Not so bad KCD2 trip

– Да я тебе говорю, шельмовал этот засранец! Как пить дать! Ты что не видел, как Косой то и дело своим глазом прямосмотрящим моргал! Подозрительно всё это! Точно шаромыжничал с костями! – Ну ты и олух, Кубенка. Всё он честно выиграл. – Да не, ну эти его моргунки… – Да Косой на то и Косой, что у него глаза по разные стороны. А моргает он, потому что это тик у него с детства, его ж лошадь лягнула! Так что никакого мошенничества. – Но он же шмотки мои увёл, ирод! – Так ежели б ты, остолоп, на кошеле остановился, проблем бы не стало. Но ты же такой везучий. «Сегодня фортуна точно мне улыбнётся!» Теперь вон ходи, пузом голым загорай. Всех баб в округе уже распугал. – Да я хоть куда ещё! Вон как дамы заглядываются. – Это они от страха косятся. – Ты на что намекаешь, Чёрт? В морду хошь? Да я тебе таких пиздов сейчас отвешу... – Ты «что» мне? Ха! Ну, давай, давай! Ещё должен останешься! Они одновременно рванули вверх друг друга за грудки, нависая над грязным столом, опрокидывая скамьи. Сцепились, дыша в лицо перегаром и елозя сапогами по заплёванному полу, словно два боевых петуха, у которых гонора втрое больше, чем здравого смысла. Атаман молча наблюдал за этой потасовкой. Глядя на то, как его соратники вот-вот поубивают друг друга из-за кривого слова, он в очередной раз задался вопросом, какой грех искупает этой очаровательной компанией. – Мужики, ну хорош! Онастопиздили уже со своими пьянками. Будто без вас проблем мало, – прикрикнул Жижка, – из-за ваших выкрутасов пришлось Ведьму отправить за бронёй. – Ик. А на что? – икнул Кубенка, – гроши-то повывелись. – Коль ты б не просрался в кости, может серебра бы и поболее нашлось, – прокаркал Гинек, – привезёт тебе металлолома да ложек плавленных вместо доспехов. – Ой, ё-ооо! – расстроенно протянул тот, выпуская Чёрта и хватаясь за голову обеими руками. – Только вот пигалица и денег-то не взяла, – сказал Жижка, – так что, может, и лома ржавого даже не привезёт. – Ха! Будешь своим брюхом отгораживаться! Ха-ха! Вот потеха-то будет! – закаркал Чёрт и расхохотался пуще прежнего. – Да я тебя… – начал было Кубенка. – А ну цыц, мужики! – прорычал Жижка, – слышите? С улицы доносился мерный топот копыт и весёлое пение. Хоть тарабарщину понять было совершенно невозможно, но вот исполнителя ни с кем не спутать. – Вот и узнаем, сможет ли Кубенка интригу сохранить, иль всяк его нутро увидит наяву. Комар вернулся, – ухмыльнулся Атаман. Комар не торопясь спешился и припарковал кобылу. На улице особенно хорошо пахло сегодня, дорога была на редкость приятной, а погодка шептала. Ветерок словно шёлк, дюже замечательный, аж петь захотелось. Все ещё мурлыча себе под нос скабрезную песенку про красивую аптекаршу, Комар снял седельные сумки и понёс поклажу в корчму. Ну что за прекрасное место! Сегодня тут немного тихо, но это значит, что Комару больше вина достанется, раз желающих мало. Сплошные хорошие новости! – Кажется сегодня без хороших новостей, Кубенка, – сказал Жижка. – Это пошто ещё? – А, смотри, рожа какая довольная. Блядь, говорил же курице этой, чтоб глаз с него не спускала! Поди вместо работы в банях отмокал. Комар довольно оглядел помещение, осматривая всех присутствующих, наткнулся на расстроенное лицо Кубенки. Всё ещё бубня под нос, опустил ношу на стол, а сам пошёл к погребку. Захотелось вина, да получше. Мужики молча посмотрели парню вслед, переглянулись, слушая тихий напев, и отмерли только, когда тот вернулся с кружкой наперевес, уселся за стол и сложил ноги на лавку. – Бывают же хорошие дни! – прощебетал поляк. – Так. Изволь объясниться, друг мой любезный, какого рожна ты такой счастливый? – Жижка подозрительно сощурил глаза. – Особо пригожая мыльщица попалась? – прокаркал Чёрт. – Так я не дошёл до банек-то, даже в город не заехал. Дело ж было. – То есть… - начал было Атаман. Кубенка отмер первым, потянулся к мешку, развязывая шнурки. В суме показался шапель, наручи и половинчатые поножи. Он ошалело посмотрел на Чёрта. Гинек распахнул второй мешок: в нём лежала тёмная кираса, пара кожаных ботинок, блюда из золота и серебра, несколько боевых кинжалов и кортиков. Комар тем временем довольно открыл небольшую мошну, вытащил оттуда солонину, откусил и запил вином. – Ты где всё это взял? – спросил Жижка, подмечая следы использования на предметах. – Так с Ведьмой добыли. Ян, конечно, иллюзий насчет Комара не строил, но вот Ведьма… Ему казалось, что девчонка, несмотря на взбалмошный характер и придурковатость, всё-таки не без царя в голове. Да нет, не может такого быть. Слишком уж она мягкосердечная, чтобы вот так из-за просьбы Жижки снять броню с какого-то несчастного проезжего вояки на тракте. – Скупились? Много потратили денег? – Ни гроша! Считай, ещё и заработали! Эта девка… – поляк мечтательно закатил глаза к потолку и тут же коротко рассмеялся, – Вы охуеете, братцы! Слышь чё? Чтобы это всё достать, она обнесла нычку контрабандистов! Прикиньте! – Брешешь! – протянул Кубенка. – Ни в жизнь! – шутливо серьёзно перекрестился Лешек. – Шоб я сдох! – прокаркал Чёрт. – Может, девчонка не так уж и не нашего поля ягодка, как мы считали, а, Жижка? – Вот это поворот, конечно, – задумчиво протянул Атаман, – хотя это всё равно не объясняет, чё этот с такой блаженной рожей сюда заявился. Все уставились на Комара, размышляя о том, что и правда, мужик уж больно счастлив. Последние две недели он то и дело огрызался, напрашивался на драки, морда кирпича так и просила, а тут расцвёл и даже на чешский перешёл. Вывод напрашивался сам собой, да вот только Комар эти дни на Ведьму больше всех рычал. Что-то явно случилось сегодня. – Что уставились? День просто на редкость погожий выдался, – брякнул вновь по-польски блондин. Мужики перевели взгляд на распахнутую дверь, откуда задувал прохладный влажный ветер, принося с собой запах сена и конского навоза. Снаружи доносился собачий лай, шум и возня барахтающихся в грязи двух забулдыг, чёрт знает что не поделивших. Небо потемнело и затягивалось серыми облаками. Пахло приближающимся дождём. День как день, решили парни в безмолвном согласии, такой же мерзкий как и все прочие. *** В таверне не осталось решительно никого сегодня: Жижка и Чёрт уехали в Ратборж, Кубенка тоже испарился куда-то, предварительно опустошив бочонок, Козлик с Микешем ещё не вернулись, и только Янош притащился к полудню, гружёный свежей дичью. Лешек проснулся бодрым и отдохнувшим впервые за долгое время. Настроение сегодня было все ещё приподнятым, хоть странная радость и начала потихоньку улетучиваться. Надо бы развлечься, а то скучно без внимания, заключил Комар. Агнешка болтлива как всегда. Молоденькая мыльщица пришла работать в местные бани по весне ещё и Лешека сразу заприметила. Конечно, она не понимала его, ни словечка, но ей это не мешало, ведь слушать свой голос нравилось куда больше. Красивая она баба, конечно. Комару она нравилась. Впрочем, как и любая другая. Просто с Агнешкой всё было легко: поулыбаться, послушать её болтовню, дотронуться до рук да волос, а там можно и на сеновал идти. Даже доплаты за это не брала. Да только в этот раз всё иначе выходило. Всё было как всегда и в тоже время что-то изменилось. Волосы казались слишком тёмными, бедра слишком мягкими, ручонки слишком маленькими, а голос… Какой же отвратительный голос. Такой высокий и писклявый, что шею хочется втянуть в плечи по самые уши. Может подхватила что, вот голос и изменился? Или он всегда таким был? Как же ужасно звучит, как-то неправильно, неподходяще. Мужчина замер, руки застыли на грудях, синие глаза шарили по обнажённой женщине и не находили… Ничего. Ничего что бы заставило душу колыхнуться. – Комарик, ну ты чего застыл? Ты снова плохо себя чувствуешь? Все ещё болен? Комар лишь отрицательно покачал головой. Всё при ней: мясистая, красивая, вон какая открытая и совершенно обнажённая. Вот только он… не хочет её больше. Поднялся на ноги, улыбаясь и извиняясь, кивал, дескать, все ещё нездоровится, видно, натягивая спешно портки. А потом вылетел из загона пулей, пронесся наверх и расстроенно завалился на постель. Может сожрал что не то, или и вправду хворь какая прицепилась. Вот только с каких пор? *** – Там и впрямь всё было настолько плохо? – Я всякое дерьмо повидал, но чтоб такое… – Кубенка опрокинул чарку, досасывая остатки, тяжело выдохнул, – Чёртов ублюдок! – Там был пиздец, Микеш. Я будто снова в Скалицу вернулся. И без того тесная и тёмная корчма вечером была переполнена. Всякого рода наёмники, бродяжки и прочее отребье, казалось, сговорились и наплыли приливной волной, занимая все столы и лавки. Корчмарь сбился с ног, еле успевая метать харчи и выпивку, повсюду раздавались весёлые голоса, стук посуды, громкий смех. Только дальний стол в углу, казалось, был окутан тёмной материей: люди за ним сидели тесно, сгорбившись, изредка разговаривая вполголоса. Комар стоял рядом, облокотившись о грязную стену. Он-то считал, что это у него день не задался с самого утра, но его расстройства, конечно, не шли ни в какое сравнение с тем, что пережили мужики. Последний раз на его памяти Кубенка был таким подавленным, когда им по осени пришлось неделю сидеть в засаде посреди непроглядного леса, а вся выпивка вышла ещё на второй день. Этот пентюх тогда ещё по дурости нажрался забродивших ягод и срал дальше, чем видел. Чуть всю операцию не запорол. Воспоминания отзываются предательской усмешкой на лице, и Лешек поспешно прячет её, прикладывается к стакану, покашливая. Вряд ли хоть кто-то за столом сейчас в состоянии посмеяться над этой историей. Каждый в стае знаком с ужасами войны не понаслышке. Видно, в городе сегодня происходило что-то поистине дрянное, раз даже Кубенка выглядит как уже прохладный, но ещё не закопанный. Неприятная мысль о том, как же херово, должно быть, тогда этим двум родственничкам – совсем же зелёные ещё – мелькнула в голове Комара, потащив за собою вереницу мыслей об одной конкретной «родственнице». Контролировать поток было сложно, а уж следить за языком Лешек и так никогда не умел, но Кубенка с Индро зыркнули так яростно, что Комар решил этим вечером молчать почаще. – Я ж просто хотел узнать, как она там справилась. Чё так орать-то? – бурчал ошарашенный парень, перебирая ногами по пути к балкону. В темноте ночи рассмотреть заводь было сложно, но на счастье, сегодня на небе зависла яркая луна. Комар глубоко перегнулся через перила, напрягая глаза. Посреди небольшого озерца стояла хрупкая фигура: длинные волосы спускались с плеч, укрывая спину и стройную талию, округлые бёдра отражались в воде. Девушка то и дело наклонялась в воду, обнажая чуть торчащие плечи и шею, такую тонкую, что кажется, тронь, и она сломается. Было совершенно невозможно поверить, что какая-то женщина ломанётся в горящий дом, спасать незнакомых людей. А уж эта и подавно. Она дикая, конечно, но… такая хрупкая. В последнее время Комар часто пропадал на балконе. Наблюдать за этой прекрасной и совершенно великолепной лужей стало его новым увлечением. И хотя днём видно было значительно лучше, в этот раз он снова был не в силах оторвать взгляд, пускай и напрягаться приходилось так сильно, что голова начала неприятно ныть. И не только голова… Ноги, рёбра, спина, вытянутая шея, поза была чудовищно неудобной, и буквально всё тело уже звенело от напряжения, когда она наконец-то вышла на берег, оделась и расположилась под дубом. Ноги понесли сами. Прежде чем Комар успел подумать, а для чего, собственно говоря, он уже опустился на землю с ней рядом. Сегодня тут особенно сильно пахло тиной вперемешку с чем-то сладким, и это не радовало. Хотелось ощутить тот самый, только ей свойственный запах, услышать, как она смеётся над дебильными шутками, запрокидывая голову, как говорит свою непонятную белиберду. Заглянуть в её полные жизни глаза, такие блестящие, как яшма с прожилками золота. Когда-то давно, ещё мальчишкой, Лешек слушал рассказы няньки про приключения рыцарей и спасение дам от драконов. Теперь же в воображении чешуя каждого из них была цвета этих глаз. Каждый раз затягивают в себя, так может, оно и к лучшему, что сейчас они закрыты. Первым делом замечает свежий порез на лбу. Выглядит рана неопасно, не кровоточит, наверняка, даже не болит уже. Но внутри, там, глубоко и неосознанно, Лешек злится. Пусть всего на мгновение, но представляет, как найдёт того утырка, что осмелился распустить свои грязные лапы. Как кулак будет методично выбивать из ублюдка всё дерьмо, пока в штанах у того не зазвенят осколки собственного позвоночника. Комар лениво бродит взглядом, сначала отмечая свежие порезы на открытой коже, а затем скользит по изгибам, бесстыдно рассматривает, не боясь быть застигнутым врасплох. Опускает глаза, утыкаясь в полные губы, которые так и хочется потрогать. Воспоминание о том, насколько они чувственные, ещё слишком свежо. Шёлк волос, кажется, трогает пальцы, они знают, насколько нежная кожа на шее, лице, ниже под воротом рубахи, и не только. В груди становится тесно… Если б только в груди. Мысли в голове крутятся вокруг штольни, обрастая новыми очертаниями, и от того, во что упирается глаз, становится только хуже. Влажная рубаха облепила стан, точно вторая кожа, и взгляд его, затуманенный дурным желанием, раз за разом спотыкается о налитые груди и озябшие под мокрым льном соски, от вида которых дышать становится совсем невмоготу. Эта женщина его точно доконает! Ну что в ней такого особенного? Ну, баба как баба: те же бёдра, те же изгибы, ну ничего ж эдакого в ней нет! Ничего выдающегося. Так почему так хочется прилипнуть к ней, чтоб палкой отгонять пришлось? Почему ещё даже не притронувшись, он уже весь словно струна натянутая, на пределе. Может, всё дело в голосе? Она и сейчас мурлычет что-то еле слышно, а каждая вибрация её горла поднимает мурашки на спине. Так сложно удержаться и не прикоснуться… Касание пальцев слишком поверхностное, слишком целомудренное для Комара, но и оно обжигает до кончиков волос, несмотря на то, что кожа холодная словно мрамор. В этот момент парень рад, что можно не следить за языком, отпустить вожжи и просто утонуть в ощущениях, столь чуждых, но таких притягательных. Так бурно всё внутри, но в то же в время так спокойно. Хочется сплестись, пустить корни, остаться в их крошечном пузыре, отгороженном от всего мира. И это пугает. *** – Лешек, ты ежели так халкаешь, так иди спи на сенник! Весь пол зарыгал, дышать нечем! Ты до смерти упиться хочешь? – Янош, моё дело. Отъебись! – Ты мне друг, Лешек, но иди ты нахуй! Сходи потрахайся, развейся, приди, блядь, в себя! Комар безвольно лежал на полу корчмы рядом с кислой липкой лужей, не видя смысла отодвигаться. Уже второй, а может и третий, день кряду настроение было отменно паршивым. Хотелось утопиться в бочке с хорошим вином, отключиться и не думать ни о чём. Ни о том, как осточертело это место, каким оно стало душным и тёмным, как стало тут скучно, что на стену лезть хочется. Даже девки вокруг и те пострашнели. Ну, может, у них у всех месячные или ещё чего, что они такие уродливые стали? Раньше ведь ему тут нравилось. До виселицы с коровой… Хотя нет, и после этого тут было весело, даже лучше прежнего. А потом перестало. Только вот когда наступило это самое «потом», Лешек, хоть убей, не помнил. – Янош, что случилось с Чёртовым местом? – А что не так? Вроде такая же дыра как и всегда? – удивлённо огляделся тот. – Нет же! Тут что-то испортилось. Раньше хорошо было, а теперь нет, – пробубнил Лешек, укладываясь на дощечки другой щекой, шея затекла от одного положения. Янош терпеливо и с сочувствием посмотрел на друга. Страдалец. Тут и дураку понятно, что случилось. Но Лешек же не дурак. Он законченный тупица и слепец. – Эх, давай, пьянчужка, поднимайся. Садись, вот так, аккуратнее. Венгр осторожно поднял товарища и с трудом усадил на лавку, прислонил к стене. Выглядел тот сегодня особенно погано. – Дай вина, Янош. Тошно мне тут, спасу нет. – Не вино тебе надобно, Лешек. – Чё это? Конечно, вино! Мне ж херово. – Балбес ты редкостный, конечно. Хоть бы для развлечения голову включил. – Это ты чего говоришь такое? – А то говорю, что болен ты. Но то боль не телесная. – Будто другая бывает, – отмахнулся Комар. – Бывает, коль сердце есть. А я тебя, придурка, знаю, у тебя оно на месте. Лешек ошалело посмотрел на приятеля. – Не уразумею что-то я тебя, Янош. Какое отношение это всё к корчме имеет? Янош потёр переносицу, в который раз отмечая, как же натурально Лешек иной раз тугоумным прикидывается, что аж завидно его таланту становится. Закатил глаза и с коротким смешком щёлкнул друга по лбу. – А такое. Когда тебе тут опостылело? Хочешь, я скажу, когда корчма стала такой дырой для тебя? – Ну? – Когда она уехала. Лешек всё ещё пялился на друга не понимая о чём тот говорит. Кто уехал, куда уехал, и при чём тут Комар. Он открыл было рот, да Янош успел первым. – Ты ж сиял, пока она тут была, на тренировки ваши сломя голову летел, хоть и огрызался со всеми. Но тогда ты хотя бы собой был. А как Ведьма слиняла в город, ты потух. Связь улавливаешь? Да нет. Не может такого быть! С чего бы это ему, Комару, по Ведьме страдать, когда вокруг полно весёлого, а в банях предостаточно баб полуголых? Чушь это всё. Да, вечерами теперь скучно без тренировок. Да, не за кем подглядывать в заводи. Но вон Агнешка под боком же есть, всегда готовая. Да, волосы её ему больше не нравятся, сиськи с бёдрами тоже. Кожа другая. А уж голос… Совсем не то. Но это потому что в штольне акустика другая. Это точно поэтому. Может, если Агнешку да в катакомбы позвать… Всё равно не то будет, и Комар это знал. Теперь знал. Но он просто хочет её, вот и всё. Он совершенно определённо не скучает по Ведьме! Нет. – Брехня это всё, Янош. Ничего подобного я не чувствую.