Die Sammlung "Коллекция"

***

Генри читал "Гордость и предубеждение". Егор так и не притронулся к книге. Не через день, не на следующий день и даже не через неделю. Томик в кожаном переплёте так и лежал на прикроватном столике, нетронутый, чужой, с каждым днём обрастая невидимой пылью молчаливого отказа. Понимая, что с того дня, как дал её Линчу, тот не открывал её ни разу, Генри в один из вечеров взял книгу сам. Он устроился в своём массивном кресле, обитом тёмной кожей, и начал читать вслух. Егор сидел рядом — в другом кресле, таком же глубоком, слишком большом для его тела, поджав ноги и укутавшись в мягкий плед, который Генри принёс несколько дней назад. Цепь на ноге терялась в складках ткани, и если не знать, можно было подумать, что он здесь по своей воле. Он не слушал Генри. Вернее, он слушал, но не слова — он слушал голос. Голос Лэмбтона низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, которая становилась особенно заметной, когда он читал подолгу. Этот голос тёк, как смола, как тот самый мёд, которым Лэмбтон, казалось, был пропитан насквозь. Он не требовал внимания, не давил. Он просто был — фоном, пульсом, чем-то таким же неизбежным, как стук маятника у двери. В голове было пусто. Егор смотрел на камин. Огонь облизывал поленья — медленно, почти нежно, как кот, пробующий молоко. Особенно красивым было одно полено, лежавшее чуть в стороне от основного жара. Оно не горело, оно тлело и по его поверхности бежали тонкие золотистые нити, похожие на вены под кожей. Время от времени на нём вздувался маленький пузырь, лопался, выпуская струйку дыма, и в этом микроскопическом взрыве было что-то гипнотическое, что-то такое, от чего можно было смотреть вечно. Тени прыгали по полу. Большая часть ковра была залита ровным, приглушённым светом люстры, но у самого края, там, где ковёр встречался с голыми досками, оставалась узкая полоска, тёмная, незакрытая. На этом маленьком островке реальности тени от пламени устраивали свой бесконечный танец. Они возникали из ниоткуда, вырастали, наклонялись, сплетались друг с другом, превращаясь в силуэты, похожие на фигуры, на лица. Вот тень метнулась вправо, вот замерла, вот снова ожила, и так без конца, без начала, просто рисунок на полу, который никогда не повторялся. Голос Генри звучал фоном. Он успокаивал. Убаюкивал. В этом не было ничего насильственного — просто ритм, просто вибрация, которая проникала под кожу, в мышцы, в кости. Егор чувствовал, как плечи опускаются, как разжимается челюсть, как тело перестаёт быть сплошным узлом напряжения. Он почти засыпал, не тем сном что приходит ночью, а тем, полудрёмным, тягучим, когда реальность становится фоном, а мысли медленными, как поток воды. "— It is a truth universally acknowledged, that a single man in possession of a good fortune, must be in want of a wife..." Английские слова ворвались в его сознание, как холодная вода в тёплую ванну. Они были другими. Не такими, как всё, что Генри читал до этого. Они несли в себе что-то... опасное. Что-то, что заставило Егора на секунду замереть, задержать дыхание. Мысль пришла сама собой, без спроса, без стука — просто возникла в голове, как возникает дым из тлеющего угля. И тут же за ней потянулись другие — липкие, тёмные, непрошенные. "Одинокий мужчина... владеющий состоянием..." Генри был одинок. Генри владел состоянием. Генри... что? Егор почувствовал, как по спине пробежал холод. Он прогнал мысли прочь в ту же секунду, как они пришли. Резко, грубо, захлопнул внутреннюю дверь, задвинул засов. Не сейчас. Взгляд снова упал на огонь. Пламя лизнуло новое полено то, что Генри подбросил перед чтением, не отрываясь от книги. Оно было толще других, грубее, и горело неохотно, с шипением и треском, выпуская в комнату горьковатый запах смолы. Языки огня обвивали его, гладили, уговаривали, и постепенно дерево сдавалось — на его боку проступила первая красная прожилка, потом вторая, потом всё полено покрылось сетью огненных жил. Егор думал о красивом — о том, как пламя переливается от оранжевого к красному, как дым поднимается вверх и исчезает в темноте каминной трубы, как тени на полу продолжают свой бесконечный, бессмысленный танец. И слушал спокойный голос, приятный, опасный — голос человека, который держал его на цепи. Голос похитителя. Голос, который почему-то перестал вызывать желание заткнуть уши. Огонь трещал. Генри читал. Тени плясали. И Егор сидел, глядя на пламя и старался не думать о том, что фраза из романа Джейн Остен прозвучала в этой комнате не случайно.