Die Sammlung "Коллекция"

***

Время здесь текло иначе. Комната существовала в вечном искусственном полумраке, где утро начиналось с щелчка выключателя, а вечер — с приглушения света. Маятник напольных часов у двери продолжал свой бесконечный бег, и Линч иногда ловил себя на том, что дышит в такт его ударам. Тик-так. Вдох-выдох. Тик-так. Существовать — только когда в замке поворачивается ключ. Лэмбтон приходил каждый день. Теперь это было предсказуемо, как смена света в люстре. Всегда в разное время, но всегда — каждый день. Иногда ненадолго — проверить, принести еду, молча посидеть в кресле, листая какие-то бумаги, поглядывая на Егора поверх очков для чтения. Иногда оставался на часы, говорил без умолку, рассказывал о нечести, о тварях, о старых мифах, в которых Линч разбирался лучше него, но молчал.

***

В углу комнаты стоял массивный резной шкаф из темного дерева. Линч изучил его вдоль и поперек, пока проводил бесконечные часы в одиночестве. На дверцах — причудливые завитки, в которых угадывались морды химер. Человеческие лица, искаженные гримасой, переплетались с птичьими клювами и звериными ушами. Кто-то потратил годы, чтобы вырезать это безумие, и теперь оно стояло здесь, в комнате пленника, молчаливо наблюдая за ним сотней деревянных глаз. Линч часто смотрел на них в ответ. Ему казалось, что эти химеры — единственные свидетели его падения. Напротив кровати висело огромное зеркало в тяжелой позолоченной раме. Лэмбтон повесил его специально — Егор понял это не сразу. Чтобы видел. Чтобы помнил, кто здесь хозяин, а кто — экспонат. В этом зеркале отражалась кровать с балдахином, отражался сам Егор, прикованный за ногу тонкой, но прочной цепью, отражался свет люстры, дробясь на тысячи мелких бликов. Иногда Линч смотрел в это зеркало и не узнавал себя. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились. Волосы отросли и теперь вечно падали на лицо, закрывая обзор. Но взгляд оставался прежним. Живым. Зеленые глаза смотрели из-под этой темной челки с тем же упрямством, с каким он когда-то вел свои расследования, с каким отказывался сдаваться даже тогда, когда все было против него. Глаза не врали. В них все еще горело что-то, что Генри не мог погасить ни наркотиками, ни временем, ни своим присутствием.

***

Лицо в зеркале смотрело на него каждое утро. Линч давно перестал отводить взгляд. Если Лэмбтон хотел, чтобы он видел — он видел. Видел, как меняется его лицо. Как становится тоньше, резче, жестче. Видел, как въедается в кожу этот вечный полумрак, делая ее бледной, почти прозрачной. Видел следы на шее — те самые, старые, которые Генри так любил рассматривать. Они никуда не делись. Они были частью его, как и все остальные шрамы — на колене, на плече, на груди, на спине, которые Лэмбтон так тщательно изучал в ту первую ночь в ванной. Иногда, когда Генри задерживался у зеркала, Линч ловил его взгляд. Отраженный в зеркале. И в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось спрятаться. Взгляд был хищный, и темный. Этот взгляд пугал.

***

— Вы сегодня задумчивы, мистер Линч, — Лэмбтон появился бесшумно, как всегда. Егор даже не вздрогнул — привык. Только взгляд скользнул в сторону зеркала, где отразилась знакомая фигура в темно-синем костюме. Линч не ответил. Сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на тяжелые портьеры, за которыми не было ничего, кроме стены. — Я спросил, о чем вы размышляете, — голос Генри оставался ровным, без нажима. Линч молчал. Пусть говорит сам с собой. — Мистер Линч, — в голосе Лэмбтона появилась легкая нотка настойчивости. — О количестве окон, — ответил Егор сухо, не поворачивая головы. Ответил, потому что молчание все равно ничего не меняло, а спорить было утомительно. — Ни одного. Вы же знаете. Линч промолчал. Этому утверждению не требовалось ответа. — Значит, о том, сколько их снаружи, — продолжил Генри за него. Линч не подтвердил, не опроверг. Просто смотрел на портьеры, за которыми не было ничего, кроме стены. Генри усмехнулся, прошел к своему креслу — тому самому, массивному, обитому темной кожей, — сел, закинул ногу на ногу. Безупречный, как всегда. Только глаза выдавали — слишком пристальный взгляд, слишком долго задерживается на лице пленника. — Снаружи их много. Десятки. Но ни одно не выходит в эту комнату. Линч не ответил. Генри, кажется, не ждал ответа. — Мистер Линч, — Генри наклонился вперед, положив локти на колени. — Вы скучаете по окнам? — Я скучаю по свободе, — слова вырвались раньше, чем Линч успел прикусить язык. Он тут же пожалел о них, сжал челюсть, возвращаясь к молчанию. — Нечестно, — мягко заметил Лэмбтон. — Мы же договорились не лгать. Линч не ответил. Он давно понял, что Лэмбтон всегда выигрывает — не силой, не угрозами Джону, которые висели в воздухе, даже когда о нем не говорили, а какой-то пугающей уверенностью в своей правоте. Единственное, что оставалось — говорить как можно меньше. Генри поднялся, подошел ближе, остановился в шаге от кровати. Линч не отступил — некуда было, но и не подал виду, что его присутствие что-то значит. Только взгляд оставался холодным, живым, упрямым. — Знаете, что мне нравится в вас больше всего? — спросил Генри. Линч промолчал. Пусть говорит. — Ваша способность приспосабливаться. Вы как вода — принимаете форму сосуда, но не перестаете быть собой. Тишина. Генри ждал, но Линч не собирался доставлять ему удовольствие ответом. — Лестно слышать от своего тюремщика, — наконец произнес он ровно, без эмоций. Слишком долгая пауза выглядела бы как слабость. — Я не тюремщик. Я коллекционер. Линч промолчал. Не потому, что нечего было сказать — потому что не хотел давать этому разговору продолжение. — Коллекционер ценит свои экспонаты, мистер Линч, — добавил Генри после паузы. — Тюремщик — нет. Генри протянул руку, коснулся подбородка Егора, приподнимая, заставляя смотреть в глаза. Линч не отстранился — смысла не было, Лэмбтон все равно дотянется, если захочет. Но и не поддался. Смотрел прямо, не моргая, давая понять, что прикосновение ничего для него не значит. — Вы ведь знаете, что я не отпущу вас, — тихо сказал Лэмбтон. — Что вы будете здесь всегда. Линч молчал. — Знаете, — повторил Генри, ожидая подтверждения. — Знаю, — ответил Егор, чтобы от него отстали. — И все еще смотрите на меня так, будто ненавидите. Линч не ответил. Генри убрал руку. — Ненависть — это жар, мистер Линч. А вы холодны. — Вы сами это поймете, — Генри отошел к столику, разрывая дистанцию. — Со временем. Линч отвернулся к стене, давая понять, что разговор закончен. — Я принес вам книгу, — Генри достал из внутреннего кармана пиджака небольшой томик в кожаном переплете. — На английском. Вам полезно практиковать язык. Он положил книгу на край кровати. Линч не посмотрел на нее. — Завтра поговорим о прочитанном, — добавил Лэмбтон, направляясь к двери. — Я не обещал читать, — бросил Егор в спину. — Прочитаете, — Генри обернулся на пороге. — Вам больше нечем заняться, мистер Линч. Щелчок замка. Тишина. Линч остался один. Книга лежала рядом, в кожаном переплете. Он не взял ее. Смотрел в потолок, слушал маятник.

***

Он лежал в тишине, глядя, как тени от люстры ползут по потолку, складываясь в причудливые узоры. Маятник отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. Мысли текли медленно, тяжело, как смола. Не о побеге — о побеге он перестал думать после той ночи, когда сорвал кожу с лодыжки, пытаясь выскользнуть из цепи. Не о Генри — о Генри он старался не думать вообще. О Джоне. Линч закрыл глаза и представил друга. Каким он был в последний раз, когда они виделись — живые, быстрые движения, вечная полуулыбка, голос, который мог быть и серьезным, и насмешливым в одной фразе. Джон искал его. Линч знал это. Знал так же твердо, как знал, что цепь на ноге не сломать, а окна в этой комнате — только нарисованная иллюзия за тяжелыми портьерами. Джон не сдавался. Джон никогда не сдавался. Это знание грело где-то в груди, маленький, упрямый огонек, который Лэмбтон не мог погасить. А потом мысли свернули в другую сторону, туда, куда Линч не хотел их пускать, но уже не мог остановить. Лили. Он видел ее лицо так ясно, будто она стояла напротив. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, вечно падающие на лицо пряди, которые она убирала движением, ставшим привычным за годы. Но главное — глаза. Голубые, светлые, пронзительные. Такие глаза либо любят, либо уничтожают. Лили умела и то, и другое. Она была строгой. Всегда. С детства, когда тащила Егора за ухо из очередной передряги, поджав губы так, что спорить было бесполезно. В юности, когда отчитывала за поздние возвращения, стоя на пороге, скрестив руки на груди. И позже, когда стала матерью — ее требовательность переросла в нечто большее, в железобетонную конструкцию, на которой держался весь дом. Лили не прощала ошибок. Ни чужих, ни своих. Она была из тех, кто встает в пять утра, чтобы все успелось, кто проверяет домашние задания с карандашом в руке, кто помнит дни рождения всех дальних родственников и требует, чтобы подарки были отправлены вовремя. Линч иногда боялся ее. Не так, как боятся угрозы — а так, как боятся разочаровать того, чье мнение имеет значение. Каждый раз, когда она смотрела на него своими голубыми глазами, в которых читалось: "Я же тебя предупреждала", — он чувствовал себя мальчишкой, пойманным за руку. Она приходила к нему во снах иногда. Вставала на пороге его кухни, опершись плечом о косяк, и смотрела с укором. "Ты обещал, Егор. Ты обещал быть осторожнее". А он обещал. Каждый раз обещал. И каждый раз нарушал слово. Рядом с ней всегда был Лукас. Сын Лили, которого она родила в двадцать, от парня, сбежавшего еще до того, как тест показал две полоски. Лукас был непохож на мать. Совсем. Тот редкий случай, когда ребенок вырастает мягче, проще, светлее. Такие же светлые волосы, такие же голубые глаза — от Лили, но взгляд совсем другой. Не пронзительный, не требующий. Спокойный. Добрый. Лукас улыбался легко, смеялся громко, прощал обиды, даже если их не заслуживали. Линч помнил, как держал его на руках, когда тому было всего несколько недель — крошечный комочек, помещавшийся на одной ладони. Помнил, как тот впервые сказал "дядя Линч", коверкая слова, растягивая гласные. Помнил, как водил его в парк, как покупал мороженое, как учил кататься на велосипеде. Лукас никогда не жаловался, даже когда падал и сдирал коленки. Просто вставал, отряхивался и смотрел на дядю снизу вверх своими голубыми глазами, в которых не было ни слез, ни обиды. Только доверие. Линч сжал зубы, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он запретил себе плакать в первый же день здесь. Слезы были роскошью, которую Лэмбтон не должен был увидеть. Но сейчас, в тишине, в полумраке, под монотонный стук маятника, глаза защипало, и он почувствовал, как влага скапливается на ресницах, тяжелая, непрошеная. Он моргнул, прогоняя ее, и уставился в потолок, заставляя себя дышать ровно. Лукас, наверное, задает вопросы. Лили отвечает — сухо, коротко, без лишних эмоций, потому что она не из тех, кто показывает слабость. Но в голосе, может быть, проскальзывает что-то, что она тщательно прячет. Линч знал ее. Знал, что она не плачет при детях. Знал, что она держит спину прямой, даже когда все внутри рушится. Знал, что по ночам, когда Лукас засыпает, она, возможно, позволяет себе то, что запрещает днем. Но он никогда не видел ее плачущей. Ни разу. Лукас — другой. Лукас, наверное, не понимает, почему дядя Егор перестал приходить. Почему мама стала еще более молчаливой, чем обычно. Линч прикрыл глаза рукой, сдавливая переносицу, пытаясь справиться с болью, которая разливалась где-то в груди, тяжелая, как расплавленный свинец. Он представил, как они сидят на кухне у Лили — она заваривает свой бесконечный чай с бергамотом, строго поджав губы, потому что Лукас опять не убрал за собой кружку. Лукас рисует за столом, высунув кончик языка от усердия, и иногда поднимает на мать свои голубые глаза — спокойные, добрые, всепрощающие. Обычный вечер. Тот, который Линч раньше считал скучным. Тот, за который сейчас отдал бы все. Маятник стучал. Тик-так. Тик-так. Линч лежал, глядя в потолок, и думал о том, что Лукас, наверное, уже вырос. Что Лили, возможно, перестала ждать — или, наоборот, ждет с еще большей жесткостью, потому что не умеет сдаваться. Что Джон, может быть, сдался. Нет. Не сдался. Джон не сдавался никогда. Это знание было единственным, что удерживало его здесь, в этой золотой клетке, не давая провалиться в темноту окончательно. Книга в кожаном переплете лежала рядом, не тронутая. Линч посмотрел на нее краем глаза. "Гордость и предубеждение". Он не возьмет ее. Не сегодня. Сегодня он будет думать о Лили. О ее голубых глазах, которые умели быть строже любого наказания. О ее несгибаемости, которая иногда бесила, а иногда спасала. О Лукасе — добром, простом, с такими же голубыми глазами, как у матери, но без ее колючей жесткости. О том, что где-то там, за этими стенами, за десятками окон, которых он никогда не увидит, есть жизнь. И он вернется в нее. Когда-нибудь. Каким-нибудь образом. Маятник стучал. Тик-так. Тик-так. Линч закрыл глаза и позволил себе представить лицо Лукаса — улыбающееся, с мороженым на щеке, с голубыми глазами, которые смотрели на мир с такой открытой добротой, что иногда становилось больно. Представил, как гладит его по голове, как слышит "дядя Линч". И удержал это изображение так долго, как мог, пока оно не начало расплываться, таять, уходить в темноту. Влага снова собралась на ресницах. Линч не моргнул, не смахнул. Пусть. Никто не увидит.