится голодно и разве что не облизывается. Раздувает в предвкушении ноздри. Кривит в оскале губы.       Те, что я так и не решился поцеловать, хотя очень хотел.       Я полагал, что уже спас его. Считал, что впереди у нас бесконечность времени. Верил, что мне наконец улыбнулось счастье.       Я ошибся, и расплачиваться за беспечность придётся нам двоим.       — Покажи мне свою стигмату, — прошу я, ни на что не надеясь — скорее точно зная, что защитная печать на его предплечье повреждена.       — Я покажу тебе кое-что другое, — шипит Хёнджин в ответ.       Знаю, что будет дальше, и должен бы закрыть глаза, но не могу не смотреть.       Демон делает новый шаг и начинает своё жестокое представление. Спазм волной пробегает по телу. Руки гнутся изломами сухожилий и растопыренными скрюченными пальцами больше напоминают когтистые лапы. Красивая шея Хёнджина выворачивается в сторону и белеет напрягшимися мышцами. Белки его глаз краснеют. Шёлк тёмных волос струится по бледным щекам и липнет к мокрым солёным дорожкам. Из грудины рвётся болезненный стон. Перекошенная, издевательская улыбка его душит и становится только шире.       — Ну же, обними меня, мой Феникс, — шепчет зло сквозь стиснутые зубы. — Дай согреться твоим огнём. Дай же. Дай!       Его тон из елейного и нежного через миг срывается на гневный басовитый рык. Лицо перекашивает яростью, губы дрожат, вены на шее заполняет чернота про́клятой сущности. Не знаю, откуда во мне отыскивается стойкость медленно говорить, а не панически кричать от этой ужасной картины, но я произношу почти спокойно:       — Я сдамся без боя, если ты его оставишь. Поклянись тьмой, что, закончив со мной, отпустишь Хёнджина, и я сразу же выйду за круг и отдам свою силу.       На секунду демон заинтересованно щурится, затем распрямляется. В глубине его глаз мне видится проблеск облегчения, но радужка тут же расплывается шире, а на дне зрачка сквозит сожаление. Запертый где-то там внутри Хёнджин хочет поспорить. Знаю, что это он нервно дёргает головой — передаёт немое «не смей» — и кривит брови в горестной печали. Ещё миг — и его секундный контроль переходит в чужие руки.       — Это так трогательно, птичка, — басовито тянет демон, уже не скрываясь, — но с чего ты взял, что я когда-нибудь с тобой закончу? Мы будем вместе. Всегда. Твоё сердце и я.       Я горю изнутри от этих слов.       Точно знаю: моё сердце навсегда останется с ним.       — Не будем, — сглатываю, — если не пообещаешь, что оставишь свой сосуд невредимым.       — Зачем бы мне ему вредить? — лыбится демон. — Обычно это делаешь ты…       — Поклянись.       — Пронзаешь сердце или сносишь голову с плеч…       — Поклянись.       — Иногда сжигаешь или топишь в Святых водах…       — По. Кля. Нись.       — А вот я всегда отношусь к сосудам бережно и ответственно. В этом, кстати, сидеть приятнее всех предыдущих…       — Поклянись.       — Он такой нежный, что, держу пари, ты тоже хотел бы оказаться внутри него. Или, может, на нём?       — Поклянись! — рычу я, потеряв терпение, а Хёнджин шипит в ответ:       — Клянус-с-сь.       — Тьмой!       — Ты мо-о-ой!!!       Демоническая издёвка льётся изо рта долгим криком. Хёнджина выгибает дугой, на этот раз так сильно, что мне кажется, я слышу треск его костей. Его рот рычит протяжно и низко, а кадык под запрокинутой головой вот-вот прорежет горло. Руки изгибаются под немыслимыми углами, словно кто-то невидимый ломает его на части.       — Хватит, — прошу я, зажмурившись.       Я не слышу собственных слов. Лишь стук крови в ушах. Только убивающее осознание: я бежал от него, чтобы отсрочить столкновение и попытаться за минуты до него найти решение, но так ничего и не придумал.       Потому что решения нет.       Тело моего возлюбленного — поле боя, но я не могу отвоевать его, не могу защитить, не могу выторговать. Я не знаю демонического имени, потому не смогу, не причинив увечий, изгнать зло, поработившее Хёнджина. Всё, что я могу — лишь прекратить чудовищную пытку, оборвав его жизнь и разрушив очередное вместилище тьмы. Но даже если я пожертвую собой, демон вряд ли оставит Хёнджина. Он истощит его, осквернит, изничтожит, но не отпустит до последнего вздоха.       Я знаю, но разве могу я не попытаться?..       — Ты отвлекаешься, — обиженно замечает демон, хлопнув в ладоши на уровне моего лица. — Придётся это исправить.       Я вскидываю взгляд от пола, замираю, пытаюсь сглотнуть ком в горле. Напротив хищная улыбка, мутный взгляд, магнетические движения пальцев и новая невыносимая пытка для моего сердца.       Хёнджин неспешно расшнуровывает свои одежды. Холщевина турумаги, атлас чогори, парча пачжи — всё медленно, но неизбежно оказывается на пыльном полу. Даже в хрупком скупом освещении я вижу, как на теле Хёнджина бугрятся мурашки. Даже одетым, чувствую, как ему холодно. Хочу по привычке согреть, обняв, но безопасность соляного круга и свечного света держат меня в незримой клетке. Берут взгляд в плен.       — Другое дело, птичка, — довольно скалится демон, поддевая пальцем ленту белья. — Смотри. Наслаждайся. Мечтай.       — Перестань, — хрипит моё горло, — это ни к чему. Я же сказал, что отдам тебе силу. Оденься. Перестань его мучить!       — Разве я мучаю? Наоборот, хочу дать ему немного долгожданной ласки. Ты же совсем не баловал его подобным вниманием, а ему так отчаянно хотелось. Почти так же сильно, как мне.       Демон ухмыляется, а я стараюсь не поддаваться на провокации, не размышлять над правдивостью сказанного, не обманываться насчёт желаний Хёнджина. Злу ничего не стоит обвести вокруг пальца, одурманить, исказить. Потому я не должен питать никаких надежд, однако коварный демон в любимом теле словно считывает мои сомнения. Он медленно опускается коленями на пол. Неспешно клонит голову вбок. Задумчиво стучит пальцем по виску и продолжает издеваться:       — Если бы ты знал, сколько жадной нужды в каждом тёмном закутке разума твоего маленького пророка, сколько алчных потребностей и развратных желаний, м-м-м! Знаешь, птенчик, а ведь мы с ним так похожи. Оба хотим заполучить твоё сердце. Хотим… тебя всего целиком. Ты же не разочаруешь сразу нас двоих? Прикоснёшься к нам вот здесь? Вот так?       Руки Хёнджина оглаживают тело, скользят вниз, ласкают покрытую мурашками кожу. Он красив в своих движениях. Безупречен в притворной неге. И обречён.       Мне больно видеть его таким прекрасным в последний раз. Мне больно оттого, что прекрасное в нём осквернено. Мне так больно от невозможности помочь. Коснуться…       — Ну же, Феникс, иди ко мне, я заждался.       Хёнджин зовёт, а его ладонь движется под тонким, почти прозрачным бельём. Бёдра покачиваются, призывно, пошло. Голая грудь вздымается с ритмом шалых вдохов, свободная рука скользит от шеи к низу живота. Алые губы шепчут:       — Я хочу тебя. Мы хотим. Он хочет.       Скользнув пальцами по губам, Хёнджин протягивает ко мне руку и почти обжигается о незримую границу над соляным кругом. Его глаза светятся мольбой. Желтеют разгорающейся вертикалью зрачка. Зовут поволокой ресниц.       — Хватит, — молю я еле слышно. — Остановись.       — Я не могу, — ноет демон, притворно дуя губы. — Жажда слишком сильна. Неужели ты не видишь, как я нуждаюсь? Неужели не хочешь помочь?       Его колени разъезжаются в стороны. Одна ладонь поддевает кромку белья и тянет вниз, разрывая остатки ткани. Обнажает вторую, которая движется на его длине всё быстрее. Рот Хёнджина стонет мелодично и сладко, а глаза неотрывно на мне. Заклинают громче, чем голос:       — Хочу, чтобы это делал ты.       Да простит меня Солнце за то, что жажду этого всем сердцем. Хотя не должен. Ни желать этих касаний. Ни даже смотреть. Я должен быть сильным, но не в силах вымолвить и слова.       — Молю, Фе…       Чужое горло внезапно запинается, и звук глохнет. Через миг Хёнджин моргает и взмахивает головой, будто стряхивает с глаз морок. Через два — его рука стискивает плоть сильнее. Больнее. Назидательнее. И это сбитое движение — явный признак того, что запертый внутри собственного тела Хёнджин всеми силами сопротивляется.       Только я больше не могу.       Я снимаю петлю ножен с ремня и бросаю меч рядом с ещё пламенеющей свечой. Не хочу, чтобы демон смог воспользоваться моим же оружием против меня. И лишаю себя возможности ранить его даже рефлекторно. Оставляю надежды на лучший исход для себя.       Больше в этом мире мне оставлять нечего.       — Ты заберёшь моё сердце, — хриплю я, словно могу приказывать, — но отпустишь его.       — Сбрось с себя одежды, — демон мягко улыбается. — И тогда, быть может, мы поторгуемся.       Он заигрывает, но эмоции на его лице плывут. Брови хмурятся так привычно, что я душой ощущаю, как Хёнджин — настоящий, запертый — ясно понимает: я в шаге от гибели от его рук. Он снова протягивает ладонь. Шепчет мне:       — Фе… никс, — задушенное. — Нет.       И этого слабого вздоха достаточно, чтобы остатки моих сомнений испарились. Я делаю шаг к соляной дорожке, зная, что погибну за того, кого, возможно, перемелют в кровавую труху следом за мной. Поднимаю глаза к тёмному, подгнившему потолку. В наивной надежде вымаливаю у невидимого неба — безнадёжно, про себя — свободу для него. И наконец делаю следующий шаг за круг, в объятия тьмы. До последнего веря, хотя шансы ничтожны, что Хёнджин освободится.       Демон бросается вперёд с пугающей, звериной быстротой и жестокостью, которая так не подходит изящному телу Хёнджина. Он безоружен, но тёмная сущность наделяет его нечеловеческой силой. Когда ладонь с растопыренными пальцами летит сразу к моему лицу, я инстинктивно уворачиваюсь, но понимаю, что сопротивление лишь отсрочит неизбежное. Потому закрываю глаза, застываю. Ловлю следующий царапающий грудь удар и падаю на рассохшийся пол.       Кулаки Хёнджина твёрдые и безжалостные. Он колошматит меня по рёбрам, животу, голове. Шипя и рыча, сдирает всю атрибутику охотника на нечисть. Вымещает накопленную годами ярость, а может, просто унижает, насмехаясь над моим внезапным бессилием.       — Наконец-то, — жаркое дыхание бьёт в лицо, а нечеловеческое давление тисками сжимает грудь. — Мой милый птенчик, я так ждал дня, когда мы будем вместе!       Несколько секунд Хёнджин придавливает к половицам не своим весом. Его холодная ладонь сжимается на моей шее, тянет и приподнимает торс над полом, пока фигура распрямляется во весь рост. Демон победно скалится. Я болтаюсь в его руке, как тряпичная кукла, едва касаясь ногами опоры, и слышу треск уже своих позвонков, а следом довольное шипение в ухо:       — Знаешь, а ведь он правда хотел быть в тебе очень и очень глубоко, — тянет демон с издёвкой, касаясь моей щеки кончиком носа. — Так что теперь я просто обязан исполнить это последнее желание.       Его клокочущий смех скребёт мозг болью. Свободная рука тянется к моему животу, неаккуратно раздирает рубаху, поглаживает грудину и давит под рёбрами.       Ещё вчера я мечтал ощутить касание этой ладони. Теперь — пытаюсь удержать собственные руки по швам и плавлюсь от боли, а Хёнджин лыбится. Его ногти остервенело скребут мою кожу, пытаясь порвать, чтобы проникнуть внутрь. А я осознаю: для настоящей пытки не нужно оружие. Лишь окостеневшее на фалангах демоническое безумие и давление — раз за разом в одно и то же место.       — Расслабься, птичка, — просит Хёнджин с придыханием. — Прими меня.       Я хочу глотнуть воздуха. Оттолкнуть. Испепелить.       Но мне нечем дышать. Неоткуда взять силы. Никак не поджечь.       И я не должен.       — Отпусти его, — кажется, в тысячный раз молю я, теперь из последних сил. — Отпусти после…       Вместо ответа демон скалится. Умиляется, словно я несмышлёный ребёнок, несущий забавную ерунду. Шепчет:       — Никогда.       И наконец прорывает кожу.       Я слепну от ярких пятен под ве́ками и выстанываю от боли, тратя последний кислород в лёгких. Агония расползается по всему телу. Кровь пачкает живот, пропитывает ткань брюк, обжигает.       Остатки сил феникса вырываются из раны всполохами света. Они пытаются защитить тело, даже когда разум должен выбирать несопротивление. И демон, впервые за многие века подобравшийся к своей цели так близко, кривится в удивлении и боли.       — Убери огонь! — морщится он, опалённый, встряхивая окровавленной рукой. — Ты же не хочешь навредить своему драгоценному человечку?       Не хочу, но не могу это контролировать.       А демон, судя по всему, не может обуздать свой сосуд. Ладонь Хёнджина дрожит, и хватка на моей шее еле заметно ослабевает. Этого хватает на один суматошный вздох. И пока ещё могу, я трачу его, чтобы признаться:       — Хёнджин. Я тебя…       — Ри-ми-но, — битые слоги перебивают моё последнее признание.       Теперь я еле вижу, но замечаю, как по лицу напротив пробегает тень. В глазах застревает растерянная ненависть. Через миг на моей шее оказываются обе руки, и пальцы с нечеловеческой силой почти проминают мою трахею.       Однако больно мне уже не от агонии, танцующей хороводом вокруг моей шеи. Больно от невысказанного признания и того, что губы Хёнджина так близко к моим. Они кривятся ненавистью, но навсегда останутся вожделенными… и недоступными. Он не подарит мне даже последнего поцелуя. И несмотря на силу бессмертного феникса внутри, я умру совсем по-человечески.       И больше не восстану из пепла. Демон сожрёт моё сердце. Присвоит силу. Обратит её во зло. Возможно, даже попытается разрушить этот мир с её помощью.       — Римино… — шёпот снова вбивается в мой мозг ржавым гвоздём.       В непонимании я шире открываю слезящиеся от боли глаза. Вижу уже не лицо — искажённую яростью морду. И жёлтые зрачки демона полыхают почти так же ярко, как мой солнечный огонь, изнутри прижигающий рану.       Римино?       До умирающего мозга доходит туго. И всё-таки доходит.       Демоническое имя, которое я сотни лет не мог добыть ни пытками, ни уговорами. Каким-то чудом Хёнджин выведал его для меня. Дал мне шанс на спасение. Мне, но не себе, потому что его тело уже спазмированно напрягается, а губы ядовито шепчут прямо в моё ухо:       — Ты же знаешь, что он отправится вслед за мной, если только посмеешь…       Я вижу его взгляд и понимаю, теперь совершенно отчётливо, что Хёнджину не жить в любом случае.       Мольба на самом дне глаз вынуждает принять его жертву. Напоминает, что я должен наконец остановить эту бесконечную битву. Должен выжить и…       — Встреть меня в другой жизни, — просят искажённые страданием губы, но руки не перестают душить.       Я не знаю, откуда берётся сила, но после озвученного Хёнджином приказа действую почти автоматически: хватаюсь за его обнажённые предплечья и шепчу заклятье одними губами.       Сперва отпечатки моих ладоней теплеют. Затем раскаляются, обжигая бледную кожу. Скоро Хёнджин с рыком отшатывается от моих прикосновений и загнанным взглядом окидывает окружение. Ищет, чем можно меня поранить. Или возможность укрыться. Только теперь что бежать, что прятаться практически бесполезно.       Без его рук я валюсь на пол и делаю несколько судорожных вдохов. Затем, пока демон не сообразил убежать, прикрыв одной ладонью саднящую дыру на животе, второй протянутой на миг приковываю его к месту.       — Я убью его! — агонически хрипит демон, способный теперь лишь шевелить головой.       — Я люблю тебя, — шепчу я, глядя глубже, чем в глаза.       На молитву Изгнания не требуется сил, и она слетает с губ протяжным выдохом.       Тело Хёнджина мгновенно выгибается в неестественной судороге, а глаза закатываются, оставляя видимыми лишь белки. А затем…       Из его рта вырывается серо-бурый поток. Он клубится грязным торнадо над его телом, скручивается в тугую сферу, взрывается чернотой. Бьёт в потолок и стены, и те разваливаются в труху, словно то не бревна, а брошенные в воздух гнилые листья. От силовой волны я, едва поднявшийся на колени, падаю на спину. Слышу крик и треск, такой сильный, что мои перепонки лишь чудом не лопаются. После него лишь миг затишья — и сверху острым снегом падают опилки, копьями валятся разрушенные балки.       Придя в себя за секунды, я бросаюсь к бессознательному Хёнджину. Каждое движение приносит боль, но руки работают на автомате. Укрываю его нагое тело попавшейся под руку тряпкой. Осыпаю скупой горстью оставшейся в кармане соли. Пытаюсь растормошить. И пока я отвлечён, злобный дух обретает иную, пугающе хищную форму.       Роговые наросты, гигантские лапы, острые клыки. Скоро обращение изгнанного демона завершается, и над нашими с Хёнджином фигурами нависает тьма непрогляднее ночи. Она скалится огромным котом, пышет гнилостным смрадом, клокочет опасностью.       Я перед ним что мелкая мышка — клацнет клыками и раскусит надвое, только вот теперь я не намерен умирать, даже несмотря на рваную кровоточащую рану и агонирующее болью горло. Теперь надежда горит во мне ярче пожара, а сила оставшегося живого огня — если только демон сунется — опалит его пасть и прожжёт внутренности до дыр.       Он знает это. Он медлит. Он не понимает, что делать дальше.       Вселиться в другое тело? Теперь я вышвырну его из любого вместилища. Бежать? Тогда я наберусь сил, неминуемо настигну его и наконец низведу в бездну. Нападать сейчас, когда во мне почти не осталось волшебства? Наверное, именно это он и попробует предпринять. Попытается наброситься, вымотать, высосать все силы до наступления рассвета.       Я готов к этому. Я поднимаюсь с колен. Я закрываю Хёнджина собой, даже не взяв в руки меч. Только зыбкое пламя начинает танцевать на кончиках моих пальцев.       — Я буду биться за него до последнего вздоха, — предупреждаю, хотя и без того еле дышу истерзанным горлом. Добавляю уверенное, возможно, излишне: — Твоего последнего вдоха, тварь.       — Знаю, — помедлив, рокочет тьма. — Поэтому вернусь, когда ты будешь меньше всего этого ждать.       Огромная фигура идёт рябью и обращается в вихрящуюся пыль. Грязное облако взмывает ввысь. Теряется за кронами деревьев. Оставляет после себя гулкую тишину.       Я хочу крикнуть вслед нечисти, что найду и уничтожу, где бы он ни скрылся, но сил практически не остаётся, а моё горло словно давится жидкой сталью при каждой попытке сделать вдох.       Я не верю, что всё закончилось так быстро и просто. Не верю, но, окинув взглядом руины, в которые превратился заброшенный домишко, гашу огонь в ладонях, подлетаю к скрюченной фигуре Хёнджина и тяну на себя.       Он ледяной. Изломанный. Твёрдый, словно камень. И его пульс под моими пальцами едва различим.       — Хёнджин, — сипло зову, слабо надеясь на ответ. — Прошу, открой глаза. Скажи хоть слово.       — Фе… — слабый шёпот, — кс…       Я улыбаюсь его голосу. Плачу оттого, как сильно соскучился по нему. Немею оттого, что моё истерзанное горло не может выразить всю полноту моих чувств. Еле хриплю:       — Я здесь, Хёнджин, здесь. И я так тебя…       — Мне… холо…       Хёнджин дрожит, и я стягиваю с себя плащ и укрываю его, чтобы разыскать среди груды щепок и обломков всю сброшенную с него одежду. Отряхнув найденные тряпки, спешно, но аккуратно натягиваю вещи на безвольное тело, затем плотнее укутываю в свой плащ. Прижимаю его спину к своей груди. Молюсь. Выжимаю из собственного сердца последнее тепло. Слышу неразборчивый, еле слышный оклик:       — Никс… Пока можешь… возьми всё, что… отдал мне. Когда лечил.       — Не говори глупостей. Что я отдал — твоё. Навсегда.       — Феникс, забери, — шипит Хёнджин. — Иначе мы оба умрём.       — С чего ты взял, глупый?! — не выдерживаю я. И сам сотрясаюсь от неверия. — Всё кончилось. Теперь всё будет хорошо.       — Нет. Я больше не вижу будущего. Здесь. Он меня… повредил.       — Где? — сглатываю я. — Как?       — Внутри. Я не знаю. Просто чувствую, что больно. Лёгкие горят. Но это неважно. Я должен сказать тебе о другом будущем.       — Тщ. Нет, береги силы. Потерпи совсем немного. Скоро рассвет. Я напитаюсь и излечу тебя. Тогда мы и поговорим.       — Нет. Нет, ты не успеешь. Поэтому как только я всё тебе расскажу, забери всё, что можешь. От меня. Себе. Я лишь из-за твоей силы и смог… так долго.       — Хёнджин, хватит! — рявкаю я, хотя в моей глотке кипит боль. — Ты будешь…       Мои слова уже ничего не значат. Хёнджин изворачивается в спазме и оборачивается к моему лицу. Я вижу лишь светящиеся в темноте белки его закатившихся глаз и слышу тихое последнее пророчество, как бредовую молитву:       — Когда твои волосы будут огнём цвести, не сожги меня пламенем своей ярости. И прости. Когда я буду тонуть — поспеши спасти. Когда не сможешь дышать мной — не отпусти. Не сможешь видеть — люби без ясности. Среди войны дай смирение обрести. Утешь в чернейшей горести. Прости за сложности. Потерянного отведи от пропасти. Очисти. И будь уверен всегда в моей верности. Не замышляй мести. Спеши наш путь сплести. Нам столько нужно прожить с тобой, вынести. Распады личности. Несовместимости. Сложности. Радости. Близости. Дальности. Одинаковости. Разности. Цикличности. Неправильности. Испытания праздности. Бездушности. Горести. Жалости. В любой реальности ты чувства мои вмести. Стерпи меня в каждой жизни, до старости. Ты каждый раз мне позволь обрести тебя, дорасти. И ты забудешь меня сотни раз, тысячи, но в каждой жизни я буду поблизости. Не перестану любить никогда, про…       Сделав судорожный глоток воздуха, Хёнджин слепо тянет ладонь к моему лицу. Оглаживает кончиками пальцев губы и шепчет последнее:       — Прости.       Он смолкает и опадает так резко, что я пугаюсь его смерти и надрывно кричу, пока в лёгких не заканчивается кислород. Я прижимаю его тело к своей груди и вою. Вою, кажется, до самого рассвета.       Пока его пульс не бьётся под моими пальцами. Пока его грудь не вздымается вздохами. Пока его кожа холодеет ещё сильнее.       Мне так больно, что ни одна из былых, даже самых мучительных смертей теперь не кажется мне жестокой. Он, мой любимый, едва обретённый, но уже потерянный — вот моё истинное страдание, мука и боль.       Заострившееся бледное лицо. Гранитная тяжесть. Лёд некогда тёплой кожи. Почему это всё происходит, если я смог изгнать зло? Мы смогли…       Он снова умирает на моих руках, но теперь мне кажется, я тону вместе с Хёнджином. Движусь с ним в черноту к забвению, хотя искра той силы, что я некогда вложил в его тело, всё ещё теплится внутри его груди.       Я помню его просьбу забрать её. Помню, но не хочу и не могу подчиниться.       Вместо этого пытаюсь дать огню разгореться — отдать ещё больше.       Память услужливо подбрасывает воспоминания: ночь, мрачный лес, вой волколака и чужая кровь на моих руках. Затем уже пришедший в себя, спасённый Хёнджин. Впервые улыбается мне, неуверенно и словно бы стесняясь того, что я его вернул. Долгие дни в храме Утреннего Света, где мы оба набирались сил и узнавали друг друга. Его странные, порой необъяснимые пророчества. Наше общее посвящение в охотники на нечисть. Путешествия по Вольным городам. Разговоры у костра. Купания в реке. Ночлег на одной неудобной койке во множестве постоялых дворов… Он, кусает губы и шипит от свежих стигмат на предплечьях. Я, долгими ночами грею его смиренными объятиями, боясь помыслить о большей близости, и утешаю, что скоро всё пройдёт.       Я не могу не… хотеть говорить с ним. Смотреть. Слушать. Вдыхать терпкий запах тела. Замечать, как Хёнджин постоянно поправляет волосы, спадающие на глаза, а я каждый раз замираю, пойманный в ловушку этого жеста.       Я теряю надежду, но нет, не могу потерять его.       Нити силы сами протягиваются от моих рук к его груди. Я без жалости отдаю всё, что ещё могу отдать. Будь моя воля, обратился бы пеплом и никогда больше не воскресал, отдав всего себя ему, но древняя магия не желает работать так, как я прошу, как я хочу и молю. Вместо этого она медленно тянется от моего тела к Хёнджину, течёт по капле, еле теплится, но покидает меня.       А Хёнджин всё равно не дышит.       Как бы я ни согревал его тело своими объятиями и прерывистым дыханием, он не становится живее и теплей.       Мне хочется плакать, но нет ни сил, ни влаги в теле, чтобы выразить накопившуюся боль.       Мне хочется опустошиться и всего себя отдать ему, но я немногим живее Хёнджина, и между нашими ослабшими телами может натянуться лишь хрупкое равновесие.       Мне хочется сжечь весь этот уродливый и несправедливый мир дотла, и я клянусь себе, что сожгу, если Хёнджин не очнётся.       А он всё равно не дышит.       Как бы я ни старался поделиться жизнью, он не открывает веки, не откликается на мои еле слышные мольбы, не меняет застывшей позы.       Он не живёт.       Совершенно отчаявшись, я касаюсь его холодных губ. Знаю, что они никогда больше не ответят мне, но сминаю их с жадностью и страстью, которую хотел бы подарить Хёнджину, если бы у нас было ещё немного времени.       Вместе.       Вместе с первым поцелуем из меня льются жалкие остатки сил. Я приказываю им покинуть моё тело. Выталкиваю из себя, зная, что не нуждаюсь в них, ведь без Хёнджина моя жизнь не будет, нет, уже не имеет смысла. Потому я отдаю всего себя. Слепну, немею, теряю слух и множество воспоминаний. Я жертвую всем, и мой мир стремительно темнеет, превращаясь в отсутствие привычных ощущений и бесконечную агонию пустоты.       Пока ещё могу чувствовать хоть что-то, пока моё тело мне подчиняется, я в последний раз сжимаю свои слабые руки. Обнимаю безвольные плечи. Целую Хёнджина ещё — в последний раз, безмолвно, признаваясь в том, что люблю.       И отпускаю. Но продолжаю держать в руках. И горю изнутри.       Не знаю, сколько времени проходит, потому что оно сжимается в точку. Каждая секунда — агония. Каждая вечность — не про нас с ним. Наконец смирившись с этим, я вдыхаю воздух, но выдыхаю уже пепел из горящих лёгких.       Я разрушен. Повержен. Убит. И как последнюю издёвку судьбы — ощущаю над головой тепло едва разлившегося рассвета. Чувствую его, но уже не вижу, потому что всем своим светом пожертвовал. А другого мне больше не нужно.       Теперь вокруг меня лишь мрак и холод.       Мир замолкает. Тонет во тьме. Становится неосязаемым. И я готов слиться с ничем и ничем остаться, только вот…       Внезапно понимаю, знаю, даже лишившись всех органов чувств — ощущаю своей душой, — как Хёнджин делает судорожный вдох и наконец раскрывает веки.