Not so bad KCD2 trip

Одного у этого мира не отнять: тут меньше света и огней, поэтому ночью можно хорошо разглядеть небо. Оно такое тёмное, глубокое. Оказывается, на нём гораздо больше звёзд, чем я привыкла видеть! Между сияющими точками почти нет чёрного пространства. Если присмотреться, то звезды светят разным цветом: можно заметить жёлтый, розовый, голубой и фиолетовый. Бесконечное количество сияющих крупинок раскидано по частично укрытому вуалью тёмно-синему бархату. Вот и сейчас, лёжа недалеко от дуба у ручья, я наслаждалась тишиной ночи и звёздным небом. Ни о чём конкретном думать не хотелось, чистая одежда липла к холодному и сырому телу, прохлада бодрила и требовала сосредоточиться на чём-то, а не блуждать в воспоминаниях. Боюсь уснуть, поэтому пою себе под нос одну и ту же песню по кругу, цепляясь за неё как за дрейфующие обломки мачты после крушения корабля. После возвращения в Чёртово Место стая гудела, все обсуждали произошедшие события и обменивались новостями, звенели кубки, кто-то пересказывал подробности резни, воздух был пропитан запахом жареного мяса и победного пота. Было невыносимо там находиться, хотелось побыть одной. Я поднялась в комнату Индро за чистой одеждой, вторая кровать у стены была застелена: Пан Птачек по-хозяйски уже расположился в покоях своего оруженосца. У меня же в этом месте нет не то что комнаты, но даже сенника. Лишнее напоминание о моей чуждости тут отозвалось грустью, несмотря на то что в тот момент хотелось быть как можно дальше отсюда – от логова, от людей, от одуряющего запаха смерти. Все ещё пьяная я выскользнула через внутренний двор и направилась к ручью. Заводь к вечеру успела чуть прогреться, пусть и не до тепла, но до терпимости. Избавиться от задубевшей одежды оказалось непростой задачей: местами куски ткани зацементировались на ранах – просто порезы и царапины тут и там, ничего серьёзного. Пришлось болезненно их отдирать, долго разматывать намертво слипшиеся повязки на груди, прежде чем войти в воду. Холод охватил щиколотки, потом бёдра, сдавил низ живота, и я остановилась, переводя дыхание. Начала с рук. Кровь с ладоней давно ушла – смытая, вытертая, впитавшаяся в рукава. Но я всё равно тёрла. Сначала методично, потом быстрее – ноготь за ногтем, между пальцами, по запястью. Воспоминания о горячей пульсирующей жидкости, хлеставшей поверх пальцев, капающей на каменную стену, никак не остывали, несмотря на прохладную воду, никак не смывались. Я лишь втирала мыло сильнее, переходя на плечи, спускаясь на грудь и тело. Сажа с кожи тоже не хотела исчезать – забилась в поры, въелась в сгибы локтей, размазалась чёрной тушью в местах, где одежда была порвана. В носу до сих пор стоял этот гнилостно-сладкий, липкий дух палёного жира, перемешанный с едкой вонью горелых волос. Он не развеялся на свежем воздухе, а будто превратился в невидимую плёнку, которая облепила лицо, сплелась с волосами и осела в лёгких. Руки скребли шею, плечи, живот, ногти больно впивались, оставляя резкие красные полосы, стараясь содрать всё вместе с кожей. Но каждый вдох напоминал о той тягучей и приторной гари, которая пропитала меня насквозь, до самого нутра, до глубин, где живут вещи, которых не отмоешь. До боли похоже на запах жжёного сахара… на ту самую карамельную горечь, которая появляется, если передержать леденцы на огне… Мозг выкинул одну из своих злейших чёрных шуток: взял самое красивое, что я видела за последние сутки, и смешал с вонью гниющего пожарища. Подёрнутые рябью и подсвеченные блёклым серебристым светом, на поверхности заводи отразились глаза. Цвета густого гречишного нектара. Которые я своими руками закрыла навсегда. Смерть пахнет мёдом. Последняя густая капля опустилась медленно на и без того хлипкий барьер, что сдерживал эмоции. Набегающая и всё это время растущая огромная волна теперь не встретила сопротивления. Это не было изящным плачем героини из кино. Это было уродливо и мучительно. Горло сдавило судорогой, туловище сломило пополам, всхлипы больше походили на лай или кашель с икотой, из лёгких будто выкачали весь воздух. Лоб уткнулся в холодную рябь заводи, и рыдания сотрясали всё тело так, что зубы громко бились друг об друга. Хотелось орать. Чтобы лопнули сосуды, чтобы сорвать связки, чтобы сломать кости, чтобы заглушить эти бесконечные стоны и звон мечей в голове. Я набрала полную грудь воздуха и рухнула лицом вниз. Глухой рёв захлебнулся, превратившись в яростное, безумное бурление, ушёл на дно и там растворился. Вода проникла в нос и рот, я подняла голову, вдохнула и снова опустилась. Ещё раз. И ещё. Тело сгибалось снова и снова, голова ныряла и вопила в темноту под водой, пока в груди не осталось ничего кроме звенящей пустоты. Камень, давивший на сердце последние сутки, никуда не исчез, но его острые края, казалось, стали гладкими. Когда сил не осталось даже на всхлипы, я опрокинулась на спину и позволила воде держать меня. Уши ушли под поверхность, отсекая звуки лагеря. Только приглушённое бульканье ручья и пульс в висках. Огромный, оставленный дубинкой, багрово-фиолетовый синяк на боку ныл, напоминая о хрупкости этого тела. Какая же слабая… Ты была о себе слишком хорошего мнения, Ведьма. Явно переоценила свои силы. Слишком медленная. Слишком нерешительная. Слишком много ошибок. Да, в этих руках есть часть кузнецкой удали Индро, но я не могу ею правильно распорядиться. Нужна помощь. Менхард. Мне нужно, чтобы мастер фехтования выжал из меня всё возможное, чтобы научил убивать раньше, чем убьют меня. Чуть выше брови над левым глазом кожа рассечена, но уже не болит. А вот рёбра ноют безбожно – ушиб налился такими красками, что хоть картину пиши. Нужен новый корсет. Укреплённый. Броня, а не просто элемент одежды. События тут меняются, действия тянут за собой последствия, которые невозможно предвидеть. Но осада будет – это точно. Значит, нужно готовиться. Заранее собрать побольше еды, накопить брони и боеприпасов, выстроить хоть какую-то защиту там, где история оставила пробелы. Я не умру бессмысленно. Не позволю этому случиться. Тело может подвести, кости сломаться от ударов, но разум… хотя бы он мне подвластен… он не падёт первым. Слышишь? Тебе запрещено рассыпаться! Как минимум пока эстафета долгой и счастливой жизни не перейдёт к Комару. А после… обсудим. Звучит как план. Я выбралась на берег, только когда замёрзла окончательно. Кое-как обработала раны, распутала волосы, напялила бельё, штаны и рубаху – слишком большую, чужую, пришлось соорудить что-то вроде запаха и заправить в штаны. Без повязок и корсета дышалось куда легче, всё-таки эта штука местами жутко натирает кожу. Стоит закрыть глаза, и меня начинает затягивать в кошмары, которые теперь дополняют испуганные лица людей из еврейского квартала, так что, лежа с закинутыми за голову руками, я пою или мычу, стараясь сохранить себя в сознании, измотать, чтобы провалиться в пустоту без сновидений. Кто-то подходит и опускается рядом. Некоторое время мы всё ещё не говорим, только я бубню себе под нос «City of stars». Ткань шуршит, слегка двигается потревоженный воздух вокруг. Я ожидала пошлого захвата или наглого щипка – кто ещё это мог быть, узнала запах раньше, чем он сел: оружейное масло, вино и травы. Но вместо этого почувствовала лишь осторожное, почти невесомое касание. Шершавая кожа костяшек скользнула по щеке, прошлась по подбородку и, прижимаясь чуть сильнее, задержалась на шее, там, где бьётся жилка. – Кожа холодная как у утопленницы, – голос непривычно глухой, без тени насмешки, – ты околеешь и сляжешь с лихоманкой. В любой другой раз я была бы рада его слышать, но не сейчас, когда топлюсь тут в жалости и ненависти к себе. – Лешек. Мне просто хотелось освежиться. – Всего-навсего освежиться? Битый час тут чешую скоблила. Я уж подумал грешным делом, что это ритуал какой. По призыву водника, например, – усмехается он, и я не могу не улыбнуться в ответ. – Ты же знаешь, что с балкона корчмы можно разглядеть это место? Нет, я не знала этого. – В этот раз стриптиз за счёт заведения, дорогой. Наслаждайся. – Предупреждала б хоть. Я бы народ собрал на зрелище, да с каждого по грошу – глядишь, к утру разбогател бы. – Сомневаюсь, милый. Тут на добрую милю вокруг все нищие, как коты бродячие. Ещё с тебя медяк жалобно вытянут на пропитание. Лешек посмеивается немного хрипло и коротко, нерешительно отнимает руку, напоследок проводя по шее ещё раз, едва касаясь открытой в широком вороте рубахи ключицы. Нет сил на стыд, нет сил на смущение, нет сил даже чтобы открыть глаза. – У Жижки новые задания. – Надеюсь, не для меня. Мне нужен перерыв. – В основном для Индро. Подумал, ты захочешь знать. Точно. Братец отправляется в лагерь Сигизмунда. – Индро справится. Когда он уезжает? – По утру, вроде. – Хорошо знать, спасибо. Я тоже завтра уеду в Куттенберг. Есть дела, которыми надо заняться. В повисшей снова тишине нахожу силы взглянуть на Лешека. В тусклом ночном свете он выглядит хмурым и, кажется, немного грустным – уголки губ опущены, а между бровей залегла глубокая морщинка. Если спрошу его об этом сейчас... Боюсь, ответ разнесёт меня в щепки, и я не решусь уехать. Всё внутри вопит, что хочет остаться рядом, свернуться клубочком на его коленях, уткнувшись носом в шею... но это больше не вопрос моих желаний. Это безопасность многих людей. – Пойдём назад, в корчму, – тихо говорю я, поднимаясь. Он встаёт не сразу. Медлит, глядя на воду, но в итоге просто кивает и привычным жестом поправляет саблю на поясе. Внутри я жду, пока Лешек уйдёт на своё спальное место, а сама устраиваюсь на балконе между дверьми последних комнат и коротаю время в ожидании утра. С первыми петухами встала и пошла к купальням, чтобы привести себя в порядок. Плотва (да, так зовут мою серую кобылу!) вернулась вместе с Сивкой в Чёртово место. Я умылась, затянула повязки, надела свежевыстиранный и ещё влажный плащ, капюшон и маску, и, вооружившись саблями, вошла в обеденную залу. Логово шумело слишком энергично для раннего утра, почти вся ватага собралась за завтраком, царило странное оживление. Пан Ян, Богута и Брабант что-то очень громко обсуждали и спорили, смеясь, Янош копошился у огня. Кубенка и Чёрт лежали мордой в стол – и когда успевают! Комара нигде не было видно. Направилась к Атаману, который тихо переговаривался с Индро в стороне от всех. – Доброе утро, панове! Как житьё-бытьё? – О, Ведьма! Утречко! Что-то тебя не видно было. Как спалось? – Вашими молитвами, пан Циклоп, – хотя глаз Жижки уже зажил, и он больше не нуждался в повязке, я не упускала возможность куснуть его. – Вот видишь, парень! Всё с ней в порядке! Индро переживал? Наверное, я его жутко напугала вчера. Надо научиться держать эмоции при себе, а то наша связь может его погубить. – Отправляешься сегодня? – Да, после обеда. Мы с паном Птачеком хотели для начала на охоту съездить. – Это мысль дельная, братец. Ян, я тоже поеду… – Не обсуждается, Ведьма! Тебе там делать нечего! – сразу вспылил Жижка. – Без паники! Я не собираюсь составлять Индро компанию, я еду в город. У нас ведь есть несколько дней, пока Индро… эм… выполняет возложенные на него задачи? – Думаю, есть. – Ну, вот и чудненько! Ян, давай «по чесноку»: ты мне не доверяешь, и никаких важных поручений у тебя для меня за это время не появится. А здесь стало слишком… многолюдно. Поэтому я бы хотела вас покинуть на эти дни. Как ты смотришь на это? – Не то чтобы я тебе не доверял… – Но не доверяешь. Знаю, и не обижаюсь. Просто хочу побыть одна немного. Вчера… для меня это было слишком, – заканчиваю еле слышно. – Ладно. Если что – отправлю за тобой. Собрав свои немногочисленные пожитки, я ещё раз осмотрела обеденный зал, Лешека так и не заметила. Не было его видно и снаружи. Жаль уезжать, не попрощавшись. Лягушатник и пан Птачек зыркали на меня исподлобья и что-то обсуждали. Руки так и чешутся… Блядь, если б этот мусор не был так важен в сюжете – вынула бы ему нутро через уши и будь что будет. Не знаю, в какой момент Брабант решит нас предать. Это произойдет, когда мы возьмем фон Бергова, или он уже занял свою сторону? Пока стоит наблюдать за ним. А вот что действительно нужно сделать до отъезда, так это перекинуться с Яношем. Он что-то сосредоточенно выковыривал из похлёбки в котле. – Янош, отскочем-побормочем с глазу на глаз? – Случилось чего? Мы вышли на ристалище и встали посредине ограды. Так нас было сложно услышать или подойти незаметно, все стороны хорошо просматривались. – Я бы хотела попросить тебя об огромном одолжении, но это пока строго между нами. Даже Жижке ни-ни! Расскажу ему позже. – Звучишь подозрительно. – Так и есть. Я прошу тебя серьёзно заняться пропитанием и пищевыми запасами. Аж обиделся, дёрнул усами. – Я, вроде, и так вас тут от голодной смерти спасаю кажной день. – Нет, дорогой, ты не вполне понимаешь. Я говорю о масштабных запасах колбасок Яноша, вяленого мяса, солений и прочей снеди, всё что не портится месяц-два. Столько, чтобы кормить небольшую крепость. – Добро, – подумав, произносит Янош, – только дичи нужно немерено, и хранить здесь нельзя, а то мигом учуют и разнесут. – Думается мне, пан Птачек с большим удовольствием променяет эту дыру на охоту в лесу. Корчмарь местный – человек очень широких взглядов. Думаешь, он согласится выделить нам местечко в погребе и помалкивать в обмен на регулярные сочные поставки дичи? – Може и согласится. Знаю я подход к этому хрычу, поговорю. – Спасибо. Ты даже не представляешь, насколько это важно для всех нас. Скоро сюда приедет Шмуэль, можешь припахать его тоже. Скажи, что я просила, он не откажет. Мы ещё коротко обсудили детали, я попрощалась с Яношем, подготовила лошадь и отправилась в дорогу. Так и не увиделась с Лешеком в это утро, как ни искала. *** Эта комната в корчме «Император Карл» сегодня не кажется такой уж уютной. Я иногда её использую, просто потому что Гавел пожаловал эти покои бесплатно. Прошло несколько дней с приезда в город, я ужасно устала, мало ем, почти не сплю, непрестанно тренируюсь с Менхардом, выполняю просьбы страждущих, а между всеми этими делами – кую. Кую много, кую разное. Стремление запастись полезным железом в виде брони и боеприпасов породило по меньшей мере ещё двух смертельно уставших от работы людей: Левша из Пржитков пока не жалуется вслух, а вот Станда, подмастерье в кузнице, стал похож на несвежего зомби. Кажется, ему нужен перерыв, а то и отпуск. Магдалена регулярно собирает и сушит травы, в нашем новом погребе вялится много мяса, работа кипит, стройка идёт. Жилые комнаты на втором этаже уже приобрели приличный вид, правда, та, что напротив лестницы ещё в процессе. Пресловутый список «На потом» начал потихоньку закрываться. Сушильни переехали к столу алхимика, пристройка в углу двора была расширена и оборудована под одноместную купальню. Это временно, потому что мы со Стандой уже загорелись идеей купели с подогревом. Я потихоньку обрастаю связями, некоторые из них чрезвычайно полезны. Один заезжий купец, после разборок с раубриттерами, расплатился несколькими брусками «заморской стали с красивым рисунком» – дамаск, как выяснилось. Для полноценного доспеха материала не хватило бы, зато на корсет – в самый раз. Мы с подмастерьем покумекали и придумали кое-что воистину великолепное. Новый – с заниженными проймами и высокой частью на крючках спереди, которую можно расстегнуть при желании. Основой корсета стали пластины, которые хитрым образом собирались между собой с помощью пазов. Понадобились горы толедской стали, несколько попыток ковки и множество тычков в меня острыми предметами, пока мы не удовлетворились результатом. Получилась гибкая, незаметная под одеждой, довольно прочная броня, которая, может, и не выдержит арбалетный болт, но не пропустит кинжал. Ну и, конечно же, вышло очень красиво! Обещала Менхарду завтра утром выступить на турнире, заодно покрасуюсь в ваффенроке кузницы Индро. Я вообще все дела в городе проворачиваю от его имени. В курсе только Магдалена и Станда, но при посторонних они всегда кличут меня как братца. Надо бы выспаться перед состязаниями, но уснуть никак не получается. Боюсь. Устала. Очень скучаю… Я так сильно скучаю! Всё время думаю о нём. Может, это какая-то душевная болезнь? Определенно. Сердечная горячка, как пить дать. Дьявол, это место всегда было таким душным? Лучше заберу вещи и отчалю – переночую в кузне. Все ещё думая о синих глазах, выхожу из комнаты, только чтобы столкнуться с ними на лестничном пролёте. Ну вот и приплыли. У меня уже галлюцинации. Теперь я ещё и вижу его. Волшебненько! Тут есть клиника Святого Мунго для душевнобольных? Не ожидала, что так бесславно закончу свои дни. – Привет, – подает голос моё наваждение, такой знакомый и очень уставший. – Лешек? Всё ещё не верю, что он тут, во плоти. Делаю шаг ближе, чтобы ткнуть в него пальцем. Настоящий. – Лешек! Что ты тут делаешь? – Тебя ищу, что ещё? Оббегал все корчмы и вернулся сюда, попытать счастье ещё раз. – Ты искал… меня? Выглядит Комар особенно скверно: под глазами тёмные круги, щетина отросла, на шее свежий синяк. Весь помятый, будто его тёрли о стиральную рифлёную доску, а потом пропустили через винтажный отжимной валик, для верности, чтобы последние жизненные соки выдавить. – Что-то случилось? – Нужна помощь. Ему явно нужен хороший отдых и, судя по запаху, свежая ванна. – Всё, что хочешь. Но тут неподходящее место, прогуляйся со мной немного. Пересекаем город в напряжённой тишине. Как и Индро в первый день здесь, Лешек напрягается, когда мы покидаем верхний город, проходя через улицы, полные бедняков и попрошаек. Я только крепче стискиваю его ладонь и веду в кузню. – Здравствуйте, Магдалена. У нас гости сегодня! – щебечу, опуская капюшон и снимая жаркую маску. – Добрый вечер, дорогая! Вы вовремя. Мы со Стандой только закончили ужинать, еда ещё на столе. – Это отпадная новость! Спасибо. Я сама обо всём позабочусь и обустрою друга в одной из комнат наверху. Вы не возражаете? – Нисколько, душечка! Доброй ночи! – Доброй ночи. Лешек встал как вкопанный, пришлось тянуть его за собой в пристройку. Магдалена по-матерински заботилась обо мне, всегда готовила баню к вечеру – вода в бадье ещё тёплая. Оставила парня внутри, велела потом подниматься наверх, сама порылась в шкафу – нашла кое-что из шмоток Индро, подходящее по размеру. Одежда Лешека осталась на стуле у двери. Грязная, броня в плачевном состоянии. Ничего, у нас завтра стирка, а я пока займусь остальным. Поднялась в комнату, по пути захватив на кухне ужин и свежую выпечку, села за рабочий стол и принялась за дело. Кольчуга и наручи требовали внимания – тут и там впадины, ржавчина кое-где, но терпимо. С нагрудником хуже: пластина в нескольких местах истёрлась, вмятины глубокие, наверняка набивают синяки при каждом неловком движении. Такое не выправишь. Заменим целиком – у Станды как раз готов новый прототип, лёгкий и крепкий, куда лучше этого мусора. Я уже заканчивала свои шаманства над комплектом, когда в дверях показался Лешек. Выглядел он значительно лучше. По крайней мере, исчез запах, щетина теперь выглядела ухоженной, волосы снова приобрели привычный цвет. Он уселся за стол полубоком, а я сняла тёплую еду с печи и поставила перед ним. – Ты, должно быть, голоден. Это не знатное лакомство Яноша, но Магда тоже умелая старушка. Налетай! Приземлилась обратно на своё рабочее место, с другой стороны стола. – Что ты делаешь? – спросил Лешек, следя за моими руками и уже жуя. – Смазываю сочленения специальным масляным составом, чтобы броня меньше шумела при движении. В местной гильдии подсмотрела. Оружие твоё наточено, а вот с панцирем дело – труба. Я предложу тебе другой, в этом уже небезопасно. Надеюсь, ты не против. – Куда брат, туда и сестра. Вы точно родственники, – хмыкнул Комар. – Кровь – не водица. Кажется, у меня те же таланты. Пока парень доедал, я закончила с починкой, и освободила стол от рабочего барахла. – Лешек, на тебе нет лица. Расскажешь, что стряслось? Все в стае живы? – Надеюсь. – Ты пугаешь меня, милый. – Жижку схватили. – Чего? Когда? – Они с Кубенкой и Чёртом проворачивали одно дельце. Когда возвращались в логово, попали в засаду. Эти двое насилу живыми приползли – видать, повезло. Янош там сейчас, выхаживает. А в логове из ходячих остались только Птачек с Брабантом. Какого хрена?! Это не часть истории! Бергов? Эрик? На Жижкину голову слишком много желающих. В голове столько вопросов и ни одной подсказки. – Ты знаешь, где нам его искать? Комар сидел, сложив руки на коленях и опустив голову. – Тебе нихера не понравится. Опатовицы. Да пропади они пропадом эти триждыебучие Опатовицы! Ну, теперь понятно. Я там уже была – знаю местность, лагерь, догадываюсь, где могут держать пленника. Сойду за полезного напарника. Но сейчас идти нельзя – Лешек ушатан в край, я не лучше. А днём слишком светло и заметно. Обхожу стол и встаю ближе, облокачиваясь бедрами на столешницу. – Лешек, я... – надеюсь, Жижка продержится и дождётся нас… – Это очень опасное место. Лагерь хорошо укреплён, внутри полтора – два десятка вооруженных до зубов половцев… – Думаешь, я не знаю? – говорит он тихо, все ещё смотря себе под ноги. – Давай поедем завтра на закате? Попробуем выкрасть Яна потихонечку. Будет безопаснее всё сделать тихо и под покровом темноты. Комар резко поднимает голову, и впервые за сегодня в его удивлённых глазах видно что-то живое. Но лишь на миг – плечи тут же проседают, будто это короткое усилие забрало последнее. Пальцы бьёт мелкая дрожь, какая бывает от запредельного напряжения, а не от холода. Он держался весь вечер на одном упрямстве, и теперь, когда план есть, тело наконец предъявляет счёт. – А сегодня тебе нужно хорошо отдохнуть, выглядишь таким измученным. – Я устал. И я… – он протягивает руку, направляя, усаживает к себе на колено, – я скучал. Тепло его ладоней сквозь ткань – это уже слишком много и одновременно катастрофически мало. И... он сам потянулся... А от его слов сердечко внутри делает что-то совершенно неприличное. Обнимаю за плечи, он прижимается крепче, смыкая кольцо рук на моей талии и бедре, укладывает голову мне на ключицу. – Лешек, ты же знаешь, что можешь прийти ко мне в любое время, правда? Если я могу что-то сделать для тебя, я расшибусь, но сделаю. Я так тосковала по нему. И на одну безрассудную секунду – знаю, что это глупо – мелькает мысль: а вдруг не только я? Вдруг он тоже хотел быть рядом? Ответы не звучат вслух. Наши руки просто сжимаются, притягивая ближе. В изгибе шеи – его дыхание, ровное и тёплое, слишком осторожное для человека, который обычно ни в чём себя не сдерживает. Мы оба замерли в этом тесном пространстве, пропитанном запахом дома и ремесла, где понемногу стираются границы. Едва не вскрикиваю, когда Лешек слегка поворачивает голову, и сухие горячие губы на долю секунды касаются кожи под челюстью. Это даже не поцелуй. Бесплотный контакт, от которого по позвоночнику рассыпаются ледяные искры. Его рука начинает своё долгое, мучительное восхождение. Медленно, кажется, пересчитывая каждую пору, каждый крохотный изгиб на своём пути: от бедра к талии, сминая рубаху, выше, к плечу. Чувствую каждую мозоль на его ладони, каждый шрам. Когда пальцы наконец касаются моей щеки, невольно вздрагиваю и прикрываю глаза. Я почти не ощущаю его губ. Только тепло дыхания на шее, едва уловимое касание, которое можно было бы принять за случайность. Они затрагивают скулу, движутся дальше – не целуя, просто скользя приоткрытым ртом по коже, изучая. Замерев в миллиметре от уголка губ, он сглатывает и рвано выдыхает. Большой палец в это время не спеша, почти ласково очерчивает мою щёку, ненавязчиво, будто он сам себя проверяет. И когда Лешек наконец решается, это кажется почти дрёмой. Его губы едва-едва задевают мои. Совсем как прикосновение крыла ночной бабочки, призрак поцелуя. Он ждёт, весь словно сжатая тугая пружина, готовый в любую секунду отпрянуть, если я хотя бы шелохнусь не так. Словно проверяет реальность – не рассыплюсь ли, не ударю ли его наотмашь за эту дерзость. А я... я просто забыла, как дышать. Растворяюсь в моменте такой неожиданной и отчаянно желанной близости. Боюсь шевельнуться и дотронуться до этого карточного домика, но пальцы на его спине сжимаются сами – помимо воли, крепко, забирая в горсть ткань рубашки. Одно маленькое непроизвольное движение, которое говорит всё, что не решаюсь произнести вслух. И он слышит. Прижимается к губам уже совсем не призрачно, с намерением, зависая в этом контакте, пробуя его на вкус. А затем чуть отстраняется – ровно настолько, чтобы ощутить холод ворвавшегося между нами воздуха, и плавно, дразняще проводит кончиком языка по моей нижней губе. Я и не замечала, как крепко сжимала рот, боясь издать любой неверный звук. Теперь же он невольно раскрывается, и наружу вылетает рваный, влажный выдох – облегчение, смешанное с хмельным дурманом и желанием большего. Тело, скованное страхом, обмякает, плечи Лешека тоже расслабляются, эта жёсткая броня под моими ладонями становится мягче. Но рука на щеке, наоборот, наливается силой. Он больше не спрашивает разрешения, пальцами цепляется крепче, притягивая к себе, фиксируя, не давая ни шанса отвернуться. И целует уже по-настоящему. Горячее дыхание вливается в приоткрытый рот. Сначала губы приникают настойчиво, а затем… язык – он касается зубов, нерешительно, будто всё ещё не веря, скользит глубже, встречаясь с моим. Мириады звёзд и вся вселенная словно схлопнулись и перегорели от напряжения. Остался только этот вкус кожи, железа и невозможной, сводящей с ума сладости. Не знаю, кто первым зарывается пальцами в волосы, кажется, мы оба и одновременно притягиваем друг друга ближе, хотя ближе уже некуда, ведь между нами давно не поместится ни одна песчинка. Поцелуй становится глубже, требовательнее, губы успевают забыть про осторожность. Комар то глубоко врывается в мой рот горячим языком, бесстыдно изучая нёбо, то отстраняется, чтобы тут же прихватить нижнюю губу, томительно втягивая, словно смакуя её. Я же, захлебываясь нашим рваным дыханием, слепо впиваюсь зубами, только выкручивая это безумие на максимум. Наши поцелуи граничат с удушьем, где губы жжёт от беспрестанного трения и попыток испробовать всё, о чём мечталось. Его рука скользит под рубаху. И упирается в жёсткую, безжалостную поверхность металла. Лешек отпрянул резко, прислонился своим лбом к моему. Мы оба дышим как после драки. – Лешек… – выдыхаю я, просто чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. Он сглатывает, и я заставляю себя открыть глаза. Синие. Такие синие, что каждый раз как будто впервые. Тёмные сейчас, почти чёрные у зрачков. Тону в них снова и, как всегда, с удовольствием иду ко дну. – Как же я ненавижу твой корсет, – тянет он хрипло и криво усмехается. Не выдерживаю и коротко смеюсь от облегчения, от этого внезапного, бьющего в голову счастья. Страх исчез, оставив после себя только чистую, звонкую жажду. Рубаха летит через голову куда-то на пол. Собственные пальцы кажутся чужими, дрожат, путаются, расстегивая крючки. Броня падает следом. Лешек следит за каждым движением, а ладонь на бедре горит, как раскалённое клеймо. Как только корсет распадается, обнажая белизну бинтов, он подаётся вперёд, к повязкам, нетерпеливо их разматывая. Но когда последний слой вот-вот опустится – замедляется. Время снова густеет. Слышно его прерывистый вдох, и то как он замер, впитывая это мгновение перед полной капитуляцией. Ткань соскальзывает. Я безотчётно откидываю голову, подставляя горло прохладному воздуху. Стало зябко, но лишь на секунду, пока я не почувствовала чуть грубую ладонь, бережно тронувшую грудь, а следом – опаляющее дыхание. И когда его рот накрывает сосок, разлетаюсь на части окончательно. Нельзя так громко стонать, женщина! В доме есть люди! Держи себя в руках, хотя бы немного. Да я ж пытаюсь! Но, как? Слишком приятно, слишком долго я этого хотела. Лешек не сопротивляется, когда я сгребаю его рубаху в кулак и тяну через голову, торопливо вырывается из одежды. Когда преграда исчезает, разворачиваюсь, приникая к нему каждой клеточкой, впиваюсь в его влажные, манящие губы. Блондин берёт меня под бёдра, заставляя обхватить его ногами, одним рывком поднимается со стула, так легко, будто я ничего не вешу, сажает на край стола. Старое дерево жалобно скрипит под нашим весом. Руки лихорадочно блуждают по телам, пальцы вонзаются в его плечи, дыхание сбивается в один общий стон. Мало. Нам обоим этого чертовски мало. – Лешек, мне… мало тебя. Позволь мне, – шепчу я, сражаясь уже со вторым шнурком на его штанах. Боже, как он целует, как кусает за шею! Я как эбонитовая палочка под его руками: он трёт и трёт, заставляя потрескивать, и мне уже некуда девать этот заряд – я сейчас либо вспыхну и сгорю дотла, либо шибану его так, что мы оба костей не соберём. Лешек лишь выдыхает, чуть отступает, откидывается назад, выпуская из кольца своих рук. Открывается. Штаны с тихим шорохом съезжают на пол, а я опускаю взгляд, позволяя себе эту заминку – просто чтобы увидеть его целиком. Такие сильные плечи, вздымающаяся грудь, напряжённый живот, бёдра... Ох, чтоб меня! Эти бёдра… в которые так и хочется вцепиться. Мои руки следуют за взглядом, пальцы очерчивают линии, задерживаясь на ногах, а затем по проторенной дорожке кожа усыпается поцелуями. Сначала лёгкими, почти воздушными, но чем ниже, тем требовательнее они становятся. У подвздошной впадинки выдержка практически иссякает, и я коротко кусаю его за бок, тут же зализывая покрасневшее местечко, будто прошу прощения, мышцы вздрагивают под моими губами. Веду языком, пересекая тазовую косточку и, коснувшись щекой его члена, замираю всего на миг, чтобы вдохнуть этот запах кожи и желания. Сжатой ладонью ощущаю, как под кожей перекатывается тяжелая пульсация, и поднимаю глаза. Тёмно-синие. Глубокие. Он смотрит на меня неотрывно, и в этом взгляде столько всего, что я едва не теряю нить. Этот парень вообще понимает, насколько красивый сейчас? Направляю его, то приникая губами, то чуть отдаляясь, пока не получается захватить целиком. Его рука – тяжёлая, со следами старых шрамов – тянется к моему лицу, нежно поглаживает подбородок, а затем палец приближается к губам. Замедляюсь, всё так же не в силах отвести взгляд, и, не прерывая ласки, чуть откидываю голову назад, открывая горло, вытягиваясь, касаюсь кончиком языка подушечки, дразня и пробуя на вкус. Лешек не выдерживает и сдаётся – с низким стоном запрокидывает голову, выскакивая, отступает на шаг назад. Стальные руки подхватывают, рывком поднимая с колен. Он впечатывает меня в край стола, впиваясь в губы жадным, глубоким поцелуем. Мои штаны тут же падают на пол. Я никогда не перестану удивляться, насколько ловкие у него руки? Когда успел? Подхватывает за бедро, отводя его в сторону, раскрывая меня целиком, беззащитную и жаждущую. И здесь, на пороге этой долгожданной бездны, он вдруг заминается. – Ведьма… – тянет он, выдыхая мне в шею. – Лешек, пожалуйста, – готова умолять, так сильно я хочу этого парня. Тяжёлый, горячий, заполняющий до предела. Лешек медленно, словно сдерживаясь, скользит внутрь, растягивая. Сначала мы почти не двигаемся, просто тихонько раскачиваемся. Он такой… такой, идеальный для меня! Срывается мой стон, потом в штопор срываемся мы оба. Поцелуи становятся дикими – зубы, губы, почти больно, и тут же снова. Пальцы дёргают за волосы, рты терзают шею, сдерживаемые стоны срываются один за другим, ритм взвинчивается до предела. Его рука находит меня там где нужно, и я больше не в состоянии контролировать ни звуки, ни движения. Вторая ладонь держит за бедро так крепко, что завтра точно будет синяк. Я уже на краю. Он тоже – чувствую как меняется внутри, как движения становятся рваными. Спина выгибается, когда нас одновременно шарахает молнией, и мы срываемся голосом друг другу в рот. Как же хорошо, что Станда так упорно работает! Бедняга настолько выбивается из сил к вечеру, что спит без задних ног. Но это, конечно, не дело. Мы тут устроили славный аудиоспектакль, всем соседям на зависть. Если Лешек не потеряет ко мне интерес, и это повторится, на что я очень надеюсь, то мне нужна будет лачуга посреди непроглядного леса. О, боже, как он звучит! Хочу слышать его. Хочу, чтобы мы не сдерживались. Уже осознала, что моя идея «трахнуть и переболеть», бессмысленная. Получила лишнее подтверждение этому. Пока я все ещё нахожусь в коматозе и пытаюсь собрать все кусочки воедино, Лешек мочит повязки в тёплой воде на печке и возвращается, чтобы вытереть мои ноги, а затем и себя. Ну вот почему он такой нежный? Ну почему он не может просто рыгнуть, пёрнуть, натянуть штаны и исчезнуть в тумане, сказав «Адиос!»? Ты даешь мне надежду, идиот! Мир окончательно расплывается, превращаясь в блаженное облачко сладкой ваты и приятной усталости. Ноги больше не осязают твёрдое дерево под собой, они неспешно плывут в невесомости, пока не опускаются на узкую постель, такую тесную для двоих в обычных обстоятельствах, но такую подходящую сейчас. Я ещё чувствую лёгкие, сонные поцелуи на плечах, наслаждаюсь мерным сердцебиением под ухом, и такими тесными и тёплыми объятиями, прежде чем забываюсь сном. Снова всё такое синее. Снова падает монета. Снова я застреваю на месте и ничего не могу сделать. Только кое-что изменилось: рана внизу моего живота выплёвывает сгустки чёрной жидкости, а я не могу остановить кровь, как ни пытаюсь. Кинжал Брабанта обагрён. Он смотрит и лыбится так мерзко, готовясь воткнуть лезвие в моего поляка. Лешек оборачивается и криво мне усмехается, шепчет лишь «Эх... я только во вкус вошёл», прежде чем получает удар. Взгляд темнеет. Почва под ногами проваливается, мир рушится. Я снова срываюсь на крик, самый отчаянный в моей жизни. Вскакиваю на кровати, вся в поту, в груди жжет, как когда долго задерживаешь воздух, зрение мутное. Пытаюсь понять, где нахожусь. Укрытая покрывалом лишь наполовину, в тёмной комнате, одна. Одна? Почему я одна? Все было сном? Он вообще жив? Только бы он был жив! Дышу часто и коротко, зрение отказывается фокусироваться, руки трясутся, я крепко до боли сжимаю кулак, проверяя, что уже не сплю. Голова кружится, тошнит. Чистый и ничем не сдобренный страх прокатывается по позвоночнику. Только бы он был жив. Дверь тихо открывается, впуская холодный воздух и запах сырости. В проёме появляется знакомый силуэт, крадучись, тихонько проходит в комнату, стараясь не скрипеть дверью, и замирает. Жив, в порядке, цел и невредим, кажется. Успокойся, всё с ним хорошо. Ага, эти фразы же обычно так помогают и действительно успокаивают, да? Как бы, блядь, не так! Дыхание запинается ещё сильнее, горло стянуло, глаза уже выплёвывают крупные слёзы. – Эй, ну ты чего, Ведьма? Эй! Комар осторожно подходит ко мне. Что думает в этот момент? «Отошёл поссать, а она проснулась, решила, что ты её бросил, и в рыдания кинулась?» Да, так всё и выглядит! Голос подвёл, рот открывается, но ничего не слышно, хотя я очень сильно пытаюсь, повторяя только «ты жив, ты в порядке, ты жив, ты в порядке». Мужчина нерешительно и очень медленно садится на пол передо мной, прикасается к щеке – ладонь такая холодная, но такая живая. Если моргну, он же не исчезнет, правда? Тянусь ладонью к груди – под кожей трепыхается сердце, сильно и ровно. – О, Лешек! – тело обмякает, и я падаю к нему на шею, не отнимая руки. Беззвучные и мучительные рыдания сотрясают целиком. Не могу сказать ни слова, просто… Умоляю… Лешек, я тебя умоляю, живи! Лучше пусть убьют меня вместо тебя. Пожалуйста… Я что, так много прошу? Лешек, ты только не умирай, хорошо? Мне долго приходится успокаиваться, перестаю рыдать, только когда выбиваюсь из сил окончательно. Лешек успокаивает, гладит меня по спине, целует в волосы, что-то повторяет, и я снова засыпаю в его руках.