Die Sammlung "Коллекция"

***

С того самого дня Линч перестал говорить. Не сразу — сначала он еще огрызался, бросал короткие, злые фразы, сжимал кулаки, когда Генри входил в комнату. Но после того раза, когда он попытался сбежать, после того, как Лэмбтон спокойно, почти буднично объяснил, что случится с Джоном, если Егор исчезнет, — рот захлопнулся сам собой. Как захлопывается крышка люка, за которым не спастись. Генри был доходчив. Он не угрожал открыто, не повышал голоса, не давил. Он знал всё. И Егор понял, что молчание — единственное, что у него осталось. Не оружие. Не защита. Просто — последняя территория, которую он мог не отдавать. С тех пор он слушал. Кивал, когда Генри задавал вопросы, которые не требовали развернутого ответа. Но никогда — ни разу — не произнес ни слова.

***

Проходили дни. Или недели. Егор потерял счет времени где-то после того, как содрал кожу с лодыжки, пытаясь выскользнуть из цепи. Теперь рана зажила, под бинтом тянулся тонкий розовый рубец — новый шрам, пополнивший коллекцию на его теле. Он сидел в кресле у камина, который Генри иногда зажигал, когда в комнате становилось особенно сыро. Пламя лизало черный камень, бросало тени на стены, заставляя химер на шкафах оживать, шевелиться, переглядываться. Егор уже привык к их скалящимся мордам. Как привык и к маятнику, который отсчитывал время его заточения. Как привык к тяжелому, сладковатому запаху, пропитавшему каждую нитку ковра, каждую складку портьер. Генри приходил каждый день, но никогда в одно и то же время. Иногда он появлялся утром, когда тени от люстры ложились на пол длинными, вытянутыми полосами. Иногда — в глубокой ночи, когда свечи догорали, и комната тонула в полумраке, и только красный глаз камина пульсировал в такт чужому дыханию. Он входил бесшумно — туфли ступали по толстому ковру так, что Егор слышал его только тогда, когда голос раздавался совсем рядом, за спиной, над ухом. Каждый раз Линч вздрагивал. Каждый раз сердце пропускало удар, и он ненавидел себя за эту слабость. Но проходили дни. Проходили недели. И однажды Егор понял, что больше не вздрагивает. Что он различает шаги Генри среди других звуков — знает, когда тот приближается, еще до того, как дверь откроется. Что дыхание его больше не кажется чужим. Что голос — низкий, ровный, с легкой хрипотцой — стал частью комнаты, как тиканье часов, как треск камина. Он поймал себя на этой мысли и испугался. Испугался не Генри — себя. Своего тела, которое перестало напрягаться, когда на плечо ложилась чужая ладонь. Своего взгляда, который больше не искал путей к отступлению. Своего сознания, которое начало привыкать.

***

В тот вечер камин горел особенно ярко. Генри сидел в кресле напротив — на том, что стоял у шкафа с химерами, — и рассказывал. Он рассказывал каждый день. С того момента, как понял, что Егор устроил бойкот, Лэмбтон сменил тактику. Он больше не задавал вопросов, на которые можно было не отвечать. Он просто говорил. О нечести, о мифах, о тварях, которые бродят по миру, о которых Егор когда-то записывал видео, расследуя дела вместе с Джоном. Генри рассказывал о новых — тех, что появились в последние годы, о которых еще не писали в газетах. Рассказывал о старых — тех, чьи имена вырезаны на камнях, что пережили века. Рассказывал о знакомых Егору — о вендиго, о призрака, о тех, чьи когти и зубы оставили шрамы на его теле. Его голос тек ровно, монотонно, убаюкивающе, и Линч, сидя в кресле, развалившись так как позволяла цепь, слушал, закрыв глаза. Он уже почти засыпал. Пламя камина рисовало красные круги на внутренней стороне век, голос Генри звучал где-то далеко, как звучит радио, когда засыпаешь под него. Мысли плыли, путались, теряли границы. Он думал о том, как странно — он начал привыкать. К этому голосу. К этим рассказам. К тому, что кто-то говорит с ним не для того, чтобы допросить, а просто — говорит. Как будто они не пленник и тюремщик, а двое людей, сидящих у камина. Как будто он сам выбрал быть здесь. Промелькнула мысль — холодная, отрезвляющая, — но утонула в тепле, прежде чем успела испугать. — ...и тогда лихорадки присасываются к человеку, — говорил Генри. — Три сестры, три демоницы. Одна насылает жар, вторая — озноб, третья — пот. Они пьют силы, оставляя человека пустой оболочкой. Говорят, если увидеть их лица, можно умереть от одного взгляда. Егор слушал. Пламя трещало. Маятник стучал. Тик-так. Тик-так. — Но самое интересное, — продолжал Генри, — что их можно обмануть. Если переодеть больного в чужую одежду или перенести через порог дома ногами вперед, сестры потеряют след. Старые способы, но они работают. Удивительно, как много знаний теряется со временем. Люди перестают верить, а потом умирают от того, что не могут защититься. Егор слушал. Мысли плыли. Где-то на границе сна и яви он вдруг поймал себя на том, что в голове застряло слово. Неправильное слово. Оно вертелось, как заноза, как камешек в ботинке, как то самое чувство, когда знаешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно. Присасываются. Неправильно. Совсем неправильно. Он почти спал, когда осознание пришло. Резкое, как удар под дых. Лихорадки не присасываются. Они вселяются. Это он знал точно — читал в старых книгах, тех, что нашёл на чердаке своего дома. Они не пьют кровь и не высасывают силы, как пиявки. Они входят внутрь. Живут в теле, правят им, гонят жар и холод изнутри. Не присасываются — вселяются. Ошибка. Генри ошибся. Мысль была такой яркой, такой острой, что выдернула его из полудремы. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как слово горит на языке. Как требует выхода. Как давит изнутри, потому что он знает правильный ответ, потому что это его область, его работа, его — не Генри. Не выдержав, спустя долгую, тягучую минуту, он произнес. Голос был чужим. Тихим, глухим, сорванным от долгого молчания — так скрипит дверь, которую не открывали годами. Слова прозвучали как шепот, как дыхание, как что-то, чего, может быть, и не было. — Вселяются. Повисла тишина. Не та, что бывает в комнате, когда Генри замолкает, собираясь с мыслями. Другая. Звенящая. Пустая. Такая, в которой можно услышать, как падает пыль с портьер. Егор не открывал глаз. Он ждал. Ждал вопроса, насмешки, угрозы — чего угодно, что вернет его в реальность, где он не говорит, где он молчит, где он сдал только голос, но не себя. — Что? — спросил Генри. Голос его звучал ровно, но в этом "что" было что-то, от чего по спине Егора пробежал холодок. То ли он не расслышал. То ли не понял. То ли не поверил. Егор сглотнул. Горло пересохло, язык казался деревянным. Он не говорил так долго, что забыл, как это — выталкивать слова, как это — слышать свой голос. Но ошибка — эта проклятая, неправильная ошибка — жгла, не давала молчать. — Вселяются, — повторил он. Громче? Тише? Он не понял. Голос был все таким же — глухим, хриплым, будто он учился говорить заново. — Лихорадки не присасываются. Они вселяются. И снова тишина. Только камин трещит. Только маятник стучит. Тик-так. Тик-так. Егор ждал. С каждым ударом часов тишина становилась тяжелее, плотнее, будто воздух в комнате превращался в воду, и в ней можно было утонуть. Он не открывал глаз, но чувствовал взгляд Генри — тот самый, цепкий, пронизывающий, от которого хочется закрыться. Чувствовал, как он скользит по его лицу, изучает, впитывает каждую деталь. Тишина продолжалась так долго, что Егор не выдержал. Медленно, словно делая одолжение самому себе, он приоткрыл глаза. Генри сидел в кресле напротив. Огонь камина освещал его лицо снизу, выхватывая из полумрака острые скулы, глубокие тени под глазами, неровную линию шрама, пересекающего щеку и лоб. В живом глазу плясали тени пламени, делая его почти живым, почти теплым. Но сейчас он смотрел не на глаза. Он смотрел на губы. Генри улыбался. Не так, как обычно — насмешливо, снисходительно, как улыбаются тому, кто слабее, глупее, беспомощнее. Нет. Эта улыбка была другой. Мягкой. Светлой. Счастливой. Глаза — живой и мертвый — светились чем-то, чего Егор никогда в них не видел. Чем-то, от чего в груди защипало, а сердце пропустило удар, но не от страха. Егор нахмурился. Сонный мозг отказывался понимать. Он смотрел на Лэмбтона, на эту странную, неправильную улыбку, и чувствовал, как в голове медленно, очень медленно, ворочаются мысли, пытаясь найти объяснение. Почему он улыбается? Потому что я заговорил? Потому что я сдался? Потому что он победил? Но это была не улыбка победителя. Это была улыбка... кого? Кого-то, кто получил то, чего хотел, но не то, что планировал. Кого-то, кто был удивлен. И обрадован. Егор смотрел, не отрываясь, чувствуя, как брови все больше сходятся к переносице, как на лбу залегает глубокая складка. Он не понимал. Не хотел понимать. А потом, решив, что в этом нет смысла, что пытаться понять безумца — занятие бессмысленное, он закрыл глаза. Откинулся на спинку кресла. И снова позволил мыслям плыть, растворяться в тепле камина, в монотонном стуке маятника, в голосе Генри, который, он знал, скоро зазвучит снова. Но прежде чем сознание окончательно ускользнуло в сон, что-то щелкнуло. Какая-то деталь, незначительная, крошечная, встала на место. Как поворачивается ключ в замке. Как замыкается цепь. Генри сделал ошибку специально. Мысль ударила в затылок, заставила глаза распахнуться, но комната уже плыла, тонула в темноте. Он успел увидеть только край кресла, отблеск пламени на бледной руке, лежащей на подлокотнике, и все еще улыбающееся лицо, которое теперь, в предсонной дымке, казалось почти человеческим. Специально. Он ошибся специально. Чтобы я заговорил. Чтобы я поправил его. Чтобы я... Сознание провалилось в темноту, унося с собой обрывок мысли. И даже там, во сне, он чувствовал эту улыбку. И знал, что когда проснется, Генри будет ждать. Потому что ошибка, которую заметил только он, была слишком сладкой, чтобы удержаться. Потому что Генри знал это. Потому что Генри всегда знал.