Die Sammlung "Коллекция"

***

Прошли дни. Или недели. Егор не знал. Он научился различать время только по часам у двери — их маятник въелся в подкорку черепа, стал частью его сознания, пульсом, который бился где-то внутри. Тик-так. Тик-так. Утро. День. Вечер. Ночь. Тик-так. Но без свежего воздуха, без солнечного света, без единого луча, пробившегося сквозь эти проклятые портьеры, дни смешивались в одно — тягучее, липкое, бесконечное. Время здесь текло иначе. Оно не двигалось — оно стояло, и только маятник создавал иллюзию движения. Егор сидел на кровати, подтянув колени к груди и смотрел на портьеры. На плотную, тяжелую ткань которая скрывала стену. Там, за ней, не было окна. Не было света. Не было ничего, кроме черной, холодной стены. Но он все равно смотрел. Потому что смотреть больше было некуда. Химеры на шкафах скалились в полумраке, их тени тянулись к нему, когда люстра начинала мерцать. Книги за стеклом темнели непрочитанными корешками, и Егору иногда казалось, что они шепчутся — тихо, на языке, которого он не понимал, но который чувствовал кожей. Камин молчал. Черный зев его был пуст, холоден, и Егор знал, что огня там не будет. Никогда. Генри не давал ему тепла. Только полумрак. Только тишину, которую разрывал маятник. Иногда ему казалось, что из-под кровати кто-то смотрит. Кто-то другой. Тот, кто живет в темноте, кто выползает когда свет гаснет, и смотрит. Смотрит пустыми глазницами, скалится пастью, ждет, когда он сломается. Егор знал, что это галлюцинации. Что мозг просто сходит с ума от заточения. Но все равно каждую ночь он поджимал ноги к груди, прижимался спиной к изголовью и смотрел в черноту из камина, пока глаза не начинали слезиться, а веки не становились свинцовыми. Он хотел на свет. Хотел увидеть солнце, небо, облака — хоть что-то, кроме этой черной ткани на стенах, кроме этих химер, кроме этого маятника, который отсчитывал его медленную смерть. Хотел вдохнуть свежий воздух, почувствовать ветер, дождь — что угодно, лишь бы не этот тяжелый запах, которым была пропитана комната. Запах Генри. Запах клетки. Дни он перестал считать после четвертого.

***

В четвертый день он попытался сбежать. Он ждал. Ждал, когда Генри уйдет. Ждал, когда часы покажут, что наступила глубокая ночь. Цепь на ноге была его постоянным спутником — тяжелая, холодная, с мягкой тканью, которая защищала кожу. Но ткань можно было снять. А металл можно было сжать. Он сидел на кровати, сжимая цепь дрожащими пальцами, и пытался просунуть ногу сквозь кольцо. Кожа горела, скользила, но не поддавалась. Он давил, тер, дергал, чувствуя, как металл врезается в щиколотку, как по ноге течет что-то теплое и липкое. Кровь. Он не остановился. Металлический звон ударил по тишине, и на секунду Егор замер, прислушиваясь. Тишина. Только маятник. Тик-так. Он встал. Нога горела, кровь капала на ковер, оставляя темные пятна. Он не обратил внимания. Дверь. До двери было пять шагов. Он сделал их, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в щиколотке, как пол уходит из-под ног. Рука легла на ручку. Нажала. Дверь открылась. В коридоре было темно. Тяжелый, спертый воздух пах пылью и чем-то чужим. Егор шагнул вперед, в темноту, и в ту же секунду его схватили. Сильные руки вцепились в предплечья, заломили за спину, прижали к стене. Лицо вдавилось в холодную штукатурку, он дернулся, попытался вырваться — бесполезно. Пальцы разжались на секунду, и он почувствовал, как что-то острое входит в шею. Укол. Жидкость разлилась по вене, горячая, тягучая. Голова закружилась, комната поплыла, и Егор провалился в темноту, даже не поняв, как упал.

***

Он пришел в себя на кровати. Мягкая ткань под спиной, одеяло укрывающие до пояса. Голова гудела, в висках стучало, перед глазами все двоилось. Он чувствовал давление на пораненной ноге, чьи-то пальцы касались щиколотки, осторожно, но уверенно. Не делая лишних движений, не открывая глаз, Егор скосил взгляд вниз. Генри сидел на краю кровати, склонившись над его ногой. Он перевязывал рану — аккуратно, методично, бинт ложился ровными слоями, закрывая кровоточащую кожу. На маленьком столике рядом с ним стояла открытая аптечка: бинты, вата, пузырьки с чем-то, ножницы, которыми, видимо, разрезали защитную ткань от цепи. Егор заметил их краем глаза — ножницы, которыми он не успел воспользоваться, лежали на салфетке, испачканные кровью. Его кровью. Генри закончил, закрепил бинт, убрал инструменты в сумку. Движения его были неторопливыми, даже расслабленными — он не спешил, будто у него была вечность. А потом он повернул голову и встретился с взглядом Егора. В живом глазу мелькнуло что-то — удивление? Зрачок расширился на долю секунды, но тут же вернулся в норму, и лицо Лэмбтона стало спокойным, даже серьезным. Он не ожидал, что Егор не спит. Но быстро взял себя в руки. — Вы хотели уйти, — тихо сказал Генри. Голос ровный, без эмоций. Констатация факта. — Да, — так же тихо ответил Егор. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу, но он заставил себя говорить. — Ты сказал, что мне надо поесть, чтобы с Джоном все было в порядке. Про побег слов не было. Он смотрел прямо в глаза Генри. Спокойно. Даже сейчас, когда голова гудела, перед глазами все плыло, а тело было ватным, он не отвел взгляд. Или не мог — зрачки расширились от препарата, и он смотрел сквозь Лэмбтона, в точку за его спиной, но со стороны это выглядело обреченное спокойствие. Генри молчал. Смотрел на него, чуть склонив голову, будто изучал — как изучают экспонат, который вдруг подал голос. В комнате было тихо. Только маятник отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. Потом Генри вздохнул. Отвел взгляд первым — и в этом было что-то странное, почти нереальное. Егор не успел осмыслить, потому что Лэмбтон взялся за край одеяла, потянул его, заправляя, укутывая Егора, как ребенка, оставляя снаружи только голову. Ткань была мягкой, теплой, пахла тем же сладковатым запахом. Егор не сопротивлялся. Не видел смысла. Он смотрел в одну точку на стене, где тень от химеры медленно ползла вниз, к полу, и думал о том, что когда-то видел небо. А потом произошло то, от чего он не смог сдержать дрожь. Генри погладил его. По голове. Пальцы прошлись по чёрным волосам — медленно, мягко, будто он успокаивал испуганного зверя. Егор замер, глупо уставившись на него расширенными глазами. В них было столько непонимания, столько потрясения, что на секунду он забыл, как дышать. Генри увидел его лицо. Улыбнулся — коротко, уголками губ, и в этой улыбке не было злорадства. Только что-то другое. То, что Егор не хотел и не мог понять. А потом Лэмбтон развернулся, взял аптечку и ножницы — те самые, которыми Егор разрезал ткань на цепи — и вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Егор остался один. Смотрел в потолок, чувствуя, как на месте поглаживания все еще горит кожа. Как в голове пульсирует одна мысль: "Зачем? Зачем он это сделал?" Ответа не было. Только тишина. Только маятник. Тик-так.

***

Через несколько минут дверь открылась снова. Егор не повернул головы — сил не было. Он слышал шаги, чувствовал, как Генри приближается к кровати, как кровать прогибается под его весом. А потом холодные пальцы коснулись его шеи, отодвигая край одеяла, оголяя кожу. Егор дернулся — рефлекторно, слабо, — но тяжелая ладонь уже придавила его голову к подушке, фиксируя, не давая двинуться. — Не дергайтесь, — тихо сказал Генри. Егор почувствовал укол. Короткий, острый — игла вошла в шею, и что-то холодное разлилось по вене, ударило в голову, размывая мысли. Он не успел даже закричать. Только выдохнул — сорванно, хрипло — и замер, чувствуя, как тело наливается свинцом, как мир вокруг начинает плыть, распадаться на куски. Генри отпустил его. Убрал шприц в сторону. Сел на край кровати — тяжело, будто устал. Посмотрел на Егора, который лежал, не в силах пошевелиться, глядя в стену остановившимся взглядом. Препарат уже начал действовать, голова стала ватной, мысли превратились в кашу, веки тяжелели, не желали держаться. — Ты... — прошептал Егор, и голос его был чужим, далеким. — Прошу прощения за то, что не уточнил в прошлый раз, — перебил Генри, и голос его был стальным, холодным, без единой эмоции. От этого холода кольнуло в висках, и Егор понял, что уже не может отличить — боль это или действие препарата. — Поэтому за сегодня сделаю исключение. Мистер Линч, это будет в качестве предупреждения. Вы сегодня сильно устали. Поспите. Комната плыла. Стены наклонялись, химеры сползали со шкафов, тянули к нему лапы, лица их плавились, превращаясь в маски. Маятник стучал все громче, быстрее, пульсировал в висках, сливался с биением сердца. Егор чувствовал, как проваливается, как тьма поднимается со всех сторон, засасывает, топит. Он хотел сказать что-то — может быть, "ублюдок" , может быть, "пошел ты", может быть.., — но язык не слушался. Только губы шевельнулись, не издав ни звука. Генри наклонился ближе. Егор видел его лицо — расплывчатое, нечеткое, с уродливым шрамом, который тянулся от щеки до лба. И слышал последние слова — тихие, почти ласковые, от которых внутри все сжалось, потому что они были на чужом, красивом языке, который почему-то звучал как приговор. — Gute Nacht. Свет погас. Тьма сомкнулась. Егор провалился в пустоту, чувствуя, как его уносит куда-то, где нет ни времени, ни боли, ни маятника. Только темнота. Только тишина. И чужое дыхание, которое еще долго стояло над ухом, прежде чем исчезнуть.