Die Sammlung "Коллекция"

***

Дверь открылась не скоро. Егор успел перебрать в голове все варианты побега, но тело лишь мелко дрожало, отказываясь повиноваться приказам перепуганного рассудка. Каждый раз, когда он пытался встать, комната начинала медленно вращаться и приходилось хвататься за край кровати, чтобы не рухнуть обратно. Тиканье часов въедалось в мозг с методичностью зубоврачебного бора. Тик-так. Тик-так. Егор начал считать удары, потом понял что сбился и это вызвало новую волну тошноты. Когда шаги за дверью послышались снова, его сердце пропустило удар. Дверь открылась без стука — Генри вошёл так, будто был здесь хозяином. Что, впрочем, соответствовало действительности. В руках он держал тяжёлый деревянный поднос, отдельный по краям тёмной бронзой. На подносе стояла глубокая тарелка, накрытая выпуклой крышкой из матового серебра, рядом — графин с прозрачной водой, ломтик хлеба на отдельной дощечке и аккуратно сложенная тканевая салфетка. Генри пересёк комнату медленным, неторопливым шагом. От него пахло дорогим одеколоном — терпким, с древесными и табачными нотами, запахом, который Егор запомнил навсегда после их первой встречи. Тогда этот запах смешивался с холодом полярной лаборатории и кровью из разбитой губы. Сейчас он смешивался с тошнотой и бессилием. Генри поставил поднос на стол. Тяжёлый дубовый стол стоял в углу комнаты, до этого момента казавшийся просто частью интерьера, как шкафы с химерами или мёртвый камин. Теперь Егор понял, что это место для трапез. Его трапез. Генри снял крышку. Аромат ударил в нос мгновенно — горячий куриный бульон, свежая зелень, что-то ещё, от чего желудок предательски скрутило спазмом голода. Запах был настолько густым и домашним, что на секунду Егору показалось, будто он снова в своей кухне, а Джон сейчас войдёт с двумя кружками чая и ведёрком курочки. Наваждение длилось долю секунды, но оставило после себя такую острую тоску, что к горлу подкатил ком. Генри расставлял тарелки медленно, с педантичной аккуратностью. Сначала графин — в центр. Тарелку — справа. Хлеб — слева. Салфетку — рядом с тарелкой. Каждое движение было точным, почти ритуальным. Егор ненавидел эту неторопливость. Она давила сильнее, чем если бы Генри ворвался с криками. — Ваш друг жив, — бросил Генри небрежно, поправляя край салфетки. Егор замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Джон. Он хотел спросить, где он, что с ним, — но слова застряли в пересохшем горле. — Но если вы откажетесь от еды, — Генри поднял взгляд, и его живой глаз блеснул в полумраке, — мне придётся огорчить мистера Джона тем, что вы не цените моё гостеприимство. Он произнёс это с лёгкой, почти дружеской интонацией. Потом отступил на шаг, опустился в кресло у стола — массивное, с высокой спинкой, обитое тёмной кожей, — и сложил руки на коленях. Всё. Приговор вынесен. Сейчас начнётся представление. Генри смотрел на него. Ждал. В его позе не было напряжения — было терпение охотника, который знает, что загнанный зверь всё равно выйдет из укрытия. Он не торопил, не угрожал больше. Просто сидел, чуть склонив голову, и изучал Егора с тем самым пугающим интересом от которого хотелось провалиться сквозь землю. Егор стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Джон. Он думал о Джоне — о том, как они вместе вылезали из передряг, как друг тащил его на себе, когда подводили ноги, как не бросал даже когда Егор сам готов был сдаться. Он представил Джона в такой же комнате, на такой же цепи, без еды и воды, и его затошнило уже не от слабости. — Я не буду повторять, — тихо сказал Генри, и в его голосе проступили ледяные нотки. — Еда стынет. Комната качнулась, когда Егор попытался встать с кровати. Ноги подкосились, пришлось опереться на спинку, чтобы удержаться. Цепь звякнула — мягкая ткань защищала кожу, но давление всё равно чувствовалось. Он сделал шаг, второй. Каждый давался с трудом, будто ноги налили свинцом. Стол казался бесконечно далёким. Генри наблюдал, не двигаясь с места. Не предлагал помощи. Не насмехался. Просто смотрел, как пленник преодолевает три метра, которые тянулись вечность. Егор рухнул на стул напротив и тут же пожалел об этом — голова закружилась с новой силой, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он вцепился в край стола, сжимая пальцы так что побелели костяшки, и заставил себя дышать. Ровно. Глубоко. Не показывать слабость. Генри придвинул к нему графин. Движение было плавным, почти заботливым, но в том, как его пальцы обхватили горлышко, чувствовалась сила — такая же, как тогда, в ванной, когда он сжал подбородок, задирая голову вверх. — Выпейте сначала, — сказал Генри, кивая на графин. — Организму нужно восстановить водный баланс. — Он сделал паузу, и в ней прозвучало что-то многозначительное, — обезвоживание только усугубит состояние. Егор смотрел на графин. Вода была кристально чистой, на дне поблёскивал свет люстры, превращаясь в дрожащий блик. Он хотел взять его, но руки не слушались — мелкая дрожь сотрясала пальцы, и если бы он схватил графин сейчас, то непременно уронил. Он поднял взгляд на Генри. Тот не двигался, не спешил налить в стакан. Ждал. Проверял. Или просто наслаждался зрелищем. Егор медленно, стараясь не показывать как сильно трясутся руки, потянулся к стакану. Схватил его — слишком резко, вода плеснула через край, пролилась на стол и на пальцы, холодная, обжигающая после всего этого жара. Он поднёс стакан к губам и сделал глоток. Вода обожгла пересошее горло, прошла внутрь, и Егор почувствовал, как по телу разливается облегчение — такое острое, что на секунду захотелось закрыть глаза и просто пить, пить, не останавливаясь. Он допил стакан до половины, прежде чем осознал, что Генри всё ещё смотрит. — Хорошо, — негромко сказал Генри, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Продолжайте. Егор поставил стакан, налил себе снова — руки тряслись уже меньше, но всё ещё заметно. Взял ложку. Ложка казалась тяжёлой, неподъёмной, будто была сделана из платина, а не из серебра. Он опустил её в суп, поднёс ко рту. Бульон был тёплым, идеальная температура, которая не обжигает, а согревает изнутри. Вкус — насыщенный, с лёгкой кислинкой лимона и оттенком свежей петрушки. Егор не хотел признавать, но это было вкусно. Настолько вкусно, что желудок, пустой со вчерашнего дня, заурчал, требуя больше. Он начал есть медленно. Каждый глоток давался с трудом — не потому, что еда была плохой, а потому, что Генри сидел напротив и смотрел. Просто смотрел, не отрывая взгляда, и в этой тишине, нарушаемой только звоном ложки о тарелку, и мерным тиканьем часов. Егор чувствовал, как его щёки заливает краска стыда. Он ест, потому что его заставили. Он пьёт, потому что ему разрешили. Он сидит за одним столом с человеком, которого ненавидит, и этот человек смотрит на него как на дрессированное животное, которое наконец-то взяло корм с руки. Он съел почти половину тарелки, когда набрался сил спросить. Голос всё ещё звучал хрипло, но уже не так жалко, как в первый раз: — Что ты от меня хочешь? Вопрос повис в воздухе. Егор ожидал, что Генри усмехнётся, отшутится, переведёт разговор. Но тот вдруг подался вперёд, положил локти на стол и склонил голову набок, разглядывая Егора с новым, более пристальным интересом. — Вы не доели, — заметил он вместо ответа. — Я спросил... — И я ответил. — Голос Генри стал твёрже. — Вы не доели. Потом поговорим. Егор сжал ложку. Пальцы дрожали. Гнев поднимался из груди горячей волной, но он заставил себя выдохнуть. Не время. Не сейчас. Он поднёс ложку ко рту, проглотил, потом ещё одну. Медленно, размеренно. Не потому, что сдался. А потому, что понял: истерика — это то, чего Генри ждёт. Егор не доставит ему этого удовольствия. Но Джон. Мысль о друге ударила под дых, и гнев, уже поднявшийся к горлу, захлебнулся в собственной беспомощности. Егор медленно, чувствуя себя марионеткой на невидимых нитях, поднёс ложку ко рту. Прожевал. Проглотил. — Умница, — тихо сказал Генри, и от этого слова, произнесённого с той же интонацией, какой хвалят послушную собаку, к горлу подкатила тошнота. Егор съел ещё несколько ложек, потом отодвинул тарелку. — Всё. Говори. Генри выпрямился в кресле. Его взгляд скользнул по фигуре Егора, остановился на вороте футболки, затем поднялся выше — к шее, к старому полукруглому следу, который ткань не скрывала. — Вы знаете, мистер Линч, — начал он медленно, с расстановкой, — я всегда восхищался вашей... живучестью. Вы проходите через ад и возвращаетесь. Каждый раз. Это редкое качество. Редкое и ценное. Егор молчал. Сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Не сжимал кулаки. Не рвался вперёд. Генри перевёл взгляд на шею, на шрам, и в его живом глазу мелькнуло что-то знакомое — холодное любопытство хищника, который знает, куда нажать. — А вот это меня особенно интересует, — сказал он задумчиво, склонив голову к плечу. — Вы так и не объяснили природу этого... происшествия. След от верёвки? — он прищурился, рассматривая. — Или вы пытались... как бы это сказать... сделать что-то с собой? Это был не вопрос. Это был укол. Тонкая, точная провокация, чтобы посмотреть, как поведёт себя загнанный зверь. Егор медленно, поднял бровь. Всё. Только лёгкое движение мышц, выражающее ровно столько, сколько нужно: И ты это серьёзно? В комнате повисла тишина. Тикали часы. Генри ждал. — Серьёзно? — спросил Егор тихо, почти задумчиво. Голос звучал ровно, но осторожно — как человек, который идёт по тонкому льду и знает это. — Ты похищаешь людей, приковываешь цепью, а потом задаёшь вопросы, ответы на которые уже знаешь? Генри не двинулся с места. Его лицо оставалось непроницаемым, но в живом глазе что-то дрогнуло — может быть, удовлетворение. Может быть, что-то более тёмное. — Я задал вопрос, — произнёс он тихо, и в голосе проступили ледяные нотки, от которых по спине Егора пробежал холод. — Ответьте. — Это всё, что тебе нужно? — прохрипел он. — Рассматривать шрамы? Слушать, как я их получил? Генри медленно покачал головой. — Нет, мистер Линч. Это лишь малая часть того, что меня интересует. — Он подался вперёд, и теперь его лицо оказалось совсем близко — настолько, что Егор чувствовал запах одеколона, терпкий и душный, смешанный с чем-то ещё, неуловимым, что всегда исходило от этого человека. — Ваши шрамы — это ваша история. Каждый из них — страница. И я намерен прочитать эту книгу от корки до корки. С вашей помощью или без неё. Он откинулся обратно, и расстояние снова стало безопасным. Егор выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — А теперь, — Генри кивнул на тарелку, где оставалась половина супа, — доедайте. У нас ещё будет время поговорить. Много времени. Он поднялся из кресла, и его фигура на секунду заслонила свет люстры, отбрасывая длинную тень на стол, на тарелку, на самого Егора. Тень легла прямо на его руки, сжимающие край стола, и Егору показалось, что это не просто тень — это что-то живое, тяжёлое, что накрывает его, сдавливает, не даёт дышать. — Я оставлю вас, — сказал Генри, направляясь к двери. — Поешьте. Отдохните. Наберитесь сил. — Он остановился в дверях, обернулся, и в полумраке его лицо казалось маской — с одной живой половиной и одной мёртвой. — Вам они понадобятся, мистер Линч. Все до единого. Дверь закрылась. Шаги стихли. Тишина вернулась, тяжёлая, давящая, нарушаемая только тиканьем часов и собственным хриплым дыханием. Егор сидел, глядя на тарелку с остывающим супом, и чувствовал, как внутри всё кипит — гнев, страх, ненависть, бессилие. Руки всё ещё тряслись, но теперь уже точно не от слабости. Он посмотрел на свои пальцы, впившиеся в край стола, и медленно, с огромным усилием разжал их. На тёмном дереве остались белые следы — полумесяцы ногтей. Он не будет доедать. Он не будет выполнять приказы. Он... Взгляд упал на цепь. Ткань, защищающая кожу от металла. Забота, от которой хотелось блевать. Джон. Егор медленно, чувствуя, как внутри что-то ломается, опустил руку к ложке. Поднёс ко рту. Прожевал. Проглотил. Вкуса он уже не чувствовал. Только горечь. Только стыд. Только понимание, что это только начало, и что Генри знает: первая победа уже за ним.