Покинут Морфеем.

Тамзи словно отсек себя от мира одним резким, обессиливающим движением. Он махнул рукой на всё. И даже на ту гулкую пустоту за спиной, которую сопровождали возможные слова, что могли лететь ему вслед, и, круто развернувшись, нырнул в тесный зев ближайшего переулка. Здесь, меж стен, еще хранивших дневной жар, ему пришлось пробиваться сквозь разгорячённых разговором, женщин, чьи голоса сплелись в возбужденный, ничего не значащий теперь гомон. Он проскочил мимо них, почти не замечая лиц, и завернул за угол дома с причудливо искривленным, словно от усталости, фасадом. Лишь здесь, в скудной тени, он позволил себе остановиться. Присев на корточки и прислонившись спиной к шершавой стене, Тамзи попытался перевести дыхание, но воздух казался тяжелым и вязким. Перед мутным, застилавшимся пеленой взглядом все плыло, и из этого зыбкого марева неожиданно проступили странные, рваные очертания. Приглядевшись, он узнал в них клочок бумаги, деформированный, вылинявший от времени и непогоды. Это было обычное объявление, какие сотни раз попадались ему на глаза, лишенное какого бы то ни было смысла. И все же, сам не понимая почему, Тамзи ощутил внезапный, почти болезненный интерес. Что-то неодолимо влекло его вглядеться в поблекшие буквы, заставляло напрягать зрение, разбирая выцветшие строки. Возможно, все дело было в странном символе, нацарапанном в углу. Его изогнутая линия смутно, но до боли напоминала очертания старого зонта Энджина, словно память подкинула ему эту случайную, щемящую сердце зацепку. Это его наказание? Содержание же оказалось до странности лаконичным, хотя и не лишённым той нарочитой деловитости, что всегда таит в себе подвох. Кто-то твёрдой рукой, а может быть, и шаблонной печатью вывел: «В команду уборщиков (примечание: на мусорных тварей) ведётся новый набор. Штаб гарантирует проживание на своей территории и ежедневное питание». Всё вместе это походило не столько на приглашение, сколько на скупой перечень условий выживания, обёрнутый в форму служебной записки. И где-то на периферии сознания, ещё не смея сформиться в мысль, шевельнулось холодное: а много ли среди тех, кто сюда нанимается, таких, кому вообще есть куда возвращаться? Хах.. Неужели это все, что ему остается? Конечно, он ведь принял решение жить в этом новом мире. Тишину его сосредоточенного чтения разорвал притворный кашель, раздавшийся рядом с ним. А следом за ним, нарушая хрупкое одиночество переулка, прозвучал голос, нарочито мелодичный, с едва уловимой ноткой снисходительного превосходства, — Таким леди здесь совсем не место. Тамзи лишь медленно, с неприкрытой хмурью, поднял взгляд. И лишь когда глаза встретились с тем, кто позволил себе столь бесцеремонное замечание, он процедил сквозь зубы с ледяной издевкой, — А кто из нас здесь, интересно, девица? – В голосе не было и тени сомнения, лишь глухая, усталая злость человека, которого в который раз потревожили в самый неподходящий момент. Перед ним, уперев руки в бока и ничуть не смущаясь своей бестактности, стояла девочка, совсем ещё подросток. Но более всего взгляд приковывала её шевелюра алого цвета, а на губах её играла улыбка, не терпящая возражений. — Оу… — протянула она с притворным раскаянием, вскинув брови. — Ну, допустим, я и слова не сказала. — С чего бы? — Детям всё сходит с рук, — последовал мгновенный, ничуть не задумчивый ответ, словно она держала эту фразу наготове. Он фыркнул, коротко, сквозь нос, без тени настоящей насмешки, скорее от бессилия перед подобной логикой. В этом звуке смешалось и раздражение, и неохотное признание того, что осадить нахалку будет не так-то просто. — Я хотела предостеречь, — Добавила девчонка уже серьёзнее, хотя лукавый огонёк в глазах не погас. Тамзи помолчал мгновение, разглядывая её. Что-то в этом тоне, заставило его сбавить обороты. Сейчас его голос прозвучал глуше, без прежней ядовитости. — Я знаю, — Ответил он наконец, и в этом коротком признании проскользнула толика тепла, которого он сам от себя не ожидал. — Благодарю. Слово далось ему нелегко, но прозвучало искренне. Девочка на мгновение замешкалась, быть может, не ожидая столь мирного исхода. Она переступила с ноги на ногу, алые волосы качнулись, точно языки пламени на ветру. — Нет, я… ничего, — Выдохнула она, а затем, вскинув подбородок, вновь нацепила на лицо маску бесшабашной дерзости, спросила в упор. — Что здесь забыла подобная благородная особа? Вопрос прозвучал почти как вызов, но Тамзи уловил в нём не праздное любопытство, скорее, осторожное желание понять, с кем имеет дело. Он усмехнулся уголком губ. — Долгая история, — бросил он небрежно, а затем кивнул в ответ. — Что здесь забыла эта юная леди? Ожидая, что собеседница вновь отшутится или выпалит что-то колкое, он ошибся. Она помедлила, взгляд её на мгновение стал далёким, почти отсутствующим, словно она прислушивалась к чему-то, что было скрыто от него. — Эта история тоже не из коротких, — Произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала тень той же усталости, что тяготила его самого. Тамзи медленно выпрямился, разминая затекшие ноги и теперь глядел на неё без прежней отчуждённости. – У меня полно времени. Она подняла на него глаза, и в глубине их, за слоем напускной дерзости, мелькнуло что-то настоящее. — Что ж, — Протянула она тихо, и на губах её заиграла заговорщицкая улыбка, — Тогда, пожалуй, нам стоит найти место, где можно говорить, не опасаясь лишних ушей. Лестница, которой они поднялись, была такой узкой, что плечи задевали осыпающуюся штукатурку. Последний пролёт она преодолела легко, перемахнув через две ступени сразу, и Тамзи, сам того не желая, отметил, как привычно её тело знает этот путь. Крыша была невысокой, почти вровень с соседними домами, она не дарила того головокружительного простора, что сулят шпили и башни. Здесь всё было приземлённым, даже воздух казался тяжелее, пропитанный запахом мокрого шифера. Перила, покрылись слоем рыжей коррозии, которая осыпалась под пальцами, стоило только прикоснуться. Тамзи отдёрнул руку, и взору его предстала ладонь, на которой, точно клеймо, отпечатался тонкий, почти кровавый след. Он смотрел на него, и в голове вдруг проступили образы. Чужая кровь, что текла по его костяшкам и губы, что целовали каждый сустав, тот сладкий, одурманивающий миг, когда боль и близость перестали быть различимы. Он замер, чувствуя, как образы наползают один на другой, путаются, становятся слишком яркими и близкими. Сердце пропустило удар, второй, и он вынырнул из этого липкого, горячего марева резко, будто его вытолкнули на поверхность из ледяной воды. Флюгер на высоком шесте, старый, проржавевший насквозь, жалобно скрипел при каждом порыве ветра, и скрип этот был таким тоскливым, будто он помнил времена, когда под ним ещё кипела жизнь, а теперь лишь сторожил тишину заброшенных кварталов. Он подошёл к самому краю, встал так близко, что носки ботинок почти касались ограждения, и посмотрел вниз. Отсюда город открывался неприглядной, но честной изнанкой. Виден был тот самый переулок, где он остановился у объявления. Сейчас он казался просто трещиной между домами, узкой, грязной, ничем не примечательной. Где-то дальше, за крышами, угадывалась закусочная с выцветшей вывеской, и Тамзи поймал себя на том, что ищет её глазами. Нашёл и тут же отвернулся, стиснув челюсть так, что заныли зубы. А на самой линии горизонта, там, где городские трущобы уступали место более высоким, ещё сохранившим былое величие зданиям, в сером небе проступал силуэт. Тамзи разглядел острый шпиль, тянущийся вверх, с едва различимыми даже отсюда витиеватыми украшениями, он был до тошноты знаком. Таким же шпилем венчалась главная башня Сферы. Тем самым, под которым он стоял сотни раз, поднимая глаза к небу, которое ему не принадлежало. Побег..он считал, что это побег? Что от этого будет толк? Что, если просто уйти, закрыть за собой дверь, забыть имя, всё переменится? Глупость. Всё это слишком неумолимо тянулось за ним по пятам. Быть может это его искупление? Вряд ли. Искупление предполагает, что есть что-то, что ещё можно отмыть и вернуть к жизни. А его нутро было слишком гнилым, он чувствовал это каждой клеткой. Она въелась в него так же глубоко, как та ржавчина в ладони, и, быть может, так же навсегда. — Нравится? — спросила девочка. Она уже не смотрела на него, взгляд её ушёл куда-то вдаль. — Я здесь прячусь, когда... ну, когда надо. — От кого? Она усмехнулась, и в усмешке её мелькнуло что-то такое, от чего Тамзи вдруг почувствовал себя не старшим, а равным. — От всех, кто говорит, что знает, как мне жить, – Она выдержала паузу и продолжила, – Ты слышал? Тот разговор, про дарителей. Здесь, на земной тверди, вещи не шли на выброс после каждого использования. Люди их чинили, берегли, передавали из рук в руки, наделяя памятью, которой у вещей, по идее, быть не должно. А в Сфере, откуда он явился, вещи служили один раз и отправлялись в небытие, чтобы освободить место новым. Сфера, этот величественный, сияющий монстр, пожирала ресурсы с такой жадностью, что внизу, уже не оставалось ничего, кроме отходов. Мусорные шторма, что разрушали города, сметали поселения, заставляли людей сбиваться в жалкие стаи. Это был её подарок, то, что Сфера оставляла после себя, как ребёнок, который ломает игрушку и требует следующую. Вещи имели душу. Не в том поэтическом смысле, который любят придавать красивым словам. В прямом. В том, который можно было истолковать как ересь, если произнести достаточно громко в присутствии нужных людей. Возможно, старшее поколение ещё помнило то, что скрывала верхушка дворца, но их остались единицы. Старики, которые смотрели в пол, когда проходили апостолы. Старухи, которые шептали молитвы над колыбелями, закрывая двери на все засовы. Или их голоса стихли вовсе, уступив место новым поколениям. Тамзи сам, лично наводил порядки среди граждан. Ему было четырнадцать, когда ему поручили это впервые. В пять, его выводили на площадь. В этом возрасте он уже знал, как звучит голос человека, которого ведут на казнь. Как пахнет страх, когда его выжигают из десятков глоток одновременно. Он казнил и сбрасывал в бездну тех, кого нарекли смутьянами. Всех, кто не признавал высшую инстанцию дворца и украдкой произносил про души вещей, о том, что мир устроен иначе, чем учили в академии. К его двадцати двум годам народ утих. Искоренил эту «правду» из своего лексикона вовсе. Слова, которые могли стоить жизни, исчезли, как исчезают все слова, за которые убивают. – Ты слышал? — повторила она, и в голосе её не было вопроса. Она знала, что он всё слышал. Возможно, она знала больше, чем говорила. — Я слышал, — сказал Тамзи. Голос его прозвучал глухо, будто он пробовал слова на вкус и находил их горькими. Ветер подхватил его голос и унёс куда-то вниз, в городской шум, где он растворился без следа. — Про дарителей. Она кивнула, будто ждала этого ответа. Словно он был единственным, что имело значение. — А веришь? — Ветер на мгновение стих, и её голос прозвучал отчётливо, слишком громко в этой внезапной тишине. Тамзи открыл рот и хотел сказать «нет». Выученное и безопасное, которое носил на языке так долго, что оно приросло к нёбу. Но слова не шли, они застревали в горле, царапали изнутри, не желая выходить. Здесь, где никто не знал его имени и не ждал от него приказов, привычное «нет» вдруг показалось ложью. Той, что превратила его в подобного монстра. — Не знаю, — выдохнул он наконец. Ветер сорвал это слово с губ и унёс, но оно уже было сказано. — Я не знаю, во что верю. Девочка понимающе усмехнулась.– Это уже лучше того, что знает большинство, — С новым порывом ветра её слова пришлось ловить на лету. — Те, кто уверен, что всё знает, редко оказываются правы. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ничего, кроме спокойного, почти равнодушного терпения человека, который привык ждать. Который знает, что правде достаточно просто «быть». — А ты? — спросил Тамзи. Голос его сел, стал глубже, темнее. — Ты веришь? Тамзи смотрел на её профиль, острый, почти хищный, с выступающими скулами и впалыми щеками, которые выдавали ту особую, выжженную худобу людей, привыкших обходиться малым. Или тех, у кого малое — это всё, что осталось. — Я видела, — Голос её звучал глухо, почти равнодушно, но в этом равнодушии Кейнс вдруг расслышал усталость, которая становится частью тебя, и ты перестаёшь замечать её, как не замечаешь собственное дыхание. — Достаточно, чтобы знать. Но верить... – Она замолчала на мгновение, — Ну, — произнеся это, в голосе её вдруг прорезалась та самая, почти насмешливая интонация, которую он слышал от неё в начале разговора. — Я же нахлебница и даритель в одном лице. Люди боятся нашей одержимости. Здесь слово «даритель» всё ещё имело вес, но этот вес был не тем, который давит до хруста в позвоночнике. Ты несёшь его сам, потому что выбора нет. Или потому что выбор уже сделан, и теперь остаётся только жить с ним так, как умеешь. — Нахлебница, — Повторил он. Слово вышло глухим, почти беззвучным. — Да, — она пожала плечами. Движение вышло лёгким, почти небрежным, но Тамзи заметил, как напряглись её плечи, как пальцы на мгновение сжались в кулак и тут же разжались. — Я не из тех, кто рождается с правом брать. Я из тех, кто берёт, потому что иначе сдохнет. Она подняла руку и посмотрела на неё. На ладонь, испещрённую тонкими, едва заметными шрамами, следами работы, о которой молчала. Или жизни, которая не спрашивала разрешения. — Дарители, — продолжила она. — Люди думают, что мы одержимы. Что мы не можем остановиться. Что вещь, которой мы дали душу, забирает что-то взамен. И они правы. — Она усмехнулась, и в этой усмешке он услышал то, чего боялся услышать в своём собственном голосе. Правду. — Она забирает. Всегда. Но они не понимают главного. Ты можешь пройти мимо, а можешь остановиться. Можешь ударить, а можешь не бить. И никто, — она выделила это слово, и голос её дрогнул, — Никто не скажет тебе, как правильно. Потому что правильного нет. Есть только ты и твой выбор. И это... это и есть свобода. За спиной глухо раздались чужие шаги, она развернулась и пошла к лестнице, не попрощавшись и её шаги застучали по ржавому металлу. Город вновь зашумел внизу. Пряди взметнулись вверх на ветру, вырываясь из-за ушей, из-под ворота, из того покоя, в котором они лежали всё утро. Длинные, с недавно окрашенными концами, рванули назад, к затылку, обнажая шею, открывая её холодному ветру, который тут же вцепился в открытую кожу, заставив мурашки побежать по позвоночнику вниз, к лопаткам, к пояснице. Он закрыл глаза, и в темноте под веками волосы стали ещё ощутимее. Они двигались по лицу, как чужие руки, мягко, настойчиво, не спрашивая разрешения. А самые длинные, те, что доставали до лопаток, бились за спиной, словно крылья, которые он не умел складывать и расправлять. Или возможно, не смел. Он ещё успеет поймать эти пряди. Или кто-то другой поймает. Тот, кто смотрит на него сейчас, стоя в тени, на той стороне крыши, не решаясь подойти ближе. Тамзи чувствовал этот взгляд спиной и не оборачивался. Пусть смотрит. Какая разница. – Ты доволен? – голос Энджина разорвал тишину. – О, ещё как. – Он усмехнулся краем губ, который ещё помнил вкус чужой крови. Древний подошёл к нему. Остановился за спиной, так близко, что Тамзи чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки и дыхание, которое касалось затылка. — Ты так и не посмотрел на меня, — сказал Энджин низким, чуть хриплым голосом, будто он сдерживался. Жалкое зрелище. Тамзи чувствовал бессилие от подобных глупых выходок своего оппонента, словно подобные оковы могли оказать на него хоть какое-либо влияние. Он лучше.. лучше что? Что он сделает? Убьёт его? В прошлом..да, в прошлом он бы так и поступил с каждым, кто идёт против его воли. Это было само собой разумеющимся. Возможно, он лишь малость привязался к этому навязчивому созданию, которое оказывает лишь губительный эффект на него и все те планы, что таились у него под сердцем. Он издавна не позволял, чтобы в нём теплились какие-либо «чувства» и обрывал на корню всё то, что чувствуют нормальные люди. Но он сам вовсе не такой, как подавляющее большинство и ничуть не желает подстраиваться ни под систему, ни под одно живое создание этих двух миров. Даже систему можно суметь обойти, а люди слишком переменчивы, дабы быть ведомым их желаниям. — А надо? – Эта фраза вывела его из себя, будто между ними было что-то кроме тех глупых снов, которым он не смел доверять. Он ещё не разобрался в том, с какой целью этот человек с ним играет с его уже втягивают в этот омут, вынуждая увязнуть в этой трясине. — Я бы хотел. – Энджин звучал убедительно, но Тамзи до последнего игнорировал подобные порывы и то как на него «претендовали». Быть трофеем было последним в его списке желаний, вернее, подобного не было там вовсе. Кому как не ему знать этот взгляд? Кейнс медленно повернулся, пришлось слегка поднять голову, чтобы встретиться с ним глазами. Янтарные, с отливом в жёлтый, они сейчас казались почти чёрными, цвета лакрицы, и в них не было ничего, кроме него. Ужасное и едкое чувство. – Мало ли что ты хочешь? – Энджин не успел среагировать, как пальцы Кейнса сомкнулись на его подбородке, впились в кожу, заставляя опустить голову, так резко, что зубы клацнули. Мужчина замер, не пытаясь перехватить руку. Взгляд Тамзи скользнул по его лицу, рассматривая чужой кадык, что двигался время от времени. Какая жажда у того на уме? Он не желал знать подобных низостей. — Ты нашёл то, что искал? – Осторожно поинтересовался древний. Голос был ровный и лишь в конце срывался на хрипоту. Будто слова приходится проталкивать через горло, которое сдавливают чужие пальцы. Он слегка ослабил хватку, хищно наблюдая как тот ловит воздух и втягивает в свою трахею. Тамзи взглянул на него, и чужие губы слегка двигались, касаясь его ладони. Он мгновение помедлил, пытаясь найти ответ и выпалил локаничное. — Может быть. Кейнс чувствовал, как под его пальцами ускоряется пульс и воздух становится тяжелее и гуще, наливаясь свинцом. Чужое напряжение выдавала каждая реакция тела. Зачем было его провоцировать? И зачем самому было реагировать на эти выходки? Он был достаточно терпеливым человеком, но это..столь пристальное внимание просто тяготило. — Что же это? — Его голос почему-то затих, будто слова выходили наружу случайно, против воли. Странно, ведь он специально сделал уступку и ослабил хватку. Тамзи наклонился ближе, пытаясь что-то разглядеть в этих глазах, правду, что лежит так глубоко, что ему приходится крупица за крупицей вытягивать с древнего существа эти реакции и сомнительные слова. Зрачки были расширены, а короткие ресницы дрогнули. Ему показалось, что Энджин действительно перестал дышать. — Не твоё дело, — произносит Кейнс, разжимая пальцы. Возможно, он даст тому фору, лишь на это краткое мгновение. Энджин застыл, не двинувшись с места, вероятно, чувствовал, как кровь возвращается к лицу. Тамзи всё же взглянул на свои руки и те красные следы, которые остались на ладони, и на едва заметную дрожь в них. К своему удивлению, он бесшумно отступил, шагнув в сторону лестницы, спутанные волосы, хлестнули по лицу, застилая глаза. Стены осыпались, цеплялись за одежду, будто пытались удержать. Он не сбавлял шага, пока в ушах стучала кровь, вышел в переулок и солнце в этот час уже стояло высоко, заливая узкие проходы между домами, почти осязаемым светом. Различные тени сбивались под ногами, путались, не давая покоя, своя лишь ощущалось собственной тьмой, что беспощадно гонится за ним, хватаясь за лодыжки и проникает в его нутро. Он сделал ещё несколько шагов и наконец остановился, чтобы сделать передышку. Как же достало. Он никогда не признавал собственной святости о которой мог довольно спокойно высказываться простой люд. Ведь, о боже! Великий дворец, который все так почитали..но что же творится с его жизнью? Это всё казалось каким-то непрерывным потоком испытаний по остатки его души, если те ещё были. Да чёрт возьми! Ему была невыносима Сфера, а этот....этот мир ничуть не лучше и иначе ведь быть не могло! Он ведь сам всё это создал, какие же тут жалобы? Хотя было и то, что его очень уж радовало, что он обязательно желал попробовать. Долой же правила. Он сам по себе и будет хвататься за каждый шанс развеяться и почувствовать себя живым, хоть и чужаком. Придя в себя, он выдохнул и оглянувшись убедился, что никто за ним не последовал. Вот и славно. Он принял решение выбраться из этого переулка и пока пробирался сквозь эти теперь такие знакомые здания про себя успел отметить, что девчонки и след простыл. Так и быть, сейчас это не касается его. Возможно однажды их пути пересекутся, кто же знает? Сейчас есть лишь он и его выбор. Он продолжил идти, на этот раз старательно запоминая район и разглядывая данную «архитектуру». Дома были витиеватыми и иногда напоминали завитки, словно их поднял великан и свернул как жестяную банку, данное сравнение слегка рассмешило его и он хихикнул под нос. Тамзи давно успел это заметить, но город был усеян различными искусными надписями и изображениями всяческих животным, которым больше не было места в погибшей экосистеме, в которой смогли выжить лишь люди. Там, наверху, также не было ни одного из этих животных. Кажется последний раз он видел в библиотеке подобную детскую книгу с ними года в четыре, но как только наставник заметил его за чтением и увидел содержимое, назвал дьявольским искушением. После чего этот человек обратился к его отцу и молил наказать подобного ребёнка-отступника. Забавно, что вырос он именно таким. Наставник был прав. Насколько он помнит, того человека он больше не выдел после той аудиенции. Это было одновременно смелым и глупым поступком, желать проучить наследника. Ну и поделом ему. Детство кончилось, наставника больше нет, а этот безвкусный город так и манит. Тамзи сунул руки в карманы и внезапно притормозил. Его взгляд зацепился за самый пёстрый магазин в округе, в любое другое время он бы даже не стал тратить время на что-то, что имело такое безвкусное оформление, но сейчас что-то его толкнуло заглянуть именно туда. Он пересёк улицу и толкнул дверь, колокольчик над входом звякнул жалобно, будто его не трогали годами. Внутри пахло пылью и чем-то сладким. Оглядевшись Тамзи увидел полки, что ломились от вещей, фарфоровые статуэтки, потускневшие зеркала в резных рамах, стопки книг с выцветшими корешками, старые карты, разложенные веером. Всё это было навалено без порядка, но каким-то чудом не падало. — Заходите, заходите, — Раздался женский голос из-за прилавка. — Смотрите, не стесняйтесь. У нас здесь всё настоящее. Тамзи прошёл вдоль витрины, разглядывая безделушки. Пальцы сами тянулись к вещам, к гладкому холодному стеклу, к шершавому дереву, к металлу, который хранил тепло чужих рук. Здесь, в этой тесноте, время будто замедлялось. Он задержался у стеллажа с мелкими предметами, где покоились какие-то монеты, пуговицы, ключи, перья. И среди них маленькая фигурка птицы. Белое дерево, и он даже слегка удивился, что ещё остались подобные вещи. Она была выполнена в тонкой резьбе и имела за спиной сложенные крылья. Тамзи взял её в руки и птица смотрела на него золотистыми глазами-бусинками и, кажется, ждала. — Хорошая вещь, — Сказала женщина-продавец, появляясь из-за стеллажа. У неё были чёрные короткие волосы и цепкие, быстрые глаза. — Ручная работа. Сжав фигурку в ладони, Кейнс почувствовал, как дерево нагревается от его тепла. — Сколько? Та назвал цену и Тамзи не стал торговаться, отсчитал монеты и положил на прилавок. Он сможет заработать ещё, а фигурку, что до боли напоминает его самого, он больше не встретит. Птица перекочевала в карман, и он вдруг почувствовал, что теперь не один. На выходе он обернулся, и всё же решился спросить. — А что это за здание вон там? — кивнул на восток, где над крышами возвышался старый шпиль, к которому каждый раз возвращался его взгляд. — Это? — Женщина усмехнулась. — Бывшая резиденция. Теперь там штаб уборщиков. Если ищешь работу, тебе туда. Словно впитывая каждое слово, Тамзи кивнул и вышел на улицу. Солнце слепило глаза, и он прищурился, глядя на шпиль, который как на зло казался ему настолько знакомым. Птица в кармане тихо стукалась о рёбра при каждом шаге. Он прошёл уже несколько кварталов, когда заметил, что мысли путаются не только от всего, что случилось за день, но и от пустоты в животе. Он привык не замечать голода, там еда была частью распорядка, такой же обязательной и безликой, как утренний доклад. Здесь же тело напоминало о себе, заставляя прислушаться. Он огляделся и улица вывела его к небольшой площади, где под навесами ютились лотки с едой. Пахло жареным тестом и чем-то копчёным, так сильно, что желудок свело. Он выбрал лоток, где женщина ловко управлялась с большой сковородой, и купил у неё лепёшку с начинкой. Ел он на ходу, откусывая небольшими кусками и чувствовал как тепло разливается по телу, возвращая его в этот шумный мир. Лепёшка оказалась пресной, но он доел её до конца и свернул в знакомый переулок. Номер, который он снял вчера, был здесь, за покосившейся дверью, на втором этаже, с продавленным матрасом и ржавой водой из крана. Поднявшись, Тамзи отпер дверь ключом, который так и носил в переднем кармане и вошёл. В комнате было тихо. Всё осталось как прежде, узкая койка, шаткий стул, тумбочка с рукомойником и две кружки, что стояли вплотную, касаясь боками. Он подошёл к тумбочке и коснулся своей кружки. Поставил её обратно, не рядом с чужой, а чуть в сторону, потом передумал и сдвинул обратно. Глупости. Он не мог стать таким сентиментальным. Птица в кармане напомнила о себе лёгким толчком. Он вынул её, положил под подушку, как талисман. Тамзи опустился на край койки, провёл рукой по лицу, стирая остатки дня. Стянул ботинки, поставил их рядом. Он уже начал расстёгивать рубашку, когда в дверь коротко постучали. — Минуту, — бросил Тамзи, накидывая рубашку обратно и вскочив подошёл к двери. На пороге стоял хозяин, тот самый, что вчера принял плату и кивнул на лестницу. Низкий, с руками, покрытыми сетью старых шрамов. В свете коридорной лампы его лицо казалось вырезанным из дерева. — Простите за беспокойство, — голос казался равнодушным. — Вы съезжаете или продлеваете? У нас заезд до полудня. Вчера он снял комнату на ночь, не думая, что будет и сегодня здесь, теперь стоя на пороге вдруг почувствовал неловкость. — Продлеваю, — Сказал он. — Ещё на… — Он на мгновение задумался. День? Два? Пока не решит, что будет делать дальше. — На три дня. Хозяин кивнул, не выражая ни удивления, ни радости. — Три дня — вперёд. Тамзи отсчитал монеты, положил ему на ладонь. Тот ссыпал их в карман, мельком глянул через плечо Тамзи внутрь комнаты. Взгляд скользнул по двум кружкам, но хозяин ничего не сказал. Только усмехнулся уголком рта, будто сам себе. — Ужин за отдельную плату, — добавил он, уже собираясь уходить. — Спускайтесь до восьми. Дверь закрылась, Тамзи помедлил секунду, прислушиваясь к отдалённым шагам за стеной, потом вернулся к койке и наконец сняв рубашку, лёг, подтянув колени к груди. Три дня. Этого должно хватить, чтобы понять, идти ли в тот штаб, или искать другой путь или ждать. Чего он и сам не ведал. Он настолько устал от этого разнообразия событий, что решил не посещать ужин вовсе. Наконец закрыв глаза, ему вновь приснился сон. Это был всё тот же номер, узкая койка, шаткий стул, тумбочка с рукомойником. Он лежал и чувствовал, что не может пошевелиться и вдруг тишину нарушило дыхание за спиной. Кейнс осознал кто там, но не мог повернуться. — Ты не спишь, — голос Энджина прозвучал откуда-то из темноты. — Я знаю. Он ощутил, как край койки прогнулся под чужим весом и как пальцы касаются его затылка, скользят по волосам, спутывая их, спускаясь ниже, к шее. — Ты боишься, — шепчет Энджин. — Я чувствую. — Нет, — Ответ не хотел слетать с его уст, словно тело ему и не принадлежало. Пальцы поглаживали его шею, проверяли каждый позвонок и спускались к плечу. Он отчётливо чувствовал каждое прикосновение, словно наяву, а дыхание и вовсе перехватывало. — Ты не прогоняешь, — утвердительно произнёс Энджин. Тамзи хочет ответить, но вместо этого чувствует, как губы нежно касаются его шеи. — Я не уйду, — шёпот льётся с этих самых губ, и слова его подобны приговору. — Проснись, — продолжает этот настырный голос, выдыхая ему в затылок, он почувствовал лёгкую щекотку. — Проснись и скажи, что я тебе не нужен. Тамзи подскочил, очнувшись ото сна. В комнате тихо и никакого Энджина здесь и в помине нет. Он сел, чувствуя, как дрожат руки, провёл по шее в том месте, где только что были эти проклятые губы. Ощущение было слишком реальным. Скажи ему кто, что это не сон и он без тени сомнений поверил бы. Абстрактно, конечно. Он не хотел бы, что «это» являлось чем-то настоящим. Поднявшись он наклонился к тумбочке и вновь взял свою кружку и повертел в руках, разглядывая её так, будто видел впервые. Чуть погодя, поставил её чуть в сторону. Выдержав взгляд секунду, снова сдвинул их вплотную, отмахиваясь от этого как от идиотской сонной идеи. Тамзи всё ещё смотрел на кружки, что стоят вплотную, и не мог понять, почему это так важно. Какая же чушь. — Чёрт, — Кейнс спутанно пробормотал себе под нос. — Чёрт. Он сунул руки в карманы, нащупал фигурку птицы. Взял её с собой, когда вставал, или она сама оказалась там? Сжал в кулаке, дерево казалось наполнилось его собственным тёплом и это в какой-то мере успокаивало. После всей этой возни он ещё раз пытался уснуть, но всё тщетно. Так до утра и проворочился в кровати, то зарываясь лицом в подушку, то глядя в потолок, где трещины расходились в разные стороны, как линии на старой карте. Сон приходил урывками и тут же ускользал, оставляя после себя только сбитое дыхание и чувство, что он что-то упустил. Тамзи открыл глаза, и первое, что увидел это простыни, что сбились в ком. Подушка валялась где-то у стены, а сам он лежал поперёк койки, будто всю ночь боролся с кем-то и проиграл. На тумбочке, вплотную к кружкам, лежал клочок бумаги. Вырванный, кажется, из старой книги, с одной стороны виднелись строчки, которые он не стал разбирать, а на чистой стороне было выведено кривым размашистым почерком: «Скучаешь?» Ниже, перед его взглядом предстал криво нарисованный смайлик. Рожица с точками вместо глаз и дугой вместо рта, которая, кажется, улыбалась. Да кто его знает? Наверное, пытался вывести своё дурное лицо на этой записке, которую и огрызком-то не назвать. Тамзи взял бумагу двумя пальцами, перевернул, будто надеясь найти продолжение, но ничего не было кроме этой короткой фраз, только эта дурацкая рожица смотрела на него, будто насмехаясь. — Идиот, — выдохнул он. Он хотел смять записку, но пальцы не слушались. Вместо этого он положил её обратно на тумбочку. Эти два дня прошли как в лихорадке. Тамзи просыпался с тяжёлой головой и чувством, что его тело прожило чужую жизнь, пока он спал. Он выходил на улицу, щурился на свет, который казался слишком резким и брёл по городу, не зная, куда идти. Он заходил в закусочную, где они сидели с Энджином, разговаривал с хозяином, который кивал на что-то, спрашивал о чём-то, а Тамзи отвечал не слыша собственных слов. Потом шёл дальше, к той крыше, где стоял спиной к древнему, и смотрел на город, который казался чужим, ненастоящим, будто он сам всё ещё спал. Он бродил по улицам, рассматривал витрины, в которых ничего не запоминал. Останавливался у лотков, покупал лепёшки, которые жевал, не чувствуя голода. Иногда к нему подходили люди, торговка, у которой он купил краску, девочка с алыми волосами, что окликнула его откуда-то сбоку, спросила, как дела. Он отвечал что-то, не запоминая ответов, и шёл дальше. А потом наступал вечер и он возвращался в номер. Снимал ботинки, ложился на койку, закрывал глаза и всё начиналось снова. Пальцы, скользящие по его лодыжке. Губы, касающиеся шеи. Дыхание, которое обдавало горячей волной, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Он чувствовал это каждую ночь или, может быть, это было днём, в полудрёме, когда он закрывал глаза на несколько минут и проваливался в липкое, горячее марево. Чужие пальцы чертили линии на его теле, и он просыпался с ощущением, что они всё ещё на коже. Третья ночь прошла также. Он знал, каждой клеткой своего тела, что Энджин здесь. Или то, что выглядело как он в этом злорадном сне. Пальцы коснулись его выступающую щиколотку. Тамзи вздрогнул бы, если бы мог. Прикосновение вышло осторожным, кончики пальцев провели по косточке, обвели её, задержались на краткий миг, будто пробуя на вкус. Мучительно медленно они двигались вверх, оглаживая икру, затем колено и сжимали бедро, пальцы крепче вжимались в кожу. Он чувствовал каждое касание слишком ярко и мог только лежать и ощущать, как чужие руки скользят выше к талии и проходятся по ребрам, очерчивая их контур. Пальцы Энджина вплелись в его волосы, намотали прядь на палец, потянули так, что голова непроизвольно запрокинулась, обнажая шею. Кейнс почувствовал как чужие губы растягиваются в улыбку у его кожи. – Ты труп, – вырвалось с его губ. Словно подтверждая, что он не имеет власти над этим сном, губы Энджина накрыли его рот и поцелуй вышел смазанным, почти неумелым. Тамзи почувствовал вкус крови, и что-то сладкое, что смешивалось с горечью. Он хотел вцепиться в волосы, притянуть, укусить, отвергнуть, да что угодно, но тело не двигалось. Ему оставалось чувствовать, как чужие губы двигаются разомкнув его собственные уста, как язык скользит по нижней губе и как их дыхания переплетаются. Язык Энджина дразняще скользил по внутренней стороне щеки, переплетался с его языком в медленном, тягучем танце, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Кейнс ощущал, как грубые пальцы скользят по его животу и замирают на краю ткани, пока его тело выгибается навстречу.