Not so bad KCD2 trip

Утро было безрадостным. Я проснулась ещё до петухов и аккуратно выбралась из медвежьих объятий своего любовника. Умываясь в бадье, отметила, что выгляжу ещё хуже, чем вчера. Усталый и потухший взгляд, под глазами залегли тени, лицо осунулось. Я так устала. Даже не собираюсь думать, как буду объяснять Комару, что за сцену устроила ему ночью. М-да, Ведьма, так ты от себя единственного кавалера быстро отвадишь. Я не самая ранняя пташка в нашем доме, потому что вещи уже постираны и разложены сушиться, а на кухне уже шкворчит каша на углях. – Ммм, вкусно пахнет. – Рецепт моей матушки, доброе утро. Ты прескверно выглядишь, дочка. Снова кошмары? Киваю. Магда уже столкнулась с моими ночными гостями, видела как на мне отражаются их визиты. – Вот, добавь мёду и орешков. Мне всегда помогает взбодриться. В комнату я возвращаюсь с двумя мисками каши, черпачком мёда, горсткой орехов и ягод. Моё польское сердечко развалился на всей кровати на животе, свесив руки и ноги по краям. Ну и бычара! Как мы вообще тут уместились? – Лешек, – говорю тихо, присев на корточки у постели, – доброе утро. В ответ слышу лишь глубокий сонный вздох. Кто бы мог подумать: столько мечей об него обломано, столько схваток пережито, а сейчас спит так беззащитно, будто и нет никакой войны снаружи. До жути трепетно видеть его таким расслабленным и спокойным, таким настоящим. – Пора просыпаться. Стоит мне игриво потянуть его за мочку, как Лешек недовольно фыркает и отворачивает голову, вжимается в плечи, прячется – смешно до невозможности. Выпрямляюсь и тянусь через всю кровать, чтобы подуть в ушко, отчего Комар недовольно бухтит и пытается прикрыться подушкой. Его руки взлетают вверх, сильно прижимая края наволочки, прикрывая голову, но обнажая беззащитные рёбра, и я тут же прохожусь по ним пальцами. Лешек вздрагивает, извиваясь всем телом, пытаясь спастись от щекотки. Я уже почти смеюсь, когда наклоняюсь и тихонько кусаю его за бочок. Вот тут терпение у парня заканчивается. Он отшвыривает подушку и мощным рывком сгребает меня в охапку. Мир мгновенно переворачивается, и я, взвизгивая от неожиданности, оказываюсь впечатана в матрас тяжестью его тела. Придавил всем весом, нависает, доволен собой до безобразия. Я ещё хохочу – щекотно было, зараза – когда тянусь и отвожу ему от глаз выбившуюся прядь. – Пора вставать, милый. Надо успеть позавтракать. Мне сегодня нельзя опаздывать. Лешек не торопится отвечать, озорно улыбается, смотрит с такой нежностью. Убирает мне волосы со лба и тут же немного поджимает губы – рассечение над бровью всё ещё не зажило. – Куда ещё? Хмурится едва, приближается и касается губами кожи рядом с ранкой, виска, спускается ниже. – Турнир, – едва выговариваю, потому что он уже добрался до мочки и прикусывает – совсем не больно, но моё захмелевшее сердце немедленно спотыкается и ухает куда-то вниз. Возвращается поцелуями обратно. Замирает над губами, совсем близко. – Подождут. Сначала медленно – губы, дыхание, тепло. Потом быстрее, глубже, уже без церемоний. Руки ведут свой лихорадочный танец, жадно вжимаясь в тела, увлекая за собой ткань и поспешно распутывая узлы. Кровь уже барабанит в ушах, дышать уже сложно, губы уже болят. Я привычно растекаюсь под его изучающим взглядом и от прикосновений, таких будоражащих, но таких осторожных. Столько обычных его проявлений каждый раз щекочут внутри пузырьками содовой: когда Лешек раскатисто хохочет над дурацкими шутками, когда урчит песенки под нос, приводя в порядок оружие, когда бухтит и матюкается, но всё равно помогает Яношу с какой-то неприятной работой. Но сейчас... меня просто разрывает в лоскуты от того, с какой грустью он разглядывает уже подживающие длинные шрамы на бедре и боку и цокает, аккуратно до них дотрагиваясь, насколько нежно он целует и эти уродливые краснеющие полоски, с какой заботой избегает касаться моих ещё свежих синяков. Это тот самый Лешек, за которым я, словно сталкер, часами украдкой наблюдала в логове, к кому так тянулась, кого так отчаянно хочу защитить. И за кого готова погибать, столько раз, сколько нужно. Даже его похабные стишки согласна слушать снова и снова до конца жизни, лишь бы рядом. В этой крохотной кровати приходится звать на помощь всю свою изворотливость, чудеса эквилибристики и навыки сбора мебели из IKEA, чтобы, не разрывая поцелуя, приподняться на локтях, развернуться, увлекая Лешека на матрас, поменяться с ним местами. Я с усилием отрываюсь от этого мужчины – раскрасневшегося до кончиков ушей, взъерошенного, с длиннющими трепещущими ресницами – сгибаю колени сильнее и, найдя правильный угол, усаживаюсь сверху. Могу делать это вечно, лишь бы видеть, как расширяются твои зрачки в этот момент. Столько хочу сказать тебе. Как ты меня будоражишь. Как от одного твоего взгляда подкашиваются ноги. Как глубоко ты во мне засел. Как сильно я... – Люблю тебя. С нарастанием темпа наше дыхание и так запинается, движения срываются в более хаотичные, и становится только хуже, когда Лешек подо мной садится, прижимаясь ближе, покрывая тело поцелуями, переходя выше, на грудь, шею, двигаясь к губам. Целует долго и так глубоко. Отрывается только чтобы сбивчиво сказать: – Ведьма, я не люблю тебя. Обидно такое слышать? Обидно. Больно? На всю десятку по шкале страданий. Ожидала я такого? Не без этого. Важно это сейчас? – Не важно. Важно лишь то, что без тебя у меня не было бы ни единой причины остаться здесь. Из-за тебя мне вдруг стало не всё равно, что будет с остальными. Ничего не попрошу. Возьму всё, что отдашь. Достаточно ли мне будет? Никогда. Но я уже сорвала куш. Я уже счастлива. *** Я, конечно же, опоздала. На ристалище прибываю в самый последний момент перед жеребьёвкой. Мастер Менхард смотрит на меня с укором и облегчением. – Анри, много он поставил? – Думаю, что прилично. Мастер сегодня очень уверен в своих учениках. – Лестно слышать. В шатре можно находиться только участникам, так что Лешек отправляется за периметр ограды к зрителям. Парень до последнего не мог взять в толк, зачем было вскакивать ни свет ни заря и вылазить из тёплой постели ради потных мужиков с палками на ристалище, а теперь сияет как начищенный чайник. Процесс кажется таким медленным, половину времени я просто квадрачу седалище в ожидании своих боёв, хоть и записалась на все три дисциплины. Турнир – дело хорошее: позволяет потренироваться, денег поднять, брони раздобыть, а теперь ещё и престиж для кузни заработать. Благодаря стараниям Менхарда и Анри я стала гораздо лучшим бойцом на мечах, хоть эти двое и чуть не угробили меня в процессе. Мастер явно считает, что синяки – это лучший педагогический метод, и теперь всё тело отражает «карту» наших занятий. Впрочем, моё любимое оружие пока ничто не перебило. Всё-таки я мелкокалиберная и опаснее всего орудую саблями, кинжалами и метательными шпильками. Но об этих умениях лучше не распространяться, будет сюрпризом для противника, да и Индро, под именем которого выступаю, использует более традиционные инструменты. Открыв третий и последний сундук с призами, я поднимаюсь на подмостки, чтобы поблагодарить Менхарда за турнир и распрощаться. – Индро, отличная работа, мальчик мой! Я тобой горд безмерно. – Думаю, вполне себе измеримо, мастер Менхард. По размеру вашего кошеля могу даже примерно сказать, насколько. Этот хитрюга ещё втирает что-то про нужды гильдии и траты на турниры и ни словом не упоминает, что ставки на своих учеников всегда окупаются с лихвой. Это, конечно же, просто счастливое совпадение, а не попытка утереть нос и прорекламировать свои услуги. Распрощавшись, я подхожу к сияющей польской физиономии. – Ты такой довольный. Тоже денег поднял? – Просто я умею считать и не упускаю возможность. Ты стала лучше. – Менхард с меня три шкуры снял, каждый день на ристалище упахивалась. Или ты думал, что я тут по кабакам шлялась всё это время? – Я о тебе не думал. Врёшь! Настолько откровенно врёшь, что тебе должно быть стыдно! Приободрённые и весёлые, мы вернулись домой, чтобы разделить обед с Магдой и Стандой, а заодно поделиться новостями. Ну как новостями… Эти двое уже всё знают и довольно звенят свежими монетками в карманцах. А ещё, старушке мой хлопец дюже по нраву пришёлся: ни слова не понимает, а туда же, кружится вокруг него, обхаживает, лишний кусочек сыра подкладывает, заботится. Ну, обаяние Лешека, что тут поделаешь. Мне нравится видеть его таким счастливым. *** Опатовицы встретили нас всё так же негостеприимно. Тут и там виднелись блуждающие факелы, всюду сновал патруль. Мы оставили лошадей в сарае на окраине деревни, обошли лагерь на своих двоих, подтвердили догадки, что Жижку держат в сарае у восточной стороны половецкого лагеря: там бродили дозорные, ещё двое спали неподалёку. Зашли в дыру в стене, уложили одного из дозорных, спрятали его в сено на телеге. Подкараулили следующего – повторили процесс. Из сарая доносился непонятный тихий шум и болезненные стоны. Лешек поднялся по внешней лестнице на чердак, а я зашла через дверь. Это было как в воспоминаниях Индро о подземелье Тросок: Жижка был привязан руками за балку на потолке, повсюду на его теле виднелись порезы и синяки, кое-где текла кровь. Мясник, стоя рядом спиной ко мне, разогревал на самодельной походной печке какой-то железный прут. Эта мразь ещё и что-то весёленькое себе под нос насвистывал. Комар, изящно и бесшумно для такого крепыша, проскользил по антресоли, подбираясь к внутренней лестнице вниз. Под его ногой скрипнула ступень, и Мясник с кровавыми ручищами резко обернулся, пытаясь найти источник звука. Я стояла вплотную, поэтому он практически сам насадился на кинжал. Впервые испытала удовольствие, наблюдая, как из человека утекает жизнь – не от самого убийства, а от мысли, что этот гад больше никому не насвистит. Мы перерезали верёвку, и Ян сполз на пол, жмурясь от боли в онемевших руках и пострадавшем теле. В тусклом освещении амбара он не сразу понял, кто мы. Атаман, обычно такой грозный и суровый, сейчас выглядел уязвимо. Комар поднял Жижку под руку и поудобнее перехватил того за бок, на что Ян взвыл и весь скрючился. – Постой, Лешек, посади-ка на минутку. Чёрт, нехорошо. Бери с другой стороны, милый, ребро сломано, скрипит под пальцами. Я в паре шагов впереди пойду, буду следить за дозором. Оглядываясь и прислушиваясь к каждому звуку, мы вытащили Яна за стену лагеря, перешли ручей. – Блядь, как мы его повезём? Не хватало ещё, чтобы с лошади кулём свалился и шею свернул себе. – Ты хоть раз видал, чтоб я с коня свалился, засранец? Сроду такого не было, – взбрыкнул было Жижка, и тут же заныл, – Уууй! Курва, кажется, дышать не могу. – Ну, охуеть теперь! Приехали. – Лешек, всё хорошо будет. Мне помнится, что в сарае телега какая-то трухлявая стояла. Мож... Страшный вопль разорвал тишину лагеря. Неистовый, злой и такой смутно знакомый. Я нервно сглотнула. – Ян, ты не слышал, есть ли тут ещё заложники? – Нет, – хрипит Жижка. Крик повторился, но теперь к нему добавилась ругань и скрипящий противный мужской смех. И без слов ясно, что каждый из нас узнал этот отчаянный голос и пришёл в ужас. Ярость закипала внутри с самого начала и теперь плеснула через край. Эти мрази посмели не только похитить и ради веселья пытать Жижку, они ещё и выкрали Катерину? Она должна быть в лагере Сигизмунда вместе с Индро! Почему она здесь? Почему так кричит? Эту женщину очень сложно напугать. Происходит что-то ужасное прямо сейчас. Рука потянулась к оружию, тело начало подниматься, когда Лешек положил руку мне на плечо, останавливая. – Не надо. Ещё один срывающийся крик. Когда голос подводит и просто хочется сделать хоть что-нибудь, хотя бы напоследок. Теперь можно было различить громкие рыдания. Так звучит паника. – Тебя убьют! Не ходи. Я осмотрела Жижку, который сам вот-вот зарыдает от бессилия, перевела взгляд на испуганного Комара. Нужно что-то сделать, нельзя же просто стоять тут и слушать это. – Но эти твари мучают Кэт! Я не могу иначе. Дотащи Жижку до сарая, он слишком важен... – Нет, уйдём вместе! – Комар сжимает руку так крепко, что даже больно, а Ян лишь охает при каждом движении. – Лешек! Лешек, послушай меня, – его щёки в чаше моих рук такие обжигающе холодные, – я вернусь. И мы уйдём из этого проклятого места ВСЕ вместе. Хорошо? Я по-тихому, быстро туда и обратно. Мы оба знаем, что это правильное решение, но отпустить всё равно тяжело. Рука на плече расслабляется неохотно, и Лешек еле заметно кивает, прикладывась лбом к моему. – Если подохнешь там, домой можешь не приходить, – шепчет он и отпускает. Разворачиваюсь и, низко наклонившись к земле, как паук, бегу в сторону уцелевшего здания, пока меня не успели остановить. В этот раз не страшно – я со своим козырным оружием за поясом и в приличной форме. Все сомнения, опасения и боль зарылись очень глубоко, освобождая место питательной ярости. Один, второй... даже не считаю. Просто двигаюсь от тени к тени, от одного к следующему, не издавая звуков, избегая света. Добираюсь до кричащего в тишине ночи здания за считанные минуты, заглядываю в окно: в небольшой комнате трое, Катерина ещё в относительном порядке, в руке зажата то ли вилка, то ли заточка. Продержится минутку, сначала нужно расчистить путь. На чердаке тихо, слышно лишь мерное посапывание и сонное бурчание четверых расслабленных людей. И вопли женщины внизу им вовсе не мешают, они пускают сопливые пузыри с блаженными лицами, будто каждую ночь одно и то же, ничего нового. Сволочьё... Этот на свою беду спит отдельно от всех остальных. Мы никого не потревожили. Остальные лежат кучно, нужно аккуратно. Хорошо, что у того парня был кинжал за пазухой, можно убить двух зайцев одновременно. Буквально. Как бы я ни старалась действовать тихо, а удар кинжалами в обеих руках издаёт хлюпающий звук, и последний половец открывает глаза. Он с реакцией мангуста вскакивает на колени и хватается за эфес сабли, набирая в грудь побольше воздуха, готовится заорать. Я наскочила раньше, захватывая опущенные к поясу руки в кольцо ног, роняя его обратно прежде, чем стопы нащупали опору, зажимая ладонями нос и рот. Под пальцами судорожно икало, он дёргался и мычал в ладони, а мои бёдра и руки лишь сжимались сильнее, до боли, глуша любой лишний звук. Его зубы сомкнулись, до вспышки и тихого хруста, пришлось закусить щёку изнутри, удерживая вскрик, навалиться сильнее, чувствуя как под ладонью всасывается пустота – он тянул воздух, которого не было. Я не двигалась, пока под кожей совсем не стихло. Слезла. Рука горит, на ладони – влажные следы зубов. Вот же сука, прокусил подушечку под большим пальцем. Бля, фууууу... ну и гадость. Когда вернусь в логово, замариную эту руку в спирте по самый локоть. Вытеревшись о штаны, спрыгнула на первый этаж, вытащила саблю из ножен и пинком открыла дверь. Два хохочущих тела нависают над разъярённой и испуганной Катериной на полу. Плохо видно из-за широкой спины третьего, что стоит прямо перед дверями. Ну что ж, это поправимо. Он лишь вздрагивает и ахает, когда сабля вонзается и выходит. Мужчина грузно оседает на колени, зависая в этой позе. Я лишь наблюдаю, как два лица отрываются от Кэт и встречаются с моим, мимолётно вытираю лезвие о плечо заваливающегося и, кажется, улыбаюсь. – Вечер в хату, уёбки, – скалюсь я и со всей дури носком сапога превращаю фаберже одного из них в омлет. Держите пригласительный на фестиваль звонких колокольчиков. Джингл, мать его, бэллз! На мужика жалко смотреть: он пучит глаза и очень комично дует щёки, хватаясь за сокровенное, опускается на пол. Катерина прямо за его спиной, жмётся в угол, платье разорвано настолько, что грудь почти вывалилась, на коже видно кровь. Что эти ублюдки с ней сделали? Неужели она и так недостаточно горя вынесла? Я отсеку ваши поганые клешни и... Кулак прилетает сбоку. Слишком отвлеклась и не успела увернуться, только дёрнула головой в сторону, поднимая оружие повыше. Недостаточно. Ну и удар! Из глаз искрит, из носа течёт, зрение размыто. Больно, пиздец. Хорошо хоть саблю успела к лицу подтянуть на рефлексах. Дышать очень тяжело, этот здоровяк придавил меня к стене, и теперь, проморгавшись, отчетливо вижу лезвие в паре сантиметров от своих глаз. Сабля плашмя упёрлась в его наруч, только поэтому я всё еще жива. Сил, чтобы оттолкнуть от себя это туловище, не хватает, руки очень неприятно сжаты в локтях, нет места для манёвра, но и у него не получается достать моё лицо. Я уж подумала, что ситуация у нас патовая, когда этот ниндзя разжал кулак, выпуская кинжал, позволяя ему провалиться куда-то вниз. Металл неприятно скрежетнул, давление прокатилось по моему животу и сорвалось сбоку. Мы оба замерли, таращась друг на друга с одинаковым идиотским изумлением. Этот урод только что попытался пырнуть меня ножом в живот? Моргаем раз, другой. – Ха! Лох! Новый корсет, сучка! – выдыхаю я, резко двигая башкой. Заявляю официально: бодаться с мужиком было ещё одной моей непременно хуёвой идеей. Какого хера в фильмах это выглядит так круто, а на практике – прямая дорога к премии Дарвина? Бить кого-то лбом в лицо, оказывается, очень больно. Минус сто из десяти за аттракцион, никому не рекомендую. Голова словно делает оборот вокруг своей оси, хрустят какие-то хрящи внутри моего безрассудного черепа, накатывает тошнота. Я лишь сильно зажмуриваюсь, переживая этот отстойный момент, слушая какой-то странный хрип поблизости, а потом тишину. Во всё еще покачивающейся комнате царит неестественное спокойствие, больше нет стонов и криков, и только шумное прерывистое дыхание через рот. Второй половец лежит рядом с первым. Катерина медленно съезжает по стене, добела сжимая руками окровавленное лезвие, грудь часто вздымается и опадает. Глаза у неё огромные и совершенно ошалелые, по щекам сплошным потоком струятся крупные слёзы. Один широкий шаг – и я уже рядом, пальцы бегут по плечам и рукам, прощупывая на переломы, на кровь, на любые опасные повреждения. Ничего ужасного. По крайней мере снаружи. – Кэт, ты как? Они тебя обидели? – спрашиваю я уже шёпотом. – Не… не успели. – Прости, что так долго. Ты вся дрожишь. Женщина просто кремень! Такое облегчение, что она почти в порядке. Снимаю свой чёрный дублет, оставаясь лишь в нижней рубахе под плащом, накидываю ей на плечи. – Ты тоже. Опять всю морду расквасила, – нервно усмехается Катерина, но улыбка тотчас гаснет, и на лице отражается ужас, – Жижка! Они схватили Жижку! – Тише, тише. Ян в порядке, мы его уже увели отсюда. Потрёпан, но жить будет, – гундю я, подхватывая подругу под руки, помогая встать, – ты-то здесь как оказалась? – Да по дурости. Услышала про Яна, выскользнула предупредить вас, да напоролась на этих. Катерина пробует встать, охает – лодыжка опухла, нехорошо выглядит. Один из моих наколенников меняет назначение: теперь под тугой повязкой сталь плотно обхватывает повреждённую ногу, создавая хоть какую-то опору. – Ти, они знали, где будет Жижка! И тебя тут ждали – я слышала. Надо уходить. Руки застыли над бинтами. Это как вообще понимать? Шавкам Сигизмунда докладывают о каждом нашем шаге. Знали про планы Жижки? Или просто следили? Про что ещё они знали? – Они знают про Индро? – Не знаю. «Индро, скажи, что ты жив! Скажи, что в порядке! Слышишь меня?» Тишина. Ничего не слышу. Старая подруга паника удобно располагается внутри черепа, кладёт свои грязные лапы на кофейный столик, потягивает мартини. Чёрт! Надо осмотреть лагерь и удостовериться. Что если что-то случилось с ним? Что если… Чужое прикосновение ощущается не сразу, но рукав натягивается, кто-то дёргает за него, заставляя вспомнить, что я здесь не одна. Да, точно. Кэтрин. Сначала вывести её в безопасное место. Мы покидаем дом и ковыляем по главной дороге к выходу, почти минуем телегу, загораживающую проход, я уже вижу силуэты лошадей у старого сарая и тень, снующую вокруг них, когда в плечо сзади врезается что-то острое. Боль наступает внезапно и столь же внезапно пропадает. По спине и руке течёт кровь, пропитывая рукав, капает с пальцев. Толчком отправляю Кэт в кусты у дороги, тут же хватаясь за саблю и отступая несколько шагов назад, в сторону лагеря, подальше от неё. – Ползи дальше, там Лешек, – шепчу ей, разворачиваясь лицом к деревне, готовая обороняться. Из тёмной глубины медленно выныривает скалящееся рябое лицо. Совсем не половец, вояка в красном сюртуке, вальяжно сидит на остатках каменной изгороди, держа в руке старый арбалет. – Достал! Говорил же, что попаду! – Только слепой не попадёт в такую медленную мишень, – гнусаво отвечает худосочная жердь, выплывающая откуда-то слева. Плохо дело – ладонь становится скользкой. Так я отъеду здесь в два счёта… и домой могу не возвращаться. – Не расслабляйтесь, дурни! Работа ещё не закончена. Ещё довезти тело надо, желательно дышащее, – жирдяй рядом что-то жуёт, ковыряется в зубах, отвратительно чавкая, – но не обязательно целое. Эта троица выглядит как Пузырь, Соломинка и Лапоть. Пузырь тут явно за старшего ребёнка в семье – вещички новые, даже кираса добротная есть, а вот Соломинка донашивает остатки – штаны коротки, из-под рукавов торчат скелетные руки-палки, жупан, и тот драный. Трое, четверо. Теперь я вижу пятерых. Разномастные, с мерзко ухмыляющимися рожами, в дешёвой броне, местами и вовсе без неё. Наёмники. Не самые дорогие, полагаю. Есть ещё? Или это все? – Гио из Чёртовой дыры так и не вернулся, – голос с правой стороны, низкий, рубленый, с твёрдыми, непривычно перекатывающимися согласными, – я хочу оторвать её голову здесь. – Тогда белявый нам не заплатит. Остынь, Леван. Разберёмся тут, а потом можешь отыграться за брата на тех калеках, – крупный мужчина с пугающе спокойным голосом кивнул в сторону сарая за моей спиной. Внимательные чёрные глаза с интересом меня осматривают, задерживаясь на окровавленной рубахе и руке. Этот человек абсолютно хладнокровен, пусть и не в латах с головы до ног, но одет лучше всех в этой лего-шайке, заметно выделяется. Своей собранностью похож на Жижку немного, даже оружие в его руках – палица. Полагаю, босс этих головорезов. Вместо крови сердце плюнуло жидким азотом – они не собираются никого из нас отсюда отпускать. Думаю, они ждали Индро тоже, поэтому и не вмешивались. Если они видели нашу «операцию спасения», то прекрасно знают, что из боеспособных нас тут полтора человека. Дерьмо. Вот правильное слово для ситуации. Мы в дерьме. Что там Менхард рассказывал про бой с несколькими противниками? Хотя бы попробую задержать их тут, пока ребята сматывают удочки. Отрываю лоскут от подола своей порезанной на боку рубахи, не сводя глаз с гостей, с горем пополам обматываю плечо и до боли затягиваю конец свободной рукой, помогая зубами. Это не сильно поможет, но хотя бы замедлит кровотечение на несколько минут, ладонь будет менее влажной. Надо действовать быстро, пока рука не онемела. Или пока заботливый поляк не кинулся спасать «damsel in distress», рискуя помереть раньше времени. – Много ли нынче дают за мою голову? – говорю, выплёвывая нити ткани, попавшие в рот. – Достаточно за такую простую работёнку, – главарь чуть пожал плечом. – Честно говоря, даже не понимаю, из-за чего сыр-бор. Тут любой из нас справится и в одиночку. – Ну, может, кроме Соломы, – плюётся толстяк и тычет пальцем в скелетообразного собрата, – этого переломить нехуй делать. Сказочная троица заливается смехом, словно шутка просто уморительная. Только Леван не в настроении – он смотрит на предводителя в ожидании, а когда тот утвердительно кивает и делает знак Соломе, мужчина шагает в сторону сарая. – Только через мой труп, мальчики. – Хм. – Леван окидывает взглядом саблю, направленную ему в грудь, ухмыляется. – Мне подходит. Мы сцепились под дружное «УУУ», иронично прокатившееся по пятачку перекрестка. Хоть приказ «не убивать» и прозвучал отчётливо, кортик парень всё же достал – только и успеваю отводить лезвие в сторону, плечо взрывается новой болью при каждом движении. Стискиваю зубы, пока наконец-то не подворачивается возможность подловить противника. Клинок случайно скользит мимо, прорезая лишь плащ, и пока парень ещё не успел отдёрнуть руку, я роняю локоть на его предплечье, прижимая к себе. Обух сабли врезается в кадык, и человек, который ещё секунду назад очень хотел меня зарезать, теперь хочет только дышать, пальцами царапая схлопнувшееся горло. – С пасхой, – шепчу я, для верности пиная сапогом по паху. Сзади гогот стаи гиен. Солома тычет пальцем в коллегу, что хрипит клубком в дорожной грязи, Пузырь давится смехом, Лапоть ухмыляется щербатым ртом. Только вожак смотрит без улыбки. Правая рука трясётся, пальцы уже плохо слушаются, онемение начинает сказываться на движениях. Ну что ж, придётся справляться тут одной левой. – Я постараюсь усложнить вам задачу, – говорю, перебрасывая саблю в другую руку, правой же нащупываю метательную шпильку в рукаве. – Как предпочтёте, господа? – Предпочтём что? – переводя дыхание от смеха спрашивает стрелок. Вдох... Как на тренировках. Ударила, отскочила. Всё получится. Выдох... Поехали. – Умереть. Металлический гвоздик рассекает воздух и, судя по звуку, всё-таки попадает в Лаптя. Я же, пустив шпильку, тут же бросаюсь вбок, метя в просвет между Соломой и Пузырём, походя разрезая первого поперёк живота. Большой брат слишком шустрый для своей комплекции надувного шара – молот уже несётся навстречу, и как бы я ни старалась вывернуться в сторону, избегая удара, его боёк всё же чиркает по корсету. Этого хватает с лихвой. Ненужное ускорение закручивает меня сильнее, ноги теряют землю, и я словно бревно с горы – через плечо, спину, второе плечо – лечу в остатки каменной ограды. Кажется, я слышала крик. Не уверена. Чудовищно больно. Будто молния ударила прямо в зрачок ослепительным белым светом, прошла насквозь и выбила кусок моего черепа на затылке. В голове что-то хлопнуло, взорвалось и теперь оглушающе звенит. Грудь словно заперта металлическим ободом – ни вдохнуть, ни выдохнуть, как бы широко ни открывался рот. Горло свело спазмом, на языке медный привкус, пальцы немеют. Даже с закрытыми веками всё вокруг уходит в бешеный пляс. Колени нащупывают землю, я пытаюсь сфокусировать зрение и приподняться на четвереньки, но череп как будто весит целую тонну, тянет вниз. Локти подгибаются, и тело нелепо заваливается набок, оседая всем весом на ягодицу, натыкаясь мягоньким на что-то очень острое. Несёт потом и гнилью прямо в лицо. Даже надышаться, твари, перед смертью не дадут. Кто-то рвёт вверх за волосы, заставляя меня поднять голову, и в основание черепа словно каленые сверла ввинчивают. Руки висят плетьми – правая онемела совсем, а левая, кажется, всё ещё сжимает эфес странно полегчавшей сабли. Подгребаю ноги под себя, чтобы хоть немного опереться на колени, а не висеть на волосах. Перед глазами – круглая уродливая морда, обладатель которой сидит на корточках, а чуть в стороне стоит ещё один, нависая. Кажется, они о чём-то говорят, но я слышу только колокольный звон. Мутный силуэт сбоку резко поднимает голову и вскидывается с палицей наперевес, но тут же неестественно вздрагивает и рушится в грязь, словно подрезанный чьим-то невидимым ударом в спину. Пузырь оборачивается к товарищу, отвлекаясь на секунду. Моя рука с оружием тут же выстреливает – куда-то в сторону подмышки, почти наугад – вызывая сноп бликующих точек в глазах, и хватка на волосах чуть ослабевает. За спиной здоровяка вырастает тень, он судорожно дёргает головой под странным углом, прежде чем обмякнуть и завалиться на бок. Резко стало больно. В меня выстрелили второй раз? В то же плечо? Кто зовёт? Почти могу различить лицо, такое мутное... А сбоку кто-то ещё есть. – Ну ...ай же! ...лько не отъ...жай тут, слы...шь? ...ши, Ве… Что? Слишком звенит. Где я? – Кома.., ..вали.. ...юда! Щас ... придут! ...бирай и уёб...ай! Голос кажется знакомым. Братец? А чё так темно-то? Всё танцует. Ай, ну больно же! ... Лешек? Даже целых два Лешека! Охуенчик! Их губы двигаются, но звук как-то отстаёт. И почему моё лицо так мёрзнет? – ...а ...еня Ве...ма! ...ши! ...ошёл, ..ядь, ...его на пять минут. Дыши, Ведьма, дыши! Ну же! Звон в ушах даёт трещину, и уже получается расслышать. Кажется, Лешек и правда тут. Видно, мне ещё рано умирать. Какое облегчение. Рёбра со скрипом расцепляются, и в грудь наконец-то неспешно просачивается воздух. – Хах, плъвое дъло! Кк дфа пльца объссать, – хрипло хмыкаю, как последняя дура, едва ворочая онемевшим языком, и отключаюсь окончательно.