COME WITH ME

АЛЕКСАНДРА 05 августа 2025 год, Сеул. ⛈️+28° Утро в огромном бетонном ангаре просачивалось сквозь высокие, запылённые окна тонкими иглами света. Холодный воздух от кондиционера бодрил, заставляя меня сильнее кутаться в уютную зипку Сэма, которая пахла его парфюмом - в этот раз это было что-то цветочное и древесное. Бетонные стены, казалось, хранили эхо нашей ночи, делая пространство вокруг почти сакральным, отделенным от шумного и суетливого Сеула невидимым барьером. Мне не хотелось шевелиться. Я, лёжа на животе, наблюдала за тем, как Сэм, босой и растрёпанный, перебирает свои вещи в углу, где валялись штативы и сумки. В этом заброшенном месте, среди серой пыли и пустоты, он выглядел на удивление гармонично, словно этот индустриальный хаос был его естественной средой обитания. Его движения были плавными, в них не было и капли той усталости, которую он привез с собой из своей командировки. - Ты замёрзла, Cinnamon girl? - спросил он, не оборачиваясь. Меня удивляла эта его способность чувствовать меня, на меня не глядя. - Немного, - честно призналась я, усаживаясь и прижимая колени к груди. - Ты выспался? - Как никогда! - мне бы его бодрость. - Ты же сегодня выходная? Никуда не спешишь? - Нет, не спешу... мы же должны в шесть утра освободить ангар? - Отлично! Я тоже свободен всё утро... Я позаботился о том, чтобы нас никто не побеспокоил. Сэм наконец нашёл то, что искал - угольный карандаш и большой подрамник, обтянутый холстом, чудом уцелевший в одной из стопок. Он подошёл ближе, уселся прямо на бетон в паре метров от меня и прищурился, изучая моё лицо, словно видел его впервые. Он собирается меня нарисовать? - Не шевелись, - прошептал он, нанося первый штрих. - Я не спросил: ты же не против, если я тебя нарисую? - Я не против, - я захихикала, смущённо прикрывая лицо. - Во-во, замри! Я сейчас сделаю пару кадров, чтобы потом нарисовать в цвете, а потом набросаю... Я замерла, стараясь даже дышать через раз. Он сделал пару снимков на телефон, звук «камеры» эхом раздался по всему помещению. А затем скрежет угля по ткани стал единственным звуком, заполнявшим пространство ангара. Это был ритмичный, почти гипнотический звук, который убаюкивал и одновременно заставлял сердце биться чаще от осознания того, что прямо сейчас я становлюсь частью чьего-то искусства. Сэм работал быстро, его рука летала над холстом с невероятной уверенностью, а на губах играла едва заметная, мечтательная улыбка, с которой он становился таким... в которого можно влюбиться. - Можно я включу музыку? - через некоторое время я не выдержала этой тишины. - Да, давай. Включи что-нибудь русское... - Охохо, - я неловко вздохнула, - русская музыка очень... своеобразная. - Я выдержу, - Сэм не отрывался от работы. Я снова вздохнула, и подключила телефон к колонке. С чего бы начать? Я включила свой плейлист «русское» в приложении. - Что ты хочешь сделать с этими портретами? - спросила я Сэма ещё через какое-то время. К этому времени он уже перешёл на листы ватмана и продолжал делать наброски, попросив меня сменить позу. - Я бы хотел подарить один тебе. А что-то оставлю себе... Буду любоваться, в комнате повешу. Его слова отозвались во мне мягким теплом, сквозь которое проступило едва уловимое, колючее беспокойство. - Знаешь, почему я люблю именно уголь? - Сэм на мгновение замер, не сводя взгляда с листа. - Почему? - я подалась вперёд, стараясь не нарушить позу. - Его нельзя стереть бесследно. Каждое движение оставляет след, даже если ты пытаешься его замаскировать. В нашем мире теперь всё зализано фильтрами, а душа требует что-то... несовершенное. К тому же, рисуя углём, ты не имеешь права на ошибку. А если и совершаешь её, то вынужден принять... на все сто процентов. - Танцы тоже такие, - тихо ответила я. - Ошибка - это тоже часть выступления. Иногда самая красивая его часть. Танец - не фонограмма. Нельзя сфальшивить или притвориться. Поэтому всегда выкладываешься на сто процентов. Сэм замер на некоторое время, просто разглядывая меня. А потом опять принялся что-то выводить на белых листах. - Я помню твою историю с публичностью, которая принесла тебе боль. Я никогда не стану это никуда выкладывать без твоего прямого разрешения. Когда рисуешь другого - это очень интимно. Это, если бы мы показывали всему миру, как занимаемся сексом. Поэтому, я хочу, чтобы ты знала: это останется только между нами. От его слов по коже поползли мурашки - это было признание, которое я так жаждала услышать, но оно же вскрыло старую рану. Я вспомнила Криса и ту острую, пульсирующую боль, которую он причинил мне своей публичностью. Для него весь мир был сценой, а наши чувства - сценарием, который нужно было отыграть ради высшей цели. Сэм же говорил о приватности как о священном граале. Мне отчаянно хотелось верить, что он - полная противоположность Крису, что его мир не состоит из контента. Он закончил последний штрих и удовлетворённо откинулся назад. - Иди сюда, посмотри, - позвал он, протягивая руку. Я поднялась, чувствуя, как затекли ноги, и осторожно подошла к нему. На белом листе я увидела себя: но не ту девушку, которую видела в зеркале каждое утро. С портрета на меня смотрела женщина с глубоким, немного печальным взглядом, чьи волосы казались живыми в чёрно-белом исполнении угля. Он уловил каждую мелочь: изгиб губ, складку между бровями, легкий наклон головы. Это было красиво и страшно одновременно - увидеть себя настолько обнажённой без единого снятого предмета одежды. - Это... потрясающе, - выдохнула я, боясь прикоснуться к бумаге. - Не знала, что я могу выглядеть так. - Я постарался передать твою суть, - Сэм притянул меня к себе, заставляя сесть рядом на холодный бетон. - Ты здесь такая, какой я тебя чувствую. Сильная, но хрупкая. Знаешь, я часто думаю о том, что было бы, если бы мы встретились при других обстоятельствах. - Например? - я положила голову ему на плечо. - На улице, в кафе, в зале аэропорта. Я боюсь, что я бы прошёл мимо. - Почему боишься? - Я бы не узнал, что бывает... так. - Как? - я заглянула к нему в глаза. Он ничего не ответил, лишь сильнее сжал мои пальцы. В этой тишине я кожей чувствовала, как нарастает его внутреннее напряжение. Сэм явно что-то недоговаривал, какая-то тяжёлая тайна висела между нами, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем в любой момент. - О чём ты мечтаешь, Саша? - спросил он тихо, и этот вопрос не казался случайным. - Какую жизнь ты рисуешь для себя там, впереди, за пределами нашего «сейчас»? Кроме побега от сеульской жары, конечно. - Наверное, о самореализации, - ответила я, закрыв глаза. - Мне бы хотелось чувствовать, что всё, чем я занималась всю жизнь, во что вкладывала все силы, что это не просто так. Мне хочется быть творцом. Не уверена, что хочу публичности... Публичность всё убивает. Но, точно хочу чувствовать себя творцом. Хочу побывать в разных точках мира, посмотреть на сад Живерни, например... А, вообще, я не очень мечтательная. Я больше про цели и задачи. - Ахаха, я понял, - Сэм заулыбался и поцеловал меня в макушку. - А ты о чём мечтаешь? - спросила я его в ответ. - Мне нравится твоя мечта про реализацию, я заберу её себе. Хочется однажды проснуться и понять, что всё было не зря. Но если честно... - он тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько накопленной усталости, что у меня сжалось сердце. - Я мечтаю о тишине. О настоящей, абсолютной свободе. Знаешь, уехать куда-нибудь в горы или в маленькую деревушку у моря, где никто не знает, кто я. Просто забыть своё имя. Хочется рисовать, когда есть вдохновение, а не график, читать книги и просто смотреть, как заходит солнце, не думая о том, как я при этом выгляжу. И чтобы рядом была... ну, скажем, одна очень симпатичная девушка. - Да? Прям какая-нибудь симпатичная? - Да, такая, знаешь, голубоглазая... из России... - Да? А кто эта девушка? Ты любишь русских? - я игриво ущипнула его за бок, от чего он взвизгнул и захохотал. - С некоторых пор мне нравится всё русское... О! Классная песня! О чём она? Внимание Сэма привлекла песня «Вахтёрам». Когда хрипловатый вокал наполнил пространство ангара, я начала вполголоса переводить ему смысл, подбирая слова для «чёрной посуды» и «белых обоев». Я видела, как Сэм замер, слушая музыку. В этом огромном бетонном зале строчки о любви, которая превращается в изматывающую войну, звучали пугающе пророчески. После каждой фразы его глаза становились всё серьёзнее - он будто впитывал эту русскую тоску, пытаясь понять, как в таких простых вещах может быть столько боли. В тот момент ангар перестал быть просто местом, он стал нашей общей «хрущёвкой», где время остановилось, а мир за окном перестал существовать. - Почему тебе нравится эта песня? - тихо спросил он, когда музыка стихла. - В ней есть глубина и... та самая русская грусть, знаешь, - я печально улыбнулась. - Что значит «русская грусть»? - Считается, что русские очень депрессивные и слишком «глубокие». Мы всегда ищем смысл и смотрим в глубину. И убеждены, что за счастье нужно «платить». Это когда тебе так хорошо, что уже заранее больно от того, что всё закончится. Мы не умеем просто радоваться, нам нужно обязательно из всего сделать драму. - Кажется, я начинаю понимать, - Сэм притянул меня ближе. - Это красиво. Но грустно. - Грусть - это национальный русский спорт. У нас даже есть слово специальное, которое плохо переводится на другие языки мира. «Тоска». - Ещё раз? - «Тоска». Это скука, депрессия и тревога вместе взятые. «Тосковать» по кому-то, это, знаешь, как когда собака скучает по своему хозяину. И скулит. - Ого! В корейском языке есть понятие «Хан». Это грусть о несбывшийся мечте. Но, наверное, это не одно и то же… Каждое его слово, каждый жест были пропитаны осознанием того, что эта идиллия временна. За пределами этих стен его ждал его мир, где он был кем-то и его ждало какое-то его будущее, а меня ждала в Москве моя одинокая квартира и бесконечные попытки забыть моё прошлое. - Нам нужно уходить, - тихо сказала я, глядя, как свет перемещается по полу. - Я кушать хочу. - Еще пять минут, крошка, - попросил он, утыкаясь носом в мою шею. - Давай украдём у этого дня ещё немного времени. Я подчинилась, позволяя себе раствориться в его объятиях. В этом огромном бетонном пространстве мы были одни. Весь остальной мир - с его правилами, обязательствами, предательствами и ложью - казался далёким и нереальным. Был только запах ангара, холод бетона и тепло его тела. Мой прекрасный дикий зверь тихо дышал, вдыхая запах моих волос, и я вдруг поняла: Сэм стал моим личным «лекарством» от той боли, что оставил Крис. Но у этого препарата был опасный побочный эффект: он вызывал зависимость. И это было по-настоящему плохо. Я уже знала, что бывает, когда «доза» счастья заканчивается, и реальность бьёт под дых с удвоенной силой. - Обещай мне одну вещь, - сказал он неожиданно. - Какую? - я подняла глаза на него. - Что бы ни случилось... помни, что в этом ангаре был настоящий я. Его слова прозвучали как прощание или предупреждение. - Ты пугаешь меня, Сэм, - я попыталась улыбнуться, но губы предательски задрожали. - Ты прощаешься? - Нет, - он покачал головой, но его взгляд оставался серьезным. - Я здесь. Я с тобой столько, сколько позволишь. Просто помни. Я кивнула, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Мы поднялись и начали собирать вещи в полной тишине. Сэм бережно собрал рисунки и убрал их в холщовую ткань. Я натянула кроссовки, чувствуя, как магия этого места постепенно рассеивается, уступая место прозаичной реальности. Мы вышли из ангара, и ослепительный дневной свет Сеула ударил нам в глаза, заставляя зажмуриться. - Завтрак? - спросила я, когда мы дошли до его машины. - Завтрак. А потом я побегу на работу, - он нежно коснулся моей щеки. - Я вечером приеду, как только смогу. - Хорошо. Сегодня с меня «русский ужин». - Хорошо. Я смотрела в окно, и видела, как ангар скрывается за поворотом, и чувствовала, что часть моей души осталась там, на холодном бетоне, запечатлённая угольными штрихами. *** Аромат жареного лука и золотистого картофеля медленно заполнял мою тесную сеульскую кухню, вытесняя привычные запахи кимчи и кунжутного масла. Я суетилась у плиты, стараясь довести до идеала драники - сегодня мне отчаянно хотелось подарить Сэму частичку своего дома, что-то осязаемое и тёплое. На столе уже ждала тарелка с чёрным хлебом и пиала со сметаной, а на плите томилась кастрюлька борща. Я очень волновалась, что Сэму не понравится эта непривычная еда, поэтому на всякий случай припрятала в шкафу пару пачек рамёна. В Москве на мои «харчи» всегда прилетала Машка, а иногда и мама... Мама. Я давно ей не звонила. Сейчас в Москве разгар дня - самое время набрать. Гудки тянулись мучительно долго, пока в трубке не раздался запыхавшийся, но такой родной голос: - Сашуня, доча! Что-то случилось? У вас же там уже вечер, - в мамином голосе сразу послышалась привычная тревога, от которой у меня болезненно сжалось сердце. - Нет, мамуль, всё хорошо. Просто соскучилась. Решила вот драников нажарить, и как-то... нахлынуло. Вспомнила домашнюю кухню. - Драники - это хорошо, - мама заметно расслабилась. - А сметану-то нашла? - Да, в русском районе. - Как ты там? Как работа? Как агентство? - Работа - хорошо. Думаю, что на следующий год они тоже меня пригласят. - Ничего себе! Это хорошо. Дальше мы с мамой почти час болтали о всякой ерунде. Я рассказывала ей обо всём. Обо всём, кроме Сэма. По какой-то причине, я решила оставить этого «губастенького» своим секретом. Мама, наверняка, догадалась, что я что-то не договариваю, но мучать меня расспросами не стала. - Как там папа? Как ты? - Да, всё работает... ты же знаешь его. Я хорошо. Скучаю по тебе. - И я соскучилась. Ладно, мамуль. Люблю тебя. Побежала, а то сгорят мои харчи. - Пока доча, люблю тебя! Я обернулась на звук открывающейся двери, всё ещё сжимая телефон в руке и заканчивая фразу на русском. Сэм замер на пороге, прислушиваясь к звукам моей родной речи - я видела, как он заворожён этим непривычным, более глубоким и мягким звучанием моего голоса. Он выглядел измотанным: плечи немного поникли, а под глазами залегли едва заметные тени, которые он обычно скрывал. Однако, стоило ему встретиться со мной взглядом и вдохнуть аромат еды, как его лицо осветилось той самой мальчишеской улыбкой. Он бросил ключи, быстро скинул обувь и подошёл ко мне, обнимая со спины и утыкаясь носом в изгиб шеи, словно только здесь он мог наконец-то выдохнуть. - Привет! - он чуть сильнее сжал меня в объятиях. - С кем это ты так мелодично ворковала? Звучало очень красиво, хоть я и не понял ни слова. - Привет! Это была мама. Нахлынуло что-то... решила позвонить, пока драники жарю. Соскучилась. - Мама... - он задумчиво повторил, словно пробуя слово на вкус. - Мне очень нравится слышать твою родную речь. В ней появляется какая-то особенная глубина, которой нет в английском или корейском. Ты сразу становишься другой. Более... мягкой. - Спасибо, - я захихикала. - Боже, Саша, что это? - прошептал он, и его голос вибрировал от усталости и любопытства. - Это всё и сразу. Я приготовила бы ещё больше, но ты сказал, что варёная морковь под запретом. Поэтому два традиционных блюда точно вылетают, - я развернулась в его руках, пачкая его тёмную толстовку мукой на своих ладонях. - Это драники. Картофельные оладьи. Это борщ, пирожки доходят в духовке... Если это всё окажется ужасным для тебя, у меня есть пара пачек рамёна. - Я готов! Мне страшно, но я готов! - он коротко поцеловал меня в лоб и наконец отстранился, чтобы помыть руки. - У меня был сумасшедший день на съёмках, куча правок, бесконечные звонки... Я думал, что просто упаду у порога, но теперь чувствую, что готов съесть целого слона. Я наблюдала, как он усаживается за стол, с интересом разглядывая сервировку, словно перед ним был какой-то экзотический ритуал. Я подала ему небольшую порцию борща. Сметану подала отдельно. И замерла в ожидании его реакции, чувствуя себя так, будто сдаю самый важный экзамен в жизни. - Это можно есть со сметаной. Вот так, - я показала на примере своей порции. - Варёные овощи? - Ну, прости. Просто попробуй. Если нет, значит - нет. Он долго возился в тарелке, раздумывая и прикидывая варианты, как выброситься из окна... Привереда! Борщ получился шикарный! Наконец, погрузив первую ложку в рот, он замер. Я перестала дышать. - Очень... странно, - вторая ложка полетела в его рот. - Ты, это, давай с хлебом и сметаной. Чуть-чуть... - Вот так? - Сэм мне напоминал пятилетнего, которого нужно накормить чем-то кроме куриных наггетсов и картошки фри... - Да. Давай. - Это вкусно. Очень вкусный хлеб! Мммм! Какой вкусный хлеб!.. Можно я не буду доедать этот суп? - он покраснел. - Конечно. Без проблем. Теперь я даже не знаю, как ты отнесёшься к следующему блюду. Следующими были драники. Они у меня получились очень даже отличными, золотистыми и румяными, с хрустящей корочкой. Сэм осторожно отломил кусочек вилкой, окунул его в белую массу и отправил в рот, прикрыв глаза от удовольствия. Несколько секунд он жевал в полной тишине, а я, затаив дыхание, следила за каждым движением его скул. Это был момент столкновения двух миров на кончике языка, и мне было жизненно важно, чтобы мой мир ему понравился. - Это невероятно, - выдохнул он, наконец открыв глаза. - Хрустящее снаружи и такое нежное внутри... А эта белая штука? Сметана? Она такая густая и прохладная. - Да, это она. Русские добавляют сметану почти во всё, - я рассмеялась, чувствуя, как напряжение покидает мои плечи. - Рада, что тебе нравится. У нас ещё есть пирожки. Но это, наверное, уже на завтрак. - Знаешь, в этом есть какая-то магия. Простые продукты, а вкус такой глубокий. В Корее мы привыкли к яркости специй, а здесь... это странно. Но мне нравится. Ты такое часто ешь? - Нет, не часто, - я захихикала. - Чаще всего я варю себе гречку и ем её с курицей, и овощами. Это просто, быстро и позволяет быть в «форме». Такое, - я обвела стол, - я готовлю только по «праздникам». Мы ели и говорили, и я ловила себя на мысли, что мне нравится то, что происходит. Когда первая волна голода улеглась, наш разговор плавно перетёк на более возвышенные темы, подталкиваемый теплом домашней еды и мерцанием свечи, которую я зажгла для настроения. Мы начали обсуждать художников, и я была поражена тем, насколько глубоко Сэм разбирается в искусстве, хотя он и пытался преподнести это как очередное «простое» хобби. Он с восторгом рассказывал о своём посещении Лувра и о том, как его поразила «Свобода, ведущая народ» Делакруа своей неистовой энергией. Я же, в свою очередь, пыталась объяснить ему феномен Врубеля, описывая его «Демона сидящего» как воплощение той самой «русской тоски», о которой мы говорили в ангаре. - Брубель... - задумчиво произнес Сэм с акцентом, вертя в руках стакан с водой и рассматривая картинку на моём телефоне. - Эти кристаллические мазки, этот синий цвет, который кажется почти черным. Его Демон выглядит не как зло, а как бесконечное одиночество. Это очень созвучно тому, что я иногда чувствую. - Именно! - я подалась вперёд, оживившись. - Русские художники часто писали не то, что видели глазами, а то, что болело внутри. Тот же Серов, его портреты... Он ведь видел людей насквозь. Его «Девочка с персиками» - это ведь не просто ребёнок, это пойманный момент ускользающего света. Как твои фотографии, Сэм. - Ты мне льстишь, - он мягко улыбнулся, но в его глазах блеснул интерес. - Мне ближе импрессионисты. Моне, например. Его умение работать с цветом и светом, превращать реальность в дымку... В Корее сейчас очень популярна минималистичная эстетика, но мне иногда не хватает этого европейского излишества чувств. Разговор об искусстве делал нас ближе, стирая границы между нашими культурами. - Кстати, о танцах и видео, - Сэм вдруг оживился и вытащил телефон. - Я закончил предварительный монтаж нашего танца в ангаре. - Уже? так быстро? - Было времечко сегодня. Пока все носились и по сто раз всё переделывали, я кое-что собрал... - Вау! У меня есть новости. Видео с пляжа... - Что с ним? - он немного напрягся. - Сэм, оно «залетело». В смысле, по-настоящему. Я выложила его, кто-то сделал репост, и теперь там почти миллион просмотров! Люди сходят с ума по «загадочной девушке с голубыми волосами». Столько комментариев оставляют! И все хорошие. Моя подруга, которая по совместительству мой менеджер, просто в восторге! Спасибо тебе! - Миллион? - прошептал он. - Ага! Поэтому, вся надежда на тебя с ангаром... - Я закончу монтаж нашего видео через пару дней. Нужно только решиться и потом выложить его... Сэм мягко притянул меня к себе, заставляя забыть о видео. В полумраке кухни его лицо казалось высеченным из мрамора. Он коснулся губами моего виска, и я почувствовала, как по телу пробежала знакомая электрическая дрожь. Весь этот вечер: от запаха драников до размышлений о Врубеле - вёл нас к этому моменту, когда слова становятся лишними. - Знаешь, - прошептал он, обжигая дыханием мое ухо, - я проделал огромную работу с этим видео с пляжа. Технически это был мой самый сложный монтаж. А за такую работу полагается достойное вознаграждение... - И чего же вы хотите, господин? - я игриво вскинула бровь, хотя мое сердце уже колотилось в сумасшедшем ритме. - О, я принимаю все формы благодарности, - он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул опасный, хищный огонёк. - Но особенно мне нравятся те, которые не требуют лишней одежды. Он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила, и я невольно вскрикнула, обвивая его шею руками. Мы оставили на столе недоеденный ужин и догорающую свечу, уходя в спальню, где мир окончательно сузился до размеров нашей кровати. В этот момент я не хотела думать ни о чём. Я прижалась к нему сильнее, позволяя себе просто чувствовать. В спальне воздух был прохладным, но жар, исходивший от него, согревал меня лучше любого одеяла. Сэм опустил меня на постель и навис сверху, блокируя все пути к отступлению. Его поцелуи были требовательными и в то же время невероятно нежными, словно он пытался запомнить каждый миллиметр моей кожи. Я отвечала ему с той же страстью, вкладывая в каждое прикосновение всю ту «тоску» и благодарность, что накопились во мне за этот день. - Ты моя Cinnamon girl, - выдохнул он мне в губы. - Только моя. - Слишком много корицы - может быть горько, - прошептала я в ответ, запуская пальцы в его густые волосы. - Значит, я привыкну к этой горечи.