Безделушка

Шаги гулко разносились по коридору, пока Харли направлялся в свой кабинет. Им нужен результат? Он его предоставит. Сойер не выносил поражений, и сама мысль о неудаче вызывала в нём глухое раздражение, переходящее в холодную, сосредоточенную ярость. Он ненавидел выглядеть нелепо или беспомощно в чужих глазах. Нестерпимый позор — оказаться на одном уровне с обывателями, затеряться среди тех, кто довольствуется посредственностью и никогда не стремится к большему. В собственной картине мира он стоял значительно выше остальных. Никто, по его убеждению, не мог сравниться с ним ни в остроте ума, ни в глубине идей, ни в упорстве, с которым он двигался к цели, игнорируя любые препятствия. Его уверенность граничила с фанатизмом, подпитывая каждое принятое решение. Он докажет всем этим недоумкам, что за его исследованиями скрывается нечто большее. Харли врывается в кабинет, с глухим ударом захлопнув за собой дверь. Подойдя к столу, одним резким жестом он сметает лежащие на поверхности старые бумаги: неудачные отчеты, исписанные листы с ошибочными выводами, бесполезные заметки и некачественные наблюдения — все это беспорядочно соскальзывает в одну небрежную кучу на краю стола, словно не заслуживает даже взгляда. Мужчина подхватывает планшет с заранее прикреплённым листом, небрежно швыряет его на стол, опускается в кресло и выдёргивает авторучку из нагрудного кармана халата. Его рука на секунду зависает над бумагой в нерешительности. «Эксперимент №1166 Поиск подопытного.» Пожалуй, это была самая трудная часть эксперимента. Найти подходящего субъекта среди детей оказалось задачей куда более трудной, чем он предполагал изначально: необходимо было убедиться, что у ребенка есть потенциал и подходящие черты характера. К тому же далеко не каждый ребёнок был способен пережить саму операцию. Сойер уже давно убедился в этом на практике. Его расчёты, казавшиеся безупречными на бумаге, раз за разом разбивались о суровую реальность: организм не выдерживал нагрузки, реакции оказывались непредсказуемыми, а тонкий баланс между жизнью и смертью нарушался в считаные секунды. Большинство подопытных умирали прямо на операционном столе — иногда мгновенно, иногда медленно угасая, не приходя в сознание. Но даже те редкие случаи, когда перенос, казалось бы, завершался успешно, не приносили желаемого результата. Игрушки проваливали все тесты на когнитивные способности, вели себя хаотично, нападали на рабочий персонал и совершенно не поддавались коррекции. Ученый списывал это на неудачный подбор кандидата. Харли искренне надеялся, что в приюте найдется подходящий ребенок. Сойер редко сам бывал в приюте, обычно посылая за детьми кого-то из коллег. Однако сейчас он не мог позволить себе ни малейшей ошибки. Чужая небрежность или неточность могли свести на нет его усилия. Он крепко сжимал в руках планшет, почти до побелевших костяшек пальцев, и толкнул дверь приюта, не замедляя шага. Та с тихим скрипом поддалась, впуская его внутрь вместе с волной шума. Харли едва заметно поморщился. Он никогда не любил ни это место, ни его обитателей. Здесь всегда было слишком шумно и ярко. Дети казались ему беспорядочным, плохо управляемым потоком — неорганизованным, непредсказуемым, лишенным той чёткости, к которой он привык. Их смех и суета вызывали в нем лишь раздражение. Для него они не были личностями. Не были даже полноценными людьми в том смысле, в каком он признавал ценность. Он видел в них лишь ресурс. Материал, пригодный для экспериментов. Ученый никогда не привязывался к ним, не запоминал лиц, не испытывал ни жалости, ни сочувствия. В отличие от воспитателей, которые постоянно проявляли мягкость, жалели детей, старались защитить их от любой трудности и позволяли больше, чем следовало. Их снисходительность вызывала у Сойера лишь внутреннее презрение. Если ради цели требуется жертва, значит, она оправдана. И чем значительнее результат, тем менее важна цена, которую приходится за него платить. Сойер проходит мимо детей, почти не замедляя шага, лишь мельком скользя по ним взглядом, в котором нет ни интереса, ни участия. Его внимание быстро цепляется за фигуру среди воспитателей — главу приюта. Стелла Грейбер. Она всегда казалась ему слишком легкомысленной и суетливой. И, что раздражало его больше всего, она действительно любила детей. Не делала вид, не исполняла роль, а именно любила. Это автоматически делало их противниками, ставило по разные стороны баррикад. Женщина нередко говорила о бесчеловечности ученых с упрёком, иногда с откровенным раздражением. Её возмущало отсутствие у них эмпатии, эта холодная, мрачная отстранённость, с которой они смотрели на детей, будто на бездушный материал. В её словах всегда звучало осуждение, пусть даже не высказанное прямо. И всё же, несмотря на внутреннее сопротивление, она выполняла свою работу. С явным недовольством, с напряжением в голосе и взгляде, Стелла передавала Сойеру и его коллегам показатели воспитанников. Каждый такой раз давался ей нелегко — это было заметно по тому, как она избегала лишних слов и старалась поскорее закончить разговор. Она прекрасно понимала, к чему всё это ведёт. Знала, какая участь ждёт тех сирот, которые окажутся «достаточно подходящими», чтобы заинтересовать таких, как Харли. И именно это знание лежало тяжёлым грузом за каждым её жестом и каждым переданным листом бумаги. Стелла в то время оживлённо разговаривала с другими воспитателями: смеялась, что-то увлечённо объясняла, сопровождая слова выразительными жестами. Её лицо светилось, она была полностью вовлечена в диалог, словно всё происходящее вокруг имело для неё значение. Но стоило её взгляду случайно наткнуться на Сойера, как это выражение мгновенно исчезло. Улыбка поблекла, плечи едва заметно напряглись, а сама она слегка сжалась, словно инстинктивно предчувствуя неприятный разговор. В её взгляде ясно читалась настороженность, почти переходящая в тревогу, будто она совсем не ожидала увидеть Харли здесь лично и не была к этому готова. — Доктор Сойер, какая неожиданность! — Стелла поспешно складывает руки на груди в замок, её пальцы чуть нервно переплетаются, а на лице появляется натянутая, почти неестественная улыбка. — Не думала, что вы придёте сюда лично. У вас ко мне какое-то… особенное дело? Харли чувствует напряжение в ее голосе. Она держится, старается сохранить внешнее спокойствие, но чувствует себя явно не в своей тарелке. — Добрый день, Стелла. Я хотел бы ознакомиться с вашими последними отчётами о сиротах, проходивших испытания, — Сойер выпрямляется, его голос звучит ровно и холодно. На долю секунды губы женщины едва заметно дёргаются, выдавая внутреннее напряжение, но она почти сразу берёт себя в руки. — Само собой. Прошу, пройдёмте в мой кабинет, — отвечает она уже более собранно. Грейбер кратко прощается с коллегами, и почти сразу же поворачивается к Харли, жестом приглашая следовать за собой. Кабинет Стеллы во многом был устроен с учётом детской психики. Здесь не было привычной для Сойера сухости и строгости: обстановка казалась мягче, теплее, продуманной до мелочей. Женщина часто беседовала с детьми наедине, выслушивала их переживания, страхи, помогала справляться с трудностями, которые те не могли выразить вслух при других и всячески опекала. Для неё было важно, чтобы ребёнок чувствовал себя спокойно, не скованно, мог открыться без страха быть осуждённым или непонятым, поэтому она стремилась создать вокруг себя тот уют, который бы помог её воспитанникам расслабиться. Грейбер подходит к столу и открывает верхний ящик. Она перебирает бумаги чуть дольше, чем требуется, словно пытаясь выиграть время, прежде чем наконец находит нужную папку. Достав её, Стелла аккуратно закрывает ящик и протягивает документы мужчине. Ее рука слегка дрожит от напряжения, но она старается держать лицо перед учёным. — Вы хотите посмотреть кого-то конкретного? — осторожно уточняет она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сойер игнорирует её вопрос, задумчиво хмурясь и листая папку. Ничего не соответствует его ожиданиям. Он задерживает взгляд на одной из страниц, взгляд цепляется за показатели воспитанника. Результаты на игровой станции заметно ниже среднего, с явными провалами там, где требовалась концентрация и реакция. Харли просматривает данные сироты еще раз, прежде чем разворачивает папку в сторону Стеллы. — Почему результаты такие посредственные? — Он указывает пальцем на данные, выжидающе посмотрев на женщину. Грейбер наклоняется ближе, пробегая глазами по указанным данным, и ее брови вскидываются от удивления. — Куинн? Он никогда не отличался высокими показателями. Слишком замкнутый… — Стелла делает паузу, словно подбирает слова, — я бы даже сказала, проблемный в своей отстранённости. Он редко идёт на контакт и плохо реагирует на стандартные методы. Мы пока не нашли к нему подход. — Вы не способны даже справиться с ребёнком? Чем вы вообще здесь занимаетесь? —Сойер кривится, не скрывая пренебрежения. — Вы, ребята, действительно бесполезны. Грейбер хмурится, её губы сжимаются в тонкую линию, а во взгляде вспыхивает недовольство. Он никогда не работал с детьми так, как это делают воспитатели и учителя. Для него дети никогда не были ничем большим, чем просто инструментами и ресурсом. Он никогда не сталкивался с детской упрямостью, страхами и переживаниями, не пытался понять детские эмоции. Разве он имел право судить об итогах их работы? — Мы делаем всё, что в наших силах, Харли. Все дети уникальны, и с некоторыми работать значительно сложнее, чем с другими, — Стелла говорит спокойно, почти мягко, но в её тоне проскальзывает едва уловимая снисходительность. Она смотрит на него так, будто перед ней не упрямый и высокомерный учёный, а ребёнок, которому приходится объяснять очевидные вещи. — В таких случаях требуется больше времени, чем обычно. Грейбер слегка склоняет голову, словно подчёркивая простоту сказанного. Сойер хмурит брови, воспринимая снисходительный тон женщины как личное оскорбление. — Я хочу лично заняться проведением испытаний для этого мальчика, — голос Сойера звучит холодно, не оставляя места для возражений. — Подготовьте игровую станцию и приведите его ко мне. Харли выходит из кабинета, и дверь закрывается за ним почти бесшумно, но напряжение, оставшееся после его слов, будто повисает в воздухе. Сойер быстрым шагом проходит по коридору, игнорируя коллег. Добравшись до наблюдательного пункта, он сразу принимается за подготовку. Мужчина кладёт планшет на поверхность стола, выравнивает прикрепленный лист, достаёт ручку и уверенным движением вписывает имя сироты в бланк. Он замечает в коридоре Стеллу с воспитанником. Женщина ведёт его за руку, но ребёнок будто не идёт сам, а скорее тянется следом, неуверенно, с явной неохотой. Сойер выходит из наблюдательного пункта, не дожидаясь, пока они подойдут ближе, и направляется им навстречу. Остановившись перед ними, он задерживает взгляд на сироте, внимательно осматривая его. Мальчик, заметив внимание, заметно напрягается. Он жмётся ближе к воспитательнице, чуть прячется за её фигурой, словно ищет в ней защиту, и крепче сжимает её руку. На лице Сойера на мгновение мелькает недоумение, но оно исчезает так же быстро, как появляется. Он берёт себя в руки, меняя выражение на более нейтральное, и с заметным усилием его губы растягиваются в подобие дружелюбной улыбки, слишком натянутой и непривычной для него. Харли медленно опускается на корточки, оказываясь на одном уровне с ребёнком, и чуть склоняет голову, будто стараясь выглядеть менее угрожающим. — Здравствуй, Куинн. Мне нужно, чтобы ты снова прошёл испытания. Помнишь правила? — голос учёного звучит ровно, почти безэмоционально. Он протягивает руку и кладёт её мальчику на плечо, слегка сжимая; жест, который должен казаться ободряющим, но выходит скорее контролирующим. — Я хочу, чтобы в этот раз ты постарался. Куинн не поднимает взгляда. Его глаза упрямо устремлены в пол, а тело всё так же тянется ближе к Стелле, словно он надеется исчезнуть за её спиной. Женщина мягко освобождает его руку из своей и, наклонившись, нежно треплет мальчика по волосам. — Не переживай, Куинн, я уверена, что у тебя всё получится, — её голос звучит тихо и тепло, и ребёнок слегка расслабляется. — Готов поспорить, в тебе есть потенциал, — добавляет Сойер, убирая руку и выпрямляясь. Его слова звучат скорее как утверждение, чем как поддержка. — Тебе просто нужно его раскрыть. Выложись на максимум. Мальчик без уверенности едва заметно кивает. Стелла, уловив этот крошечный отклик, ободряюще хлопает его по плечу и мягко направляет вперёд, к игровой станции. Куинн идёт медленно, всё ещё напряжённый, но уже не сопротивляется. Сойер наблюдает за этим несколько секунд, затем разворачивается и направляется в наблюдательный пункт. Оказавшись внутри, он занимает своё место, включает микрофон и берет в руки планшет с ручкой, готовясь делать записи. Оба испытания на скорость реакции, в прошлый раз завершившиеся для мальчика провалом, теперь проходят заметно лучше. Куинн двигается быстрее, увереннее, пусть и с напряжением, но уже без прежней растерянности. Его реакции становятся точнее, движения — более собранными. Видно, что он действительно старается, прилагает усилия, которых раньше не хватало. Ошибки всё ещё есть, но они уже не носят того хаотичного характера, что прежде. В его действиях начинает прослеживаться пусть слабая, но структура: попытки сосредоточиться, удержать внимание. Харли довольно хмыкает, делая заметки в бланке. Похоже, во внушении ему тоже не было равных. За стеклом наблюдательного пункта Харли внимательно следит за происходящим, не отрывая взгляда. Когда показатель в очередной раз оказывается выше предыдущего, уголок его губ едва заметно дёргается вверх, и он довольно хмыкает. Цифры говорят сами за себя. Похоже, дело было не в неспособности. Значит, подход можно скорректировать. Значит, мальчик поддаётся влиянию. Сойер встречает ребёнка сразу после завершения испытаний. На его лице появляется короткая, самодовольная ухмылка, и он с заметной уверенностью хлопает мальчика по плечу, на этот раз почти одобрительно. — Я же говорил, что ты справишься. Хорошая работа, Куинн, — произносит он, и в его голосе звучит похвала. Но внутри это одобрение адресовано скорее самому себе. В его сознании всё складывается в привычную картину: он снова оказался прав, снова увидел то, что ускользнуло от других. Там, где остальные видели проблему, он разглядел потенциал и успешно вытянул его. — Скажи мне, какая игрушка твоя любимая? Вопрос звучит неожиданно мягко, но взгляд Сойера остаётся внимательным. Куинн поднимает глаза, и в них вдруг загорается живая искра. Напряжение, сковывавшее его всё это время, на мгновение отступает, уступая место искреннему, детскому воодушевлению. — Мне нравится Ярнаби! Он очень мягкий и милый, и мне нравится гладить его гриву, и с ним очень весело играть! — Куинн говорит быстро, складывая руки в замок у груди, будто делится чем-то по-настоящему важным. Сойер внимательно наблюдает за этой реакцией, затем опускает глаза и делает короткую пометку в планшете. — Хорошо, Куинн. Ты можешь быть свободен. Спасибо за сотрудничество, — его голос снова становится ровным и деловым, он разворачивается, теряя к мальчику интерес. Мужчина коротко кивает охране, отдавая негласное распоряжение. Сотрудники тут же подходят, мягко, но уверенно направляя мальчика прочь, обратно в приют. Харли вновь заходит в кабинет Стеллы, распахнув дверь без стука. На его лице сияет довольная, почти торжествующая улыбка, словно он только что выиграл давно затянувшийся спор. Стелла, увидев его, заметно напрягается. Её плечи слегка поднимаются, взгляд становится настороженным, и в нём проскальзывает откровенный страх, который она уже не успевает скрыть. — Мальчик показал чудесные результаты, Грейбер. Я удивлён, что мне приходится выполнять вашу работу за вас, — Сойер скрещивает руки на груди, его голос звучит холодно и с оттенком насмешки. В его тоне ясно слышится уверенность, будто вся компания держится исключительно на его решениях, на его способности видеть и направлять. — Я хочу, чтобы он был готов к вечеру. Мои коллеги заберут его ближе к ночи. Эти слова повисают в воздухе тяжёлым приговором. — Харли… — голос Стеллы дрожит. Она делает шаг вперёд и осторожно кладёт руки ему на плечи. Этот жест не властный и не требовательный, а скорее отчаянный. — Мне кажется, пора заканчивать с этим всем. Эксперименты не стоят этих жертв. Они не стоят жизни детей… — её голос срывается, но она продолжает, почти шёпотом. — У них могло бы быть будущее. На долю секунды в кабинете повисает тишина. А затем внутри Сойера вспыхивает гнев. Резко, почти с отвращением, он сбрасывает её руки со своих плеч. Движение выходит грубым, неожиданным, и Стелла отшатывается назад, едва удерживая равновесие. В её глазах вспыхивает испуг. Лицо Харли темнеет, в его взгляде больше нет ни тени той холодной сдержанности, что была раньше, лишь раздражение и задетая гордость. — У тебя не хватит мозгов, чтобы понять суть моей идеи. Ты мыслишь слишком отстало. Впрочем, я и не жду от тебя осознанности, — Сойер почти шипит, каждое слово пропитано ядом и холодным презрением. Снова его действия ставят под сомнения люди, чьё мировоззрение ограничено примитивными правилами. — Харли, пожалуйста… — голос Стеллы ломается, становится тише, почти умоляющим, но в ответ мужчина лишь глухо смеётся. — Скажи мне, Стелла… — Сойер делает шаг вперёд, сокращая расстояние, разводит руки в стороны и слегка щурится, глядя на неё с ядовитой ухмылкой. — Если ты против всего этого… то почему ты всё ещё работаешь здесь? Тебе не кажется это лицемерным? Её губа едва заметно дрожит. Взгляд соскальзывает в сторону, избегая его. Она не отвечает. Харли и так всё знает. На её должности платят слишком хорошо, чтобы просто взять и уйти. Да и уволиться не так просто, как кажется. Компания внимательно следит за своими сотрудниками, особенно за теми, кто имеет доступ к информации, которую нельзя выносить за пределы этих стен. — Твое лицо все сказало само, — Сойер усмехнулся, поправляя очки.- Так глупо судить меня, при этом поступая так лицемерно. Как ты продолжаешь смотреть в лицо детишкам, зная, что отправляешь их под нож? Я по крайней мере честен с собой. — Он внимательно вглядывется в ее реакцию, смакуя малейшее движение лицевых мышц. Стелла старается не реагировать, но по губам, сжатым в тонкую линию, по опущенному в пол взгляду, становится понятно, насколько сильный удар нанес учёный. Триумф. — Доброго вечера, мисс, — бросает он небрежно, уже отворачиваясь к выходу. — Не облажайтесь. С ощущением собственного превосходства, Харли открывает дверь и выходит в коридор. На его губах появляется самодовольная ухмылка, и он уверенным шагом направляется в сторону лабораторного комплекса. Необходимо было подготовить операционную. Поздно вечером Сойеру привели мальчика. Куинн сонно тёр глаза, едва переставляя ноги, будто всё происходящее до конца не доходило до его сознания. — Привет, Куинн. Как ты себя чувствуешь? — Харли уже держал в руках планшет и ручку, чтобы зафиксировать ответ ребёнка. — Здравствуйте, доктор… Думаю, я в порядке, — мальчик зевнул, прикрывая рот ладонью, и поднял на мужчину затуманенный взгляд. — Вы хотели меня видеть? Сойер окинул его оценивающим взглядом и ухмыльнулся. — Не беспокойся, Куинн, мне всего лишь нужно провести кое-какие исследования, — он говорит ровным будничным тоном, чтобы у ребёнка не возникло подозрений. — Это не займёт много времени. Мужчина молча разворачивается и ведёт мальчика в предоперационную. Куинн идёт рядом, чуть спотыкаясь, всё ещё сонный и растерянный. Яркий свет и холодная стерильность помещения заставляют его невольно поёжиться. Внутри уже ждёт Джессика Ньюман, и Сойер без колебаний оставляет мальчика на неё, а сам уходит переодеваться. Учёная усаживает мальчика на кушетку и готовит шприц с наркозом, а после разворачивается обратно к ребёнку. — Ну-ка, покажи руку, — Куинн кивает и послушно протягивает руку, женщина аккуратно фиксирует её, быстрым движением дезинфицирует локтевую ямку спиртовой салфеткой и почти сразу вводит иглу. Мальчик тихо шипит, жмурясь от неприятного ощущения. — Не переживай, дальше ты ничего не почувствуешь. Когда Сойер появляется в операционной, Куинн уже лежит на хирургическом столе, погружённый в глубокий сон. Его грудь едва заметно поднимается и опускается в ритме ровного дыхания, а приборы рядом тихо отсчитывают показатели. У двери дежурит Джессика, наблюдая за происходящим и готовая вмешаться в случае необходимости. Взгляд мужчины скользит по мониторам, фиксируя частоту пульса и дыхание. Всё в пределах нормы. Харли довольно хмыкает и берет в руки скальпель. Первый надрез — уверенное движение с точностью до миллиметра. Отсутствие реакции убеждают учёного в правильности действий, и он без колебаний продолжает. У Сойера уже был опыт подобных операций, но низкий процент успеха не позволял ему полностью расслабиться. Он делает последний шов на плюшевом теле подопытного и шумно выдыхает. На мгновение в операционной воцаряется тишина, нарушаемая лишь ровным писком аппаратуры. Харли скользит взглядом по мониторам, отмечая стабильные показатели. Это означает, что первый этап переноса сознания завершён успешно. Если эксперимент переживёт этап адаптации, откроется возможность для дальнейших наблюдений. Харли ещё раз бросает взгляд на тело, словно фиксируя результат, а затем разворачивается и выходит из операционной. Он снимает перчатки, стягивая их резким движением, затем маску, после проходит к ближайшему стулу и опускается на него, позволяя себе короткую паузу. Джессика выходит следом, прикрывая за собой дверь. Она задерживается у косяка, опираясь на него плечом, наблюдая за мужчиной внимательным, чуть выжидающим взглядом. — Доктор Сойер, если вы хотите, я лично буду дежурить у эксперимента сегодня. Вам требуется отдых после операции. Харли медленно поднимает на неё взгляд. Несколько секунд он просто смотрит, не моргая, затем кратко кивает. Он тянется к столу, берёт планшет и ручку и делает пометки на листе, прежде чем протянуть записи коллеге. «Эксперимент №1166 «Ярнаби» Подопытный: Куинн Нэвидсон Операция прошла успешно.»