Die Sammlung "Коллекция"

***

Музыка лилась из динамиков над барной стойкой — легкая, ненавязчивая, без слов. Она смешивалась с чужими голосами, с шепотом, со смехом, с бормотанием тех, кто уже перешел грань между трезвостью и теплым, размягченным состоянием. Все это превращалось в неразборчивый шум — ровный, текучий, как вода. Джон сидел за столиком у окна. Перед ним стояло пиво — уже теплое, почти нетронутое. Он не пил. Он смотрел в телефон. Чат с Линчем. Последнее сообщение: "Скоро буду". Отправлено сорок минут назад. Джон обновил страницу. В сети — 40 минут назад. Снова обновил. 40 минут назад. Еще раз. 40. Он положил телефон на стол экраном вверх, взял кружку, сделал глоток. Пиво было горьким и каким-то плоским, безвкусным. Поставил обратно. Взял телефон. В сети — 40 минут назад. Положил. Пальцы барабанили по столешнице. Глаза скользили по залу — может, Линч уже здесь, может, он просто прошел мимо, не заметил его, сел где-то в углу. Нет. Его нигде не было. Мысли лезли в голову назойливые, липкие, как мухи. Может, встретил кого-то из знакомых. Вечно он со своими знакомыми. Треплется, забыв про все на свете. Про то, что у друга сегодня день рождения. Про то, что его ждут. Что вообще-то он мог бы хоть написать, что задерживается. Или черная кошка. Линч вечно в это верил — приметы, чертовщина, всякая ерунда. Может, кошка перебежала дорогу, и он пошел другим путем. Длинным. Через весь парк. В обход. Или машина. Решил поехать, а не идти. Попал в пробку. Стоит где-нибудь, смотрит на красные огни и даже не думает, что здесь его ждут. Или. Или. Или... Джон сжал челюсть. Догадок было слишком много. Любая могла оказаться правдой. И это бесило больше всего — невозможность знать. Невозможность проверить. Он снова взял телефон, открыл чат, написал: "Ты где?" Отправил. Сообщение ушло. Прочитано — нет. Посидел еще минуту. Потом начал звонить. Гудки. Длинные, тягучие. Один. Два. Три. Четыре. — Абонент не отвечает... — Абонент недоступен... — Абонент временно приостановил... Час. Уже час. Джон сидел, глядя в экран, где подсвечивалось последнее сообщение — "Скоро буду" — и чувствовал, как в горле разрастается холодный, тяжелый ком. Врагов у Линча было много. Слишком много. Джон не знал всех — Линч никогда не рассказывал всего, всегда что-то оставлял при себе, за кадром, в темноте. Но Джон догадывался. Достаточно, чтобы понимать: человек, который пишет "скоро буду" и исчезает на час, может не появиться никогда. Он посидел еще пару минут. Потом встал. Куртка, ключи, телефон. Не оглядываясь, вышел из бара. Машина стояла у тротуара, покрытая тонкой коркой льда. Он сел, завел мотор. И уехал.

***

Снег выпал большими белыми хлопьями — пушистыми, легкими, невесомыми. Они опускались медленно, кружились в воздухе, ложились друг на друга, наслаивались, превращаясь в мягкие, огромные сугробы. Все вокруг стало белым. Чистым. Свежим. Солнце светило особенно ярко — слепяще, холодно. Лучи отражались от снега, резали глаза, заставляли щуриться. Воздух был таким прозрачным и накаленным, что невозможно было дышать. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох превращался в облако пара, которое тут же рассеивалось в морозной тишине. На письменном столе лежал листок. Исписанный, исчерканный. Список. Слова, предложения, имена, адреса — все было перечеркнуто. Аккуратно, ровно, одной линией. И перед каждым столбом — короткое, сухое: НЕТ. Оказывается, человека так легко потерять. Снег за окном все падал. Белый, чистый, равнодушный.

***

С крыш капало. Пронзительно, назойливо — кап-кап-кап. Капель била по подоконнику, по карнизу, по жестяным козырькам, создавая бесконечный, монотонный ритм. Снег таял, превращался в воду, вода стекала вниз, собиралась в ручьи, размывала грязные остатки зимней белизны. Солнца почти не было — серое, низкое небо давило на город, делало его плоским, бесцветным. Птицы орали где-то на карнизе. Весенние, горластые, будто спорили о чем-то важном, будто их щебет мог изменить ход вещей. В комнате пахло крепким кофе и чем-то сладким — энергетиком, который стоял на столе уже третью неделю. Стена была извешана фотографиями. Рядом — надписи, маркером, черным, синим, красным. Даты. Цифры. Адреса. Вопросы, на которые не было ответов. Джон стоял посреди комнаты, держа в руке кружку с давно остывшим кофе, и смотрел на стену. Взгляд скользил от фото к фото, от даты к дате, от вопроса к вопросу. Ничего нового. Ничего, чего он не видел бы уже сто раз. Он перевел взгляд на телефон. Тишина.

***

На улице пищали дети. Весенние, радостные, громкие — их крики перекрывали все остальные звуки. Где-то лаяла собака, кто-то включил музыку на полную, из открытого окна доносился бас, смешанный с чужими голосами. Люди говорили, смеялись, спорили — все сливалось в один сплошной, живой шум, который не имел ни начала, ни конца. Доска почти опустела. Фотографии исчезли. Только несколько стикеров еще держались на краю, держались на честном слове. На столе — одна кружка. Кофе давно выпит, остыл, осталась только темная корка на дне. Несколько фото лежали рядом, перевернутые лицом вниз. Стикеры с надписями — те что когда-то были приклеены к стене, теперь валялись на столе, на полу, на подоконнике. Мусорное ведро было забито до верха. Смятые бумажки торчали из него, падали на пол, скатывались под стол. Исписанные, зачеркнутые, скомканные. Тысячи слов, которые никуда не привели. Дети бегали по двору, размахивая портфелями, смеялись. Солнце светило — яркое, слепящее, как тогда, в первый снег. Только снега больше не было. Была вода. Была грязь. Была весна, которая не приносила ничего, кроме шума.

***

Где-то вдалеке играла музыка. Не та, что в баре, не та, что из колонки у соседей — другая, далекая, почти неслышная, праздничная. Ее заглушали машины, их шины шуршали по мокрому асфальту, их гудки разрывали воздух, их двигатели гудели, гудели, гудели. Дети снова кричали — теперь они шли с букетами, огромными, яркими, которые были больше их в два раза, и смеялись, и толкали друг друга. На доске осталось всего несколько стикеров. Маленьких, затерявшихся среди пустой стены. На каждом — все зачеркнуто. Черным маркером, жирно, не оставляя надежды. На столе — чашка. Не кофе. Чай. Зеленый, травяной, с каким-то сладковатым привкусом, который Джон ненавидел. Но кофе кончился. Давно. Или он перестал его покупать. Он сидел, обхватив чашку руками, и смотрел на пустую стену. Фотографий больше не было. Вопросов — тоже. Остались только даты, въевшиеся в память, и тишина, которая была громче любого шума за окном. Где-то кричали дети. Где-то играла музыка. Где-то ехали машины. А здесь, в этой комнате, время остановилось. Или его больше не существовало. Джон допил чай, поставил чашку на стол, перевернул последний стикер лицом вниз. На улице капало. С крыш, с карнизов, с проводов. Кап-кап-кап. И в этом звуке было что-то такое, от чего хотелось закрыть глаза и не открывать. Потому что если закрыть, то можно представить, что все еще идет снег. Что еще можно что-то найти. Что еще есть время. Но снег растаял. Вода утекла. И осталась только пустая стена, холодный чай и тишина, которая не хотела заканчиваться.