Not so bad KCD2 trip

Тут мне не сильно рады – занятно, учитывая какая в зале собралась компания. Помимо королевских гетманов, бургграфа, кучки шляхтичей, тут присутствуют простые вояки, старый пьяный священник, бывший шляхтич, а теперь известный разбойник, атаман шайки, шпион, неизвестный еврей и много кто ещё. Почему именно человек в плаще с капюшоном и повязкой на лице вызывает у вас такое недоверие? Я тоже вам не верю! Я вообще тут в уязвимом положении, друзья! Лошадь осталась где-то под Малешовом, вместе с моими пожитками и дорогими сердцу саблями. Если бы я умела свистеть, мне не пришлось бы страдать всю дорогу сюда, то и дело норовя упасть с кобылы. И что я буду делать, когда начнётся бойня? Защищаться своим пронзающим злым взглядом? Ну просто охрененно! Благодарна уже за то, что пан Гануш пожаловал дорожный плащ одного из своих солдат, взамен моего, покрытого кровью и задубевшего. Единственные, кто от меня не жмутся к стене – Жижка с паном Гинеком. – На удивление тут менее уютно, чем в Чёртовом месте, панове. – Это толпа на тебя так влияет? – Нет, пан Гинек, на меня так влияет ощущение, что я здесь как клоп-вонючка и каждую секунду под наблюдением, мне не по себе. Ян, Комар довёз до логова хоть что-нибудь? – Даже больше, чем нужно. Вы двое меня приятно удивили. Хотя, судя по всему, в бани парня всё же занесло по пути – заявился в логово как именинник. Но, спасибо. Выручила. – Да на здоровье! Но там, где взяла, там больше нет. Так что впредь не проси меня, пожалуйста, доставать броню за пару часов. Чёрт прыснул пивом. – Это приятный сюрприз, Ведьма, что у тебя есть такие… эмм… знания. Обнести чужую заначку! Ха! Это ж надо! Ты больше похожа на одну из нас теперь! – Вот уж не таких виршей я ожидала, пан Гинек. Но и на том спасибо. Кстати об оружии. Не в службу, а в дружбу, не подскажете ли, господа, где бы разжиться хоть каким-нибудь клинком здесь? Я тут оказалась только с кинжалом за пазухой, чувствую себя неуютно и небезопасно теперь. Жижка стал серьёзнее и пристально на меня посмотрел. – Тут столько стражи и воинов, Ведьма, что тебе не стоит беспокоиться о своей безопасности. Держи таланты при себе. Намёк совершенно прозрачен. Осматриваю украдкой зал: тут и там благородные господа-костюмы что-то тихонечко обсуждают между собой, растягивая рты в надменных ненастоящих улыбках, все следят за всеми. Здесь каждый – человек с двойным дном, ведущий собственную игру. Жутковатый серпентарий, объявивший неустойчивое перемирие на время кормежки. Впрочем, в зале есть как минимум один человек, кому я могу верить безоговорочно, и он сверлит меня взглядом из своего укромного закутка. – Я тебя поняла, Ян. Позвольте откланяться. Мне стоит поговорить с некоторыми гостями. Направляюсь в дальний угол зала, где в отдалении от всех стоят двое, о чем-то тихо переговариваясь. И если у одного из них взгляд лёгкий и блуждающий, то второй смотрит на меня, сложив руки на груди, будто я – наибольшая угроза в этом зале. Ну что ж, дорогой, в эту игру можно играть вдвоём. Не спеша приближаюсь к своему визави, глядя прямо в глаза, не моргая. Сейчас капилляры полопаются! Очень надеюсь, что никто не вплывёт в мою траекторию движения, потому что из-за капюшона имею очень узкий угол обзора. Лицо парня, кажется, не выражает никакой эмоции, кроме настороженности. Войдя в неровный свет свечей на камине, останавливаюсь в шаге от человека, который тоже не спешит разорвать зрительный контакт. – Кажется, у нас новый собеседник, мой друг. – говорит Ян Лихтенштейн. Он совершенно спокоен, учтив и доброжелателен, поочередно поворачивается то ко мне, то к своему спутнику, безмолвно приглашая кого-то из нас нарушить затянувшуюся тишину. Я размышляла, как представиться, когда встречусь с ними, что сказать. Отыгрывать своё мужское альтер-эго или выложить всё начистоту? Какие слова подобрать? Теперь, когда смотрю в эти серые глаза – настороженные, колючие, полные сдерживаемых разрядов – понимаю, что должна сказать только правду, пусть она его и огорошит. Думаю, он поверит, я так чувствую. Почему? Ну а я знаю? Женская интуиция. – Господа, не сочтите за дерзость, но у меня к вам приватный разговор. Что-то мелькает на лице Шмуэля, парень промаргивается, взгляд меняется совершенно. Теперь он тёплый, что ли. – Это ты?! Вот это поворот! Что значит, “ты”? Мы не встречались раньше, так откуда? Индро вряд ли рассказал первому встречному о загадочной Ведьме. Ян Лихтенштейн соображает шустрее нас: – Не здесь. Давайте найдём более укромное место. Как насчёт винного погреба? Выхожу первой, спускаюсь вниз, толкаю двери пока не нахожу то, что нужно – тёмное холодное помещение, бочки вдоль стен, запах сырости и старого дерева. Поджигаю факел от коридорного, когда за спиной появляются Ян и Шмуэль. Дверь закрывается, шпион быстро обходит комнату, прислушивается, кивает – чисто, можно говорить. Но никто из нас не открывает рта, мы с Сэмом все ещё пялимся друг на друга. Я стягиваю маску и капюшон, открывая лицо. – Прелюбопытнейшая, надо признать, встреча. – подает голос Ян. – Таки определённо. – Голос Шмуэля тихий и ровный, но в нём что-то звенит едва слышно – как случайно задетый дуновением колокольчик на крыльце. Почти слышу музыку ветра и чувствую его радость раньше, чем успеваю её осознать – тёплую, почти детскую, совершенно неуместную для человека с таким серьёзным лицом. – Сэм, ты знаешь меня? – Эмм, я! Я знаю тебя! Спроси меня! – улыбается Лихтенштейн и старательно тянет руку вверх. Уже начинаю расплываться сама. – Что же ты знаешь обо мне, Ян? – Для начала скажи, где твоя шляпа и почему ты приехала сюда на лошади без седла, а не на метле? – Метла в ремонте, дружище. Пришлось воспользоваться мирским средством передвижения. – хихикаю я. – Позвольте официально представиться. В стае я известна как Ведьма, пусть вас не смущает это имя, мне оно по душе. Не удивлена, что столь способный шпион уже знает это. Но, без обид, Ян, меня больше интересует то, что известно тебе, Шмуэль. – Я чувствую себя здесь совершенно лишним. Ты, очевидно, заинтересована в моём друге, а не в информации. Даже немного досадно. – Ты прав. Это личное. – В таком случае, я пойду в зал и продолжу строить заговоры с гостями. – Благодарю. Сэм всё равно расскажет тебе всё, что важно, так что ты не останешься без сплетен. И я совсем не против этого. Лихтенштейн уже открыл дверь, покидая комнату, когда я зачем-то кинула ему вслед совершенно очевидную вещь: – Ян, я бы попросила тебя не упоминать ничего обо мне никому наверху, даже если ты уверен в людях. Это вопрос не только моей безопасности. Дверь тихо прикрылась, мы остались в комнате вдвоём в комфортном молчании, которое нужно было нарушить. – Привет, Сэм! – Привет, Ведьма. – Ты смотришь на меня так, будто знаешь. – Ты смотришь на меня так же. Мы захихикали, как дураки. – Знаю, это звучит глупо, но я видел твои глаза и слышал тебя во сне. Он был до странного реальным. Взгляд расфокусировался, лицо расслабилось. Сейчас Сэм мыслями не здесь, в холодном погребе, а там, где по-настоящему уютно. В удобном кресле под тёплым пледом, с мурчащим котом под боком и интересной книжкой в руке. – Приятный? – Что? – моргая, вернулся на грешную землю парень. – Сон был приятный? – Ну, да. Но ничего такого! Просто мы много говорили, смеялись. Как семья. Я был там счастлив. – Это не совсем сон. Уставился на меня как на поехавшую. – Сэм, я не знаю, какие слова подобрать, чтобы рассказать, что происходит. Эх… давай начнем с простого. Ты уже виделся с Индро, так? Что скажешь о нём? Видел его меч? – На нём кузнечный знак Мартина. – Твоего отца, ты хотел сказать. – Сэм без удивления кивнул в ответ. – Так, хорошо. Значит ты в курсе, что вы с Индро братья, хоть и не кровные. Я чудовищно рада, что вы появились в жизни друг друга. – Я ещё не уверен, что рад этому. – хмыкает родственничек. – Шмуэль, Индро – прекрасный парень, на которого можно положиться и скоро это докажет. Знаю, ты не обязан доверять первой встречной, просто дай вам совсем немного времени. – Я подумаю об этом. Мне больше интересно другое. – Само собой, дорогой. Я просто не знаю, с чего начать. Пообещай, что не подпалишь меня факелом прямо здесь, что бы ни услышал! Что выслушаешь до конца! Кивает. Такой он милый, конечно! Кстати, выглядит Сэм совсем не так, как я его представляла. Носит небольшую аккуратную бородку, пшеничные волосы стоят торчком на макушке, а виски выбриты. Он худой, с серыми огромными глазами, курносым носом и впавшими щеками, что придаёт чертам остроту, но совсем не портит его. Немного напоминает мне друга детства, отчего на душе ещё теплее – хочется отдать ему всё, всё доверить, пошептаться, рассказать, как на духу. Что-то я тут размякла. – Если коротко… Я родилась в двадцатом веке, однажды уснула в своей постели, а проснулась здесь, в вонючем сарае на краю Опатовиц. Выживаю в этом мире уже почти месяц, знаю события нескольких грядущих недель, что связаны с Индро и стаей, поэтому знаю малость и о тебе. И да, у нас с Индро странная волшебная связь, которую мы не можем объяснить. Мы видели друг друга во снах, можем мысленно говорить и обмениваться ранами. И ти-ши-на. Долгая. Парень щурит глаза, наклоняясь чуть ближе, препарирует меня взглядом, медленно инспектирует с ног до кончиков волос, задерживаясь на лице, будто надеется разглядеть в зрачках отражение того самого пресловутого «будущего» или хотя бы крошечный намёк на него. Слышно, как крутятся шестерёнки в мозгу Сэма, как он оценивает то, что услышал, и приходит к выводу, что я и вправду колдунья или просто очень обаятельная сумасшедшая, которая запудрила голову окружающим и прокралась на эту встречу важных шишек. Рот Шмуэля раскрывается и закрывается снова. Он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Просто делает хлоп-хлоп. – В этот момент логично было бы сказать «Что за хуйню ты несёшь? Зовите лекаря, тут женщина не в своём уме!» – ухмыляюсь я. – Сама же понимаешь, как это звучит, – с облегчением лыбится Сэм. – Я очень сильно стараюсь, но не могу поверить. Хотя и хочется, чтобы ты не оказалась слабоумной. – Так и думала, – уже смеюсь я. Мне нужно убедить его хоть в чём-нибудь из того, что сказала. И как, блядь, ты предлагаешь это сделать? Умолять его? Ну приехали! О таком я не подумала заранее, как обычно. Но есть кое-что, что может сработать. А может и нет… Тогда я буду выглядеть совсем странно: рассказала сказок, напугала до чёртиков, облапала в тёмном погребе, а на сладенькое ещё и прошу поверить в себя и в Индро. Ну, не самое худшее развитие событий, если честно. – Сэм, есть ещё кое-что. – Ещё? Сжалься! Я правда пытаюсь переварить то, что узнал. – Ты не понимаешь, это другое! Я планирую, прости Господи, тебя потрогать. Глаза стали ещё шире, рот раскрылся, парень тут же покраснел до кончиков ушей, словно свеклой натёртый. – Это не будет настолько непристойно, ты, проказник! – смеюсь в голос. – Связь, что есть у нас с Индро… я хочу попробовать. Может быть у нас с тобой такая же? – Э? – Мы обнаружили это случайно. Когда кладём ладони друг другу на грудь, и я имею в виду сердце, конечно же, мы можем обмениваться мыслями и даже воспоминаниями при желании. Это звучит так же еретически, как и всё остальное, знаю, но достаточно безобидно для тебя, не так ли? Молчит, краснеет ещё сильнее и просто бегает глазами по носкам сапогов. – Ну что самое ужасное случится? Потрогаешь мою грудь? Есть вещи и похуже. Я тебе клянусь, что этот постыдный эпизод наших жизней я унесу с собой в могилу. Сэм не двигается с места, кажется, даже не дышит. Я беру его ладонь, стараюсь поддержать и подтолкнуть его к действию, наклоняя голову, заглядываю в глаза. Божечки-кошечки, как же он смущён! Чувствую себя старой мудрой шлюхой, которая пытается помочь подростку повзрослеть и сорвать его цветочек. – Можно? Кивает, наконец-то! Начинаю расстёгивать верхние пуговицы своего плаща, и Сэм останавливает меня прежде, чем успеваю дотянуться до второй. Горит как уголь, бедняга. – Прости, родной, но нужен контакт с кожей. Думаешь, ты сможешь это пережить? Только б не спугнуть парня! Наконец открыв доступ, кладу его руку на свою грудную клетку чуть выше повязок, просовывая под них кончики пальцев. Сама же аккуратно пробегаюсь по застёжкам его пурпуэна и размещаю ладошку на нужное место. – Теперь смотри мне в глаза, пожалуйста. Следи за мной, слушай и чувствуй. Доверься мне на минутку. Вслушиваюсь в наше дыхание, ощущаю стук сердец. Сначала они бьются сами по себе, и я уже успеваю расстроиться, но спустя несколько секунд, несколько глубоких вздохов, мы начинаем биться в унисон. Поймав волну, мысленно произношу, не сводя с него взгляд. – Ну привет, Сэм. – Срань господня! – шепчет парень. Звучит как успех! – Уже хорошо! А теперь попробуй сказать это про себя. – Срааааань госпоооооодня. Слышу шёпот, но губы не двигаются. Охренеть можно с этого фокуса! Работает не с каждым человеком, к сожалению. Мы с Жижкой и Катериной попробовали повторить это, но просто глупо друг друга потрогали. Было странно и неудобно. Может, поэтому Кэт теперь принципиально со мной не разговаривает? Жижка пережил этот момент унижения намного проще. – Ты даже не представляешь, как я счастлива, что это работает! – Думаю, всё-таки представляю. Чувствую стыд и огромную радость. И теперь у меня есть секрет, которым можно смутить Жижку, если потребуется. – Так! Придержи коней! Я ещё не научилась контролировать, чем хочу поделиться! Всё что происходит в этой комнате, навсегда останется в этой комнате, ясно? – Таки-да. Наш диалог немой, медленный, тёплый. Когда кусаешь булочку с растопленным сыром внутри, он тянется, немного обжигает губы, но это большое удовольствие видеть, и азарт проверить, насколько далеко ты сможешь отнять руку ото рта, прежде чем сыр порвётся. И я затапливаю Сэма, выливаю на него всю свою историю здесь, все чувства к нему и к Индро, всю радость. Не могу вовремя остановиться и передаю страхи за его жизнь, жуткую картинку из кошмара, ужас, когда увидела бессознательного Индро на постели. Но тут же концентрируюсь на хорошем, делюсь радостью от пробуждения братца, от победы на ристалище. Рисую то, как я вижу Сэма, как мне нравятся его глаза, как рада, что у Индро появился родной человек. Родной и для меня тоже. Всё это переплелось в одну нить: Индро, стая, Сэм, Лешек. Наверное, в этом и был замысел моего появления здесь. Они – мой фундамент, опоры, держащие небо над головой. Моё ядро. Сокровенная и нерушимая сердцевина, что останется чистой, даже если весь мир вокруг покроется пеплом. – Вау! Это… так… много. – говорит Сэм уже вслух. – Где-то я это уже слышала. Очень удобно, что мозг воспринимает гораздо больше информации напрямую, ведь рассказ обо всём этом же занял бы часы. А тут прошло лишь несколько ударов сердца. Обалденная штука! – Теперь понимаешь? – я отнимаю руку и неловко начинаю застёгивать ворот его рубахи. – Кажется понимаю. – отвечает Шмуэль, всё ещё не убирая ладони. Закончив с пуговицами его пурпуэна, хмыкаю: – Братец, уже можно перестать меня лапать. Сэм вздрагивает, опять розовеет по самые уши и резко убирает руку, пряча глаза. Ну какой же он очаровательный! – Не знаю, что из всего этого ты захочешь передать Лихтенштейну, но я доверяю твоему выбору. Сейчас ты тоже понимаешь, насколько опасна эта информация для нашей новой… семьи? – Хм, я пока не решил, хочу ли доверять Индро. – Понимаю. Но у меня есть определённое преимущество, дорогой: я немножко знаю будущее. – Кстати об этом. – откашлялся Сэм. – Почему ты просто не расскажешь нам, как победить? – По двум причинам. Первая: я знаю только обрывки событий. Вторая: могу немного контролировать процесс только, пока история идёт своим чередом. Стоит неверно дёрнуться – всё пойдёт по одному месту. Можно лишь слегка вмешаться и подправить, не более. Грусть нашей общей улыбки была почти осязаемой, захотелось отдаться порыву бесконечной нежности и благодарности, коснуться его щеки… но у вселенной, как обычно, были свои планы. В погреб, подобно стихийному бедствию, нелепо размахивая руками и путаясь в собственных ногах, ввалился пьянющий в дым священник, одержимый поисками выпивки. Я отпрянула от Сэма, словно любовница, которую застигли в самый интимный момент интрижки. Богута едва ли нас заметил: он шарил по комнате блуждающим взглядом, пытаясь понять, куда попал, пока на его лице не расплылась блаженная улыбка узнавания – он нашёл свой рай среди винных бочек. Вид чужого и столь нелепого счастья заставил сердце коротко споткнуться, и тут же внутренности затопил ледяной адреналиновый шквал, выметая все лишние мысли. Сейчас! Уже через несколько минут тут будет мясорубка, а за пазухой только кинжал! – Сэм, предупреди Яна, держите оружие наготове. Скоро во дворе будет бойня, никто не сможет это остановить. Постарайся не пострадать. – Не понял. Черты его лица застыли в смятении, улыбка надломилась и приобрела нервные контуры, а во взгляде столкнулись недоверие и холодное осознание: Шмуэль искал в моих глазах тень глупой шутки, но видел лишь пугающую решимость. – Поверь мне, родной, времени нет. Поспеши. Всё слишком быстро. Я не готова, совсем не готова! Может спрятаться? Забиться в угол за бочки, залить страх кислым вином и ждать, пока всё не кончится? Но тело уже привычно больше не слушается разума. Пока сознание ищет безопасную щель между бочками, пальцы – чужие, холодные и точные – уже натягивают капюшон, а ноги печатают шаги к выходу. Мозг бессильно наблюдает за этим безжалостным автоматизмом, и мне остаётся лишь смириться, снова загнав страх в самый дальний угол. Я доверяю этой кукле, которой стала, и с каждым шагом всё глубже проваливаюсь в густой, липкий кошмар, оставляя Богуту плестись позади. Во дворе – обманчивый покой. Пьяный хохот и звяканье кружек кажутся предсмертным бредом, нелепой декорацией, которая вот-вот рухнет. На лестнице, точно бледное привидение, застыл пан Птачек – новости о женитьбе выпили всю жизнь. Наши взгляды притягиваются как магнитные поля: столь свинцово-холодный безэмоциональный у Яна и пылающий от сдерживаемой паники мой. «Открыть ворота!» Всё. Вот оно. Киваю Яну на меч, сама тянусь к кинжалу. Руки холодные, влажные, и металл сейчас ощущается неподъёмной глыбой. Птачек почуял опасность, схватился за рукоять, оборачиваясь на источник шума, и всё понял. А я о чём! Мы в дерьме. Рада, что теперь ты тоже это видишь. – Постарайся не пострадать, красавчик, а то Индро мне не простит. Слышу пьяный крик Богуты, он предупреждает об опасности, но её уже нельзя избежать. Встречающий у ворот стражник падает замертво первым, затем арбалетный болт сражает воина под лестницей у наших с Яном ног. Осознание приходит к каждому, и начинается бой. Спрыгиваю и вырываю меч из ножен павшего солдата, чувствуя его непривычную, пугающую тяжесть. Тут же – инстинктивный выпад: кинжал отводит в сторону чужое лезвие, открывая брешь, и сталь по самую рукоять погружается в чей-то живот. Опять вся в крови. Ну почему я всё время покрыта кровью? Воняет. Я никогда не привыкну к этому запаху, да? Так, а дальше-то что? Вокруг царит совершеннейший хаос. Крошечный двор ревёт, кипит, повсюду сражаются люди в разноцветных ваффенроках. Где наши? Что делать? Не понимаю даже, где нахожусь сама! Так… люди Бергова, вроде, носят красное? Но тут все красные! Каждый в крови, знаков не разглядеть… В игре на врагах хотя бы метки были… Но я больше не в игре, не так ли? Блядь! Только бы не убить никого из союзников… только бы не умереть тут самой. Звон металла над самым ухом вынуждает вздрогнуть от неожиданности и пригнуться. – Спину держи! – хриплый окрик ввинчивается в уши внезапно и слишком близко. Меня резко, почти грубо зажимают с двух сторон. Слева в плечо впивается костлявый бок Сухого Чёрта, справа наваливается другая тяжёлая, пахнущая перегаром и сталью туша. Они смыкаются за моей спиной, превращаясь в живой, лязгающий доспех. Над головой со страшным скрежетом встречаются клинки – Гинек снова принимает удар на себя. – Глянь-ка, Кубенка, наша курочка решила в садовника поиграть! – Чёрт зло сплёвывает, отбивая чей-то выпад. – Стоит, любуется, как красиво трава примялась. – И то дело. Погодка-то на загляденье! Самое время для отдыха. – гудит знакомый бас. – Кубенка? – мой голос предательски срывается от неожиданности. – Ты-то тут чего забыл? – Так вестимо что, малявка! – мужик довольно хохочет, с хрустом впечатывая рукоять меча в чей-то шлем. – Прослышал, что Жижка с Чёртом нашли где-то в Ратборже бездонную бочку, ну и приплыл на запах бухла! А тут, гляди-ка, какое веселье, и всё без меня! – Приплыл он! Как дерьмо по весне. Чуть самую мякотку не пропустил! – гремит пан Гинек. – А ты чего тут расслабилась, юродивая? Столько времени на тебя угробил на ристалище... чтобы ты тут мух считала? Может, отнести тебя за шкирку в башню к панночкам, кружева да косички плести, пока мужики делом заняты? – Пошёл ты, Чёрт, – скалюсь я со злостью, в которой нет ни капли правды, и с таким облегчением, что кружится голова. Вместе с этим выдохом из легких уходит липкий, смертельный страх, а на его месте огненной волной вскипает эйфория. Пальцы наконец сжимают рукоять меча с нужной силой. – Оооо! – хохоча тянет Кубенка, обдавая всю округу стойким алкогольным амбре. – Вот теперь порядок! Шипит аки гадюка подколодная. Давай, Ведьма, за работу! Сделай одолжение и поживи ещё малец, а то Чёрт тебя самолично пришибёт, чисто из вредности. Мужики одновременно делают шаг в стороны, выпуская меня на оперативный простор, и на этот раз я в игре. Взгляд, ставший острым и холодным, сканирует двор. Мимо то и дело проносится смерть: жалобный стон вдовы, обещавшей помощь Йосту, тонет в оглушающем хрусте костей – палица Жижки ставит точку в её истории, превращая голову убийцы в месиво. Желудок привычно сжимается, но я лишь сглатываю подступившую желчь. На тошноту нет времени. Мы с Жижкой встречаемся всего на мгновение, потом он переводит взгляд куда-то мне за спину. Кивок. Разворачиваюсь моментально, чтобы остановить атакующего, взмахом меча разрезаю бедро до самой кости, тычу кинжалом куда-то в лицо. Не до раздумий. Единственный ориентир в этом аду – нелепый, ярко-жёлтый канареечный гамбезон Птачека – вспыхивает одиноким подсолнухом в маковом поле. Его видно издалека, и сейчас этот цвет для меня важнее любого знамени. Ян в дальнем углу двора, зажат в кольцо вместе с Богутой и Криштофом. Отдавшись воле инстинктов, пробиваюсь к ним, не разбирая лиц, просто вминаюсь в толпу, рублю и толкаю каждого, кто стоит между мной и этой жёлтой вспышкой. Запястье ноет от каждого удара, рукоять меча стала невыносимо скользкой от чужой крови – приходится сжимать её так, что ногти до боли вгрызаются в ладони. Врезаюсь в гущу боя рядом с ребятами, закрывая Криштофа. Брат священника едва держится на ногах: нос разбит, цвет одежды уже мало напоминает зелёный, гамбезон пропитался чёрным и бурым. Где-то сбоку с треском вспыхивает пожар, обдавая нас жаром, но я лишь крепче перехватываю клинок. Теперь я там, где должна быть. Сколько это длится? Ни малейшего понятия! Время тут то медленно растягивается, то пролетает, стоит не вовремя моргнуть. Весь мир сузился до трёх задач: дать Криштофу выдохнуть, прикрыть спину Птачека и выжить самой. План-капкан. Тело окончательно онемело, превратилось в маятник: замах – удар, замах – блок. Физически не чувствую ничего, просто двигаюсь, с нетерпением ожидая знакомого всадника. Минута? Час? Почему вы, блядь, всё никак не заканчиваетесь? Сыпят и сыпят, словно из дырявого мешка! Груда тел вокруг нашей буйной троицы растёт на глазах, мы то и дело спотыкаемся о чьи-то конечности, рискуя не встать. Получив смачный удар в бок, старик оседает на землю, опираясь на меч. Этого только не хватало! – Богута! Назад! Двигай к брату! – орёт Птачек, тут же отводя от него вражеский удар. Яна теснят, он вжимается своим плечом в моё. Нам приходится сражаться в прямом смысле бок о бок, закрывая собой раненых. Дыхание превращается в хрип, зрение в левом глазу как-то странно размывается, плывёт оранжевым. Ткань намокла, липнет к лицу, не давая вдохнуть. Страшно. Страшно, что сорвусь, не справлюсь, подведу, что всё это окажется зря. Будто у меня здесь хоть раз что-то шло по плану! Звуки потонули в вате. Стальное пение, крики, треск огня – всё исчезло в жутком безмолвном вакууме. Хотя кое-что я всё-таки слышу. Эта мысль, как молитва, бьётся изнутри родным голосом: «Только б успеть. Продержитесь ещё немного…» Почти! Ещё чуть-чуть! Наконец-то в воротах показывается размытая фигура, сметая всё на своём пути. На нём красный костюм виночерпия, но и сам он весь красный. Ох, курва, надеюсь, это чужая кровь! Неужели я была так сильно ранена и не заметила этого? Индро получает неприятный толчок в бедро, но боль не приходит – кажется, я совершенно отключилась на время. Парень машет мечом, как безумная, убийственная мельница; люди разлетаются в стороны, не в силах выстоять против этого берсерка. Но он же так молод! Сколько в нём ярости, сколько чёрной, отравленной злости... Мне так жаль, милый. Мне так безмерно жаль, что ты теперь способен драться и убивать вот так. Что-то сломалось в тебе, и на месте сломанного выросло ржавое, отравляющее всё железо. Не тем заполнилась горькая дыра в твоём сердце! Вместо желания мести и необузданной ярости там должно быть маршмеллоу, нежность и выпивка по выходным с друзьями. Мне так жаль. Сквозь марево мыслей начинают просачиваться звуки. Сначала тихий стон Криштофа за спиной и бормотание Богуты, тяжёлое хриплое дыхание Птачека рядом, а потом… – Индро… – выдыхает Ян, и в одном этом слове столько облегчения, что у меня самой что-то отпускает внутри. Затихающий железный перестук и чавканье лат в размокшей земле ещё витают в воздухе, но бой уже сходит на нет – солдаты добивают людей Бергова, помогают раненым, оценивают потери. – Ян! Ты в порядке? Цел? – братец волнуется за своего пана, оно и понятно. Сам весь покрыт кровью, а туда же. – Цел, пара царапин, это не моя кровь. У меня был, как бы это сказать, надёжный тыл. Индро кивает Яну, затем смотрит на меня – застыла в боевой стойке, не могу заставить мышцы расслабиться, ведь знаю, что это ещё не конец. Он делает ко мне пару шагов, хватает за плечи, несильно их сжимает. – Жива? Что-то болит? – Нет. – только и могу сказать я, как оказываюсь в медвежьих объятиях; меня баюкают, прижимая к груди. – Индро, со мной всё хорошо, правда. – успокаиваю я его – Я просто испугалась. Прости. Нам надо спешить к Лихтенштейну! – У нас голова разбита. – Ой! Курва. Прости, братец. Я так старалась избегать ударов, но, видимо, меня всё же задело. Прости. Не кружится? Не тошнит? – Ты мне скажи! – смеется парень, выпуская из объятий и оглядывая меня. – Вроде, всё нормально. Жить буду. – Цел? – слышу Шмуэля. Тоже тревожился, но вида не подаёт. – Порядок, Сэм, но… – Шмуэль, надо спешить! Где Лихтенштейн? – перебивает Индро. Ян Лихтенштейн стоит на лестнице, внимательно оглядывает двор, находит нас. Новость о надвигающейся опасности не на шутку его беспокоит, но хуже всего видеть лицо Сэма в этот момент. В взгляде немой вопрос, почти укор: «Почему ты молчала?». Ему кажется, что, если бы я рассказала о налёте на еврейский квартал, он мог бы быть там и спасти своих. Лишь медленно качаю головой: «Нет. Этого нельзя было изменить». Всё без слов понятно; на парне нет лица – это лишь пустая оболочка человека, который уже видит пепелище на месте своего дома. В наш невесёлый клуб по интересам вальяжно ввалился Кубенка, грязный, покрытый кровью, как и все мы, уже трезвеющий и явно разочарованный, что слухи о бездонных бочках и грандиозной попойке оказались очередным пиздежом. – Выезжаем немедля, парни. – говорит Сэм. – Я еду с вами! – бросаю я. – Нет, не едешь! – отвечает Индро в один голос со Шмуэлем. Я словно окружена двумя злыми старшими братьями, которым не по нраву мой ухажёр. Вы только посмотрите! – Это разве звучало как вопрос? – упрямо вскидываю подбородок я, – Для нас там есть работа, а здесь – сами справятся. Споря со мной, вы теряете ценное время, хлопцы. Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь на пятках и, из вредности отбивая каждый шаг, направляюсь к конюшням. Вот эта в яблоках выглядит шустрой. Надеюсь, хозяин этой кобылки не обидится, что я её спиздила. Я постараюсь её вернуть… наверное. Впрочем, сейчас мне похер. Влетаю в седло, и кобыла, почуяв настрой наездника, берёт с места в карьер. Вскоре за спиной раздаётся нарастающий топот копыт – парни нагоняют. В лицо бьёт влажный, тяжёлый ветер. Пахнет грозой. Будет буря.