Мятный поцелуй

“Старый причал” оказался именно таким, как описывал Минхо, а именно маленьким, темным, уютным. Красные диваны вдоль стен, тусклый свет, на стене старая рыбацкая сеть с пробками. Пахло деревом, пивом и чуть-чуть морем. Джисон заказал у стойки два пива (одно себе, одно для Минхо, если захочет) и устроился в углу, откуда была видна небольшая сцена. Там уже стоял стул, микрофон и гитарный чехол, знакомый, вчерашний. Народу было человек двадцать: парочки за столиками, одинокий мужчина с газетой, компания молодежи, которая громко смеялась над своими шутками. Джисон отхлебнул пиво и почувствовал, как становится немного легче. День был слишком тяжелым. Чердак, письмо, бабушкины слова… Все это до сих пор сидело под ребрами колючим комком. В десять Минхо вышел на сцену. Джисон чуть пивом не поперхнулся. Потому что это был не тот Минхо, который чинил забор и клеил пластыри. Это был другой Минхо. В черной рубашке с закатанными рукавами, в строгих серых брюках, с гитарой в руках, с легкой улыбкой, от которой у Джисона внутри все перевернулось. — Привет, — сказал Минхо в микрофон. Голос низкий, спокойный. — Давно не виделись. Сыграю сегодня новое. И старое. Кто пришел — спасибо. Он сел на стул, положил гитару на колено и заиграл. Первая песня была грустная. Про море, про ожидание, про то, как кто-то уходит и не возвращается. Джисон смотрел на пальцы Минхо, бегающие по струнам, на его прикрытые глаза, на то, как он слегка покачивается в такт музыке. И не мог отвести взгляд. Потом была вторая — повеселее, про лето и дурацкие приключения. Кто-то в зале заулыбался, молодежь за столиком начала подпевать. Джисон допил свое пиво и понял, что хочет еще. Он махнул бармену, взял себе виски. И для Минхо заказал то же самое, поставил на краю сцены, чтобы увидел. Минхо увидел. Кивнул чуть заметно, улыбнулся уголком губ и продолжил играть. Третья песня началась необычно. Минхо замер на пару секунд, будто собираясь с духом. Пальцы тронули струны осторожно, почти невесомо. Мелодия была простая, но какая-то щемящая. Минхо запел. “Я помню тот день, когда ты ушел, Забрал с собой лето и теплый наш дом. Я ждал у окна, я считал этажи, Но письма мои тонули во лжи…” Джисон замер с виски в руке. “А ты там, где звезды другие горят, Где люди спешат и куда-то летят. А я здесь, где та же сирень у крыльца, Все помню глаза твои, помню глаза...” Он смотрел на Минхо и не дышал. Потому что это была песня про него. Точно про него. Про то лето, про отъезд, про ожидание. Про двенадцать лет. “И если когда-нибудь ветер с дождем Прибьет тебя к берегу в шуме ночей, Я выйду на пирс, я включу фонари, Ты только, пожалуйста, ты приплыви…” В зале было тихо. Даже молодежь перестала смеяться. Минхо допел, провел по струнам последний аккорд и поднял глаза. Он смотрел прямо на Джисона. Зал зааплодировал. Кто-то крикнул “Браво!”, кто-то засвистел. Минхо улыбнулся, кивнул и взял с края сцены виски. Поднес к губам, глядя на Джисона, и сделал глоток. Джисон судорожно выдохнул и допил свое. После выступления Минхо спустился к нему. Подошел, сел рядом на диван, поставил гитару у ног. — Ну как? — спросил буднично, будто не было этой песни, этого взгляда. — Красиво, — Джисон все еще не мог прийти в себя. — Очень красиво. Минхо кивнул, взял со стола виски, которое Джисон заказал повторно, отпил половину. — Ты молодец, — добавил Джисон. — Серьезно. Я и не знал, что ты так... — А ты не спрашивал, — спокойно сказал Минхо. — Двенадцать лет. Повисла пауза. Джисон смотрел в свой пустой стакан, и внутри поднималось что-то темное и липкое. То, что он прятал все эти дни за улыбками и жвачкой. — Знаешь, — начал он тихо. — Я ведь на тебя злился. Минхо поднял бровь. — За что? — За то, что ты не вышел тогда. — Джисон крутил стакан в руках, не поднимая глаз. — Перед отъездом. Я тебя ждал. Каждый день во дворе. Думал, ну выйдешь ты, мы поговорим, я скажу... неважно что. А ты не вышел. Даже в окно не выглянул. Минхо молчал. Смотрел на него внимательно, но ничего не говорил. — И я уехал, — продолжил Джисон. Голос чуть дрогнул. — И злился. Долго. Думал: “Ну вот, помирились, называется. Сам сказал, что не враги, и сделал вид, что меня не существует”. А раз так, то я удалил все соц сети. Сменил номер. Я даже не хотел потом приезжать. Думал, а зачем? Там никто не ждет. Он наконец поднял глаза. Минхо сидел неподвижно, только пальцы чуть сжимали стакан. — А сегодня нашел письмо, — выдохнул Джисон. — Бабушкины. И там про тебя. Что ты приходил. Помогал. Спрашивал. И я такой: “Господи, идиот, он ждал, а ты…” — Джисон. — Нет, дай договорю, — голос у него сел. — Мне стыдно. Что я злился. Что не попытался узнать. Что просто взял и решил, будто тебе плевать. А ты... ты все это время был здесь. С бабушкой. С домом. С этой дурацкой жвачкой на полке. Он замолчал. В баре играла тихая музыка, где-то смеялись люди, но здесь, в их маленьком углу, было оглушительно тихо. Минхо поставил стакан на стол. Посмотрел на Джисона долгим взглядом. — А знаешь, почему я не выходил? — спросил он спокойно. Джисон мотнул головой. — Я в больнице лежал. Джисон замер. — Что? — На следующий день после конкурса у меня поднялась температура. Сорок. Врачи сказали пневмония, запущенная. Меня увезли на скорой. Я пролежал там три недели. Джисон смотрел на него, не моргая. — Родители забрали телефон. Сказали, что учеба и связь под запретом, пока не поправлюсь, — Минхо говорил буднично, будто о чем-то неважном. — А когда я вернулся... тебя уже не было. Я даже не знал, куда ты уехал. Твоя квартира стояла пустая. — Ты... — Джисон сглотнул. — Ты серьезно? — А ты думал, я просто так тебя игнорировал? Джисон молчал. В голове не укладывалось. Все эти годы он злился на Минхо за то, что тот его бросил. А Минхо лежал в больнице и не мог даже позвонить. — Почему ты не рассказал? — спросил он хрипло. — Сразу? Когда я вернулся? — А когда ты вернулся? — Минхо усмехнулся, но без злости. — Вчера. И первые два дня мы просто пытаемся не убить друг друга воспоминаниями. Джисон выдохнул. Шумно, судорожно. — Мы идиоты. — Это мы уже выяснили. — Нет, ты не понимаешь, — Джисон подался вперед. — Я столько лет... я думал, что ты... а ты, оказывается... — Лежал с температурой и представлял, как мы играем в футбол, — закончил за него Минхо. — В противоположных командах. Джисон замер. Потом вдруг рассмеялся, нервно, на грани истерики. — Ты помнишь? — Я все помню, Джисон. Они смотрели друг на друга. Между ними было два пустых стакана, гитара у ног Минхо и двенадцать лет, которые вдруг перестали быть обидой. Стали просто временем. Пустым, потраченным, но просто временем. — Прости, — сказал Джисон тихо. — За что? — За то, что злился. За то, что не спросил. За то, что... за все. Минхо покачал головой. — Ты не виноват. Откуда ты мог знать? — Все равно. Они помолчали. В баре зажгли еще один светильник, стало светлее. Народ почти разошелся. — Знаешь, — сказал вдруг Минхо. — Я ведь тоже злился. Думал, ну почему он не написал? Почему не позвонил? У него же есть телефон, он мог... А потом понял: ты уехал в новую жизнь. А я остался здесь. И, может, это нормально, что мы потерялись. — Не нормально. — Ну да, — Минхо улыбнулся краешком губ. — Не нормально. Но теперь-то мы здесь. Джисон посмотрел на него. На эти глаза, в которых плескалась вся ночь, все звезды, все, что он потерял и, кажется, начал находить. — Здесь, — повторил он. Бармен объявил, что заведение закрывается. Минхо собрал гитару, они вышли на улицу. Ночь была теплой, звездной, пахло рекой и свободой. — Проводишь меня до дома? — спросил Минхо. — Или ты меня? — Ты у меня ночуешь, забыл? Диван. — А, точно. Они пошли по темной набережной. Джисон чувствовал легкое опьянение, приятное, расслабляющее. Рядом шел Минхо, гитарный чехол за спиной, и тихо напевал что-то себе под нос. — Спой еще, — попросил Джисон. — Прямо сейчас? — Ага. Минхо остановился, посмотрел на него, на реку, на звезды. — Ту самую? — Ту самую. Минхо снял гитару, сел прямо на парапет набережной. Ударил по струнам тихо, чтобы не разбудить город. “Я помню тот день, когда ты ушел…” Джисон стоял рядом, слушал и смотрел, как ветер играет волосами Минхо, как отражаются огни в воде, как вся вселенная сжимается до одной точки, до этого человека, этой песни, этой ночи. Когда Минхо допел, Джисон шагнул ближе: — Спасибо. За то, что рассказал. Про больницу. За то, что ждал. За то, что есть. Минхо поднял на него глаза. В них плескалась та же река, те же звезды, та же бесконечная нежность. — Ты тоже есть, — сказал он просто. — И это главное. Они пошли дальше. Гитара тихо позвякивала за спиной Минхо, где-то лаяла собака, пахло ночной прохладой. И между ними больше не было двенадцати лет молчания. Было только здесь и сейчас. Джисон сунул руки в карманы и поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Но знал — завтра будет новый день.