Not so bad KCD2 trip

Кровать неудобная, воняет спиртом, в тело врезается что-то колючее, голова болит абсолютно везде, левая рука онемела и больше не ощущается живой. Я умерла? Попробую пошевелиться. Ну и хуёвая же была идея! Теперь болит вообще всё. Нога чешется, жарко. Затекла шея. Я точно умерла и теперь жарюсь в сухом котле! Пытаюсь открыть глаза – слишком ярко. Так. Давай подумаем. Боль есть? Ещё, блядь, как есть! Значит, чувствую и точно жива. С этим разобрались. Осталось понять, в каком я состоянии и где. В хуёвом ты состоянии, чё не ясно? Мучительно даже пальцем шевелить. И тут разобрались. Бодро идём! Осталось понять, где я. Очень медленно приоткрываю веки, смотрю из-под ресниц, привыкаю к свету. Маленькие окна, грязные стены, вместо матраса, судя по всему, тюк сена. Звучит как Чёртово место. Три из трёх загадок разгаданы! Я в ударе сегодня! Теперь задачка со звездочкой. Не чувствую руку. Я её потеряла? Или это паралич? Так, пальцы на ногах двигаются, на правой руке… больно, но тоже двигаются. На левой… ничего. Медленно поднимаю правую руку – визуально в порядке. Кладу её туда, где предположительно находится левая. Под ладонью что-то горячее, шелковистое и мерно дышащее. Бинго! Кто-то отдавил мне руку, когда на ней уснул. Я глажу дышащую голову, стараясь не протягивать руку слишком далеко – дырка в плече никуда не делась. Чувствуя под пальцами ухо, немножко за него дёргаю, а потом ещё раз, пока дыхание головы не сбивается. Постепенно тяжесть на руке начинает ослабевать и кровь снова наполняет сосуды. – Проснулась? – Проснулся? На лице блондина вмятина от моих пальцев, говор ещё менее понятный, чем обычно. Лешек широко зевает и потягивается, словно ничего и не произошло, как будто мы просто случайно уснули посреди беседы. – Ты врунья первый сорт, Ведьма. – Прости, что напугала. – Будешь вечность грехи замаливать. – Мы придумаем что-нибудь, – ухмыляюсь я. – Лешек, как Жижка с Катериной? – Да что с ними станется? Уже успели всех достать. – Ты тут прячешься от них, что ли? Хихикает коротко. Но улыбка быстро гаснет, лицо становится серьёзным. – Лешек, насколько всё плохо? – Пара рёбер треснули, лодыжка растянута, дырка в плече, дырка в голове, лишняя дырка, тут немного удивительно, в заднице. Не считая порезов, ушибов и царапин. – Ощущается хуже, – смеюсь я. – Нужно было пойти с тобой. – Не нужно. Кажется, он обиделся. Извинись сейчас же! – Прости. Я не то хотела сказать. Я просто за тебя беспокоюсь. Это что, преступление – оберегать любимых? – Ведьма… – Что? – Я тебя не люблю. – Это ничего не меняет. В дверь никто не стучал, она просто тихонько приоткрылась и внутрь ввалился Шмуэль. – Комар, я пришёл подменить… – Уже не надо. Сэм смотрит на Комара, потом на меня, распахивая дверь, кричит на улицу: «Жижка!» – Что ж ты так орёшь? Он же подумает, что я окочурилась, притащится со священником сразу, отпевать начнут. Вскоре в проёме показывается Жижка и… Богута. Мы с Лешеком взрываемся от хохота, я тут же закашливаюсь, грудь горит, слёзы текут из глаз. – Всё, Ведьма! Никаких тебе смешных шуток! Так доктор прописал, – говорит блондин, встаёт с пола и, разминая затёкшие конечности, отходит к окну, освобождая место посетителям. Мы болтаем ни о чём и обо всём, пока Богута инспектирует моё состояние. Я одерживаю словесную победу в споре, и мне даже позволяют сесть в постели. Писать хочу. Только вот мне, наверное, не позволят сегодня вставать. Стыдобища… Поскорей бы все уже свалили из моей палаты! Когда медицинский осмотр заканчивается, Жижка выпроваживает всех за дверь. Всех, кроме Комара – тот встал дубом и прикинулся неслышащей ветошью. – Ян, ты как? Сильно тебя? – Не, похуже бывало. До свадьбы заживёт. Ты мне лучше скажи, что это такое. Протягивает кинжал – узкий, прямой, обоюдоострый. Рукоять без гарды, обмотана потёртой кожей, а поверх неё по металлическим кольцам аккуратно выбиты знаки: ромбы, треугольники и солнце с загнутыми по кругу лучами. Это не просто клинок, а чья-то личная вещь. – Красивый. Но я не понимаю. Жижка ныряет за пазуху, а когда возвращает руку, у меня в глазах двоится. – Что это? – Этот ты принесла на себе, запутался в плаще. А этот мы отобрали у мутного типа, который тут сновал. Одинаковые. – Точно! Я ж его помню, это кинжал Левана. У меня от него теперь лишняя дырка в заднице. А твой, должно быть, принадлежал Гио. – Тц, Ведьма, меня пять минут не было, а ты успела с ними перезнакомиться и по пивку давануть? – качает головой Лешек. – Комар, испортил нам девчонку – она теперь тоже не особенно выбирает, с кем связывается, – ухмыляется Атаман. – Я-то причём? Вы её уже такой сумасшедшей подобрали, нечего на меня всё валить! – Эй! Я всё ещё тут, господа, и великолепно вас слышу. – Кхм, кхм, – давит улыбку Жижка, возвращаясь в рабочий лад. – Итак. То есть ты, Ведьма, хочешь сказать, что тип, которого мы тут словили, был из сигизмундовских половцев? – Не совсем. Думаю, он пришлый с Кавказа и вынюхивал тут по приказу Эрика. Ну, вместе с теми головорезами, которые меня чуть... – натыкаюсь на лицо поляка и осекаюсь. – Ой! Взгляд Лешека мрачнеет от непрошенных воспоминаний, кулаки сложенных на груди рук сжимаются добела, желваки проглядывают отчётливее. Он был там, когда я безвольно сидела на земле под нависающими противниками. Мне просто повезло выжить. А как, кстати? – А как, собственно говоря, я тут оказалась? – Комар принёс. – А Комар где меня такую красивую и… живую… взял? – Индро, – сквозь зубы процедил блондин. Кажется, братец и правда был там. Но что-то не вяжется. – А его ты с собой не принёс? – Не переживай, – тут же успокаивает меня Ян, – я уже отправил Козлика с Микешем провери– – На кой его носить? – перебивает Комар. – Он сам ушёл. Чё вы так пялитесь? Мы с Жижкой уставились на блондина, как на Иисуса во плоти. – Не понял. Как так, ушёл? – Курва, ну не знаю, ногами своими так хуяк-хуяк и ушёл! – злится Комар. – А как ещё можно уйти? – Лешек, милый, а как Индро выглядел, когда ты его видел? – Как урод, блядь. Сестра сейчас богу душу отдаст, а он брык! и исчез в темноте. Вот сука! – То есть он не был ранен? – мы с Атаманом выкрикнули одновременно, подскакивая на местах, и я тут же скрючилась от резкой боли. – Да не скачи ты так! Совсем дурная? – Лешек кинулся через комнату, замирая в шаге от меня с протянутыми руками, боясь прикоснуться. – Цвёл и пах твой Индро! Мы с Жижкой вперились друг в друга, рты раскрылись в удивлении. Вот это новость с пометкой «Молния»! То есть мои раны ему не передались? Почему? Может я сделала что-то? Потому что закрылась? Потушила эмоции? А чё, так можно было, что ли? Хоть бы инструкцию прилагали, проблем бы вообще не было! – День, сука, тупых вопросов. Да я ебу, как он там ходил, куда, зачем? Пасу его что ли? – всё не унимался поляк. – Ян, ты что-нибудь понимаешь? – Да. Мне надо выпить, – всё с тем же стеклянным взглядом пробурчал Жижка, поднял упавший стул и вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. – Чё это он? Вы вообще странные какие-то сегодня. Орёте, вопросы идиотские задаёте. Кажется, пришло время посвятить Лешека в причину нашего охуевания. Интересно даже, что из этого получится. Ох, милый, нам с тобой предстоит долгий и интересный разговор. *** «Чуешь? Прям всё чуешь? Он сейчас нас слышит? А когда там в кузне, он тоже чуял?» И другие тупорылые вопросы моего поляка. Он удивился меньше, чем я ожидала. Смелость это, широта взглядов на мир или скудоумие, понять было совершенно невозможно. В связи с покалеченностью нашего скромного отряда, мы были только рады тому, что от Индро всё ещё не поступает информация о Персте Божьем. Ароматы календулы и спиртовых настоек пропитали меня целиком и, казалось, слоями оседали на коже. Я теперь воняла, как масляная горелка. Тело требовало бани, мыла, зарядки и съебаться подальше от этого чёртова места! Душило всё: запахи, теснота, слишком сильная и запретительная забота, разговоры ни о чём. Меня не отпускали на свободный выгул заботливые родственнички, так что много времени пришлось проводить в корчме внизу, болтая с главными ленивцами нашей шайки. Если панич ещё иногда выезжал на охоту, то Брабант только и делал что пил, смотрел на всех вокруг и бесконечно пиздел о своих приключениях и победах. Мне и не требовалось говорить Жижке, чтобы не доверял французу, доверие Атамана и так не просто было заслужить. А вот с Птачеком разговор был другой. Мы делили одну комнату, раз кровать Индро пока была свободна, что сильно пришлось не по душе пану. Хоть он на людях и вёл себя подобающе, даже диалог поддерживал, но наедине был невыносим. Однажды Ян зашёл в комнату, когда я затягивала повязки на груди. Не потрудился постучать в дверь, покашлять за моей спиной, извиниться, или хотя бы смутиться при виде сцены. Почему тогда должна смущаться я? – Ты пялишься, верно? – Пан никогда не пялится! – Я не твои владения, Ян, – заправила конец бинтов и развернулась лицом к нему, – меня не нужно обозревать с высоты своей башни! – Вот же скверная баба, – пробурчал парень себе под нос, но достаточно громко, чтобы я чётко услышала. – Ты хочешь что-то обсудить или поглазеть пришёл? – Мне не нравится, что ты набиваешься в друзья и пытаешься занять место Индро. – Ян, дорогой, я не собираюсь занимать его место. У нас другие взаимоотношения. – Ты что-то вроде местной лагерной девки? Вот же говнюк! – Для человека, которому на меня наплевать, пан слишком сильно интересуется моими блядками. – Не твоего узкого умишка дела, чем пану интересоваться! Мы нахохлились и уставились друг на друга как коты перед дракой. Этот пингвин надутый всегда дружбу с мордобоя начинает? Аж волосы на голове дыбом встали. Так бы ему и... Ничего б не сделала. Вот как на него злиться, когда я то и дело отмечаю, какой он статный, источает благородство, насколько привлекательно любое его движение. Хочется одновременно защитить, обнять, надышаться им досыта... и насыпать семян шиповника в исподнее, чтоб почесался денёк-другой. Братец удружил, конечно – поделился не только болью с воспоминаниями, но и чувствами к этому аристократу буйному. Если эта штука работает в обе стороны, и Индро начнёт заглядываться на моего поляка, будет большая беда. Невольно всхрюкнула от смеха, представив себе эту картину, и тут же попыталась стереть улыбку. Лицо пана, застывшее в гримасе холёной злости, на миг стало комично-пустым: он смотрел на моё внезапное веселье с холодным и брезгливым прищуром, пытаясь понять, это я так издеваюсь над ним, или мой разум окончательно дал течь. Лучше уйти, пока не натворила тут дел и не сказала то, о чём потом пожалею. Подхватила рубашку, направилась к выходу и уже в дверях, не оборачиваясь, бросила: – Из нас двоих, ваше благородие, я не самая недалёкая. Продрал бы очи, Янек, – понял бы, что я тебе не враг, мать твою. Я решила провести дни заточения с пользой и не отлипала от Брабанта. Пыталась хоть невзначай узнать, не он ли сливает информацию про стаю, а если он – то как. Ваклен был насторожен, но и к нему нашёлся ключик: почесать эго, слушать байки с открытым ртом, восхищаться. Сначала я честно выполняла эту программу – кивала, улыбалась, задавала правильные вопросы, но совсем скоро это стало невыносимо. Слушать хвалебные оды человеку, которого хотелось придушить здесь и сейчас – отдельный вид пытки. Голова звенела от последствий сотрясения, а карманы – от початых склянок обезболивающего, каждый вечер я валилась с ног, но Брабант этого не замечал. Он вообще мало что замечал, кроме себя. Чтобы не сдохнуть от слащавых баек и хоть чем-то их разбавить, я просила его научить меня фехтовальным приёмам, известным лишь ему одному. Но чаще прибегала к запрещённой тактике. – Ваклен, научи меня каким-нибудь красивым романтическим фразам на твоём языке. – Зачем мадам хочет знать? – Как зачем? Дамочек завлекать, конечно! То как он, панич и Богута давятся от удивления, бесценно. – Pardon, mon ami? – прокашлявшись подал голос Ваклен. – Ну, что неясного? Цыпочек, говорю, цеплять буду в купальне! Нужно что-то загадочное и красивое. Вот как сказать: «Вы красивее самой луны»? Да, да, разговоры о похождениях на дам в обществе этих мужчин более благодарные и популярные. Француз охреневает, но каждый раз слушает с интересом. Пару раз для пущего эффекта я даже подкатывала к одной девчушке из бань – она увлечённо подыгрывает, мило стесняется, позволяет трогать её волосы. Нас обеих веселит то, как пан Птачек смущается от этой картины, переливается всеми оттенками красного, и не знает, куда себя деть, а Богута рьяно крестится, путая руки, закашливаясь вином, но взгляд никогда не отводит. Кто от всего этого особенно несчастен, так это Комар. Ну сам подумай, как это выглядит: дама, что буквально на днях о своей любви пела, после сотрясения поехала головушкой и начала ластиться к Брабанту. Теперь этот француз – первое, что она видит утром, последнее, что видит перед сном, и то единственное, что перед глазами каждую секунду между. Сначала я только чувствовала его взгляд затылком, но поймать не удавалось: только скосишь глаз, Комар тут же смотрит в другую сторону или вовсе выходит из корчмы. Постепенно за столом становилось тише – Кубенка пару раз отхватил ни за что и притих, Янош многозначительно молчал. Думаю, Лешек вообще не понимает, что происходит, а я не решаюсь объяснить, ведь обратно шевалье по кусочкам уже будет не склеить. В один из таких вечеров, когда силы иссякли и больше не получалось держать маску перед усатым жабом, я вышла из корчмы и направилась к заводи. Просто сидела под дубом и напевала себе под нос, когда услышала неспешные шаги. Подвинулась, освобождая место, и он опустился рядом. Дышал неровно, челюсти сжаты – будто что-то накопилось и просилось теперь наружу. Опустила голову на его плечо, не открывая глаз, нащупала ладонь рядом и переплела наши пальцы. Мы выдохнули. Эти несколько дней я словно ехала в плацкартном вагоне, полном бухающих вахтовиков, заняв верхнюю боковую у туалета. Но стоило ему просто сесть рядом – стало уютно как дома. – Лешек. Как поправлюсь, поедешь со мной на пикник? – Чего? – Неподалёку есть одно приятное место – полянка, а вокруг непроглядный лес. Возьмём одеяло, шкуру какую-нибудь, снеди, и поедем туда вдвоём, а? – А тут чем плохо? – Тут слишком слышно. *** После тренировки на ристалище с Брабантом я напускно весело обсуждала с ним моду его родины, еду, боевые заслуги, что угодно, лишь бы не выпускать из виду, как услышала оклик Комара. – Ведьма! В седло! Для нас есть дело! Немного опешила от такого поворота. Какое ещё дело? Ничего не знаю про это. Но уж больно у него вид серьёзный, так что вопросов не задаю. – Прошу прощения, учитель. Дела. Хочу услышать продолжение вашей истории за кружкой горячительного, как вернусь. Брабант расцвёл и раскланялся с таким достоинством, будто мы прощались на королевском приёме. – Буду ждать с нетерпением, ma chère. – Храни вас Бог, – сказала я с улыбкой, разворачиваясь, продолжая уже тише, – в прохладном тёмном месте. Лошади уже готовы к отбытию, на крупе и в седельных сумках что-то лежит. Будет так приятно отсюда убраться хоть ненадолго, так что забираюсь в седло и выезжаю вслед за Лешеком. – В какую сторону твоя поляна? – На северо-западе отсюда, я покажу. *** Лешек Что-то я нихуя не вдупляю. Вчера выкатилась из корчмы и забилась под дерево, сидела там как грустная бледная поганка, а сегодня, вы только гляньте, размахивает мечом и как ни в чём не бывало лыбится до ушей этому жмыху картавому. Может, мне померещилось вчера, и не была она до смерти усталой и вялой. Может, действительно внезапно тащиться начала по этому суходрищу? Так, а меня зачем тогда звала на этот её… пик-хуик, как его там? О любви своей пела, но что-то за мной она не ходит хвостом с утра до ночи. Я ж её не первую. Мне каждая вторая такую романтическую бурду выдаёт после сеновала, но только сейчас почему-то стало не похуй. Всё это – нездоровая хуйня. Что мне не поебать, что я таскаюсь за ней как щенок побитый, что нарываюсь на пиздюли от мужиков. Последнее даже нездоровее предыдущих будет. Сука, вся рожа болит. Кубенка, может, и выглядит как дохля ебаная, а кулак что наковальня, до сих пор в черепушке звенит. Повезло ещё что Янош не присоединился к мордобою, тогда б вообще спины не разогнул сегодня. Зря я на них погнал, конечно, сам виноват. День как назло такой приятный стоит: солнце светит вовсю, но не печёт, ветерок освежает, ни облачка на небе. Самое то для прогулок. Поздно сдавать уже назад: раз задумал, надо ехать. Оторвался от седельных ремней, которыми крепил шкуру, и посмотрел на ристалище, где собрались трое. Брабант что-то вещал, активно жестикулируя, Птачек лыбился и неизменно вставлял свое «фи». Все трое смеялись во весь рот, но только Ведьма выглядела как еле живая – бледная, нет лёгкости в движениях, то и дело мнёт виски руками. Видно голова ещё болит. Нет, точно надо увезти её отсюда хоть ненадолго. Чтобы отдохнула, проветрилась. Вытащить из этой дыры и разговорить – может хоть что-нибудь расскажет про этого усача в перьях. – Ведьма! В седло! Для нас есть дело! Уставилась своими глазищами огромными. Только ничего у меня не спрашивай, бога ради, просто прыгай и поехали. – Прошу прощения, учитель. Дела… «Учитель»… фу, блядь. Я закатил глаза настолько глубоко, что аж башка заныла. Чему этот хер вообще научить может? Пузырь дутый. – В какую сторону твоя поляна? – Я покажу. Стоило нам отъехать от корчмы, как Ведьма расслабилась: плечи опустились, челюсти разжались, она позволила себе быть просто собой – немного угрюмой, усталой, но, кажется, довольной. Мне и самому легче дышать стало. С ней рядом всегда так – тепло, уютно, спокойно будто. Захотелось просто поболтать. Ни о чём особенном. Я скучал по нашим разговорам. Чёрт, словно не несколько дней прошло, а месяцы её не видел. Я что, только что похвалил боевые навыки Птачека? Да, похер, лишь бы она улыбалась, как сейчас. Повязанные ленты на ветках привели нас в сердцевину рощи. В сегодняшний безоблачный день тут было реально красиво: полуденные лучи пробивались через кроны деревьев, освещая мягкую траву, негромко журчал ручей и стрекотали насекомые, на стволе поваленного дерева колосился самый зелёный на свете мох. – Есть хочешь? – бросил я через плечо, привязывая кобылу. – Прихватил кое-чего. И шкуру. – Слона бы съела, но сначала приведу себя в порядок немного, – сказала и скрылась где-то в кустах. Я кинул шкуру на землю возле бревна, достал и разложил ту нехитрую еду, что набрал с собой. Живот предательски заурчал. Ну, ещё бы, с самого утра не жрамши. А симпатия-то моя, куда подевалась? В эту сторону, вроде, пошла. Как она вообще тут продралась? Какие-то злобные кущи, мать его. Ебучие кусты шуршат как мешок с горохом. Отличная работа, Комар, просто великолепная, блядь! Как свинья в посудной лавке. Вот поэтому тебе шпионских миссий и не достаётся. Вся животина в округе уже от топота разбежалась. Надеюсь, хоть русалку свою спугнуть не успел. Не, вон она. Сидит и плещется опять. Уж подглядывать за ней как на службу хожу. С балкона хотя бы ветки в морду не лезли. Девчонка загребала воду руками и поливала торс сверху. Повязки намокли, капли катились по плечам и спине – всей исполосованной, в подживающих царапинах и синяках. Всё ещё помню тёплую кровь на руках, когда нёс её. А что если б не успел, и она умерла там? Нахер, нахер. Не хочу даже думать. Почему-то от этого словно больно. Тряхнул головой. Спятил совсем. Смотрю на неё, такую измордованную, бесконечно усталую и пахнущую как старая сандаль, а всё равно думаю – ничего более захватывающего дух в своей жизни не видел. Словно вместо премудрой да прекрасной из сказок мне на макушку эта пришелица свалилась – придурочная да опасная, но оттого не менее сногсшибательная. Ноги сами понесли через колючие заросли. – Ты что, кикимора болотная, что в каждой луже барахтаешься? – Милый, я битый час по ристалищу скакала. От меня дух такой, что птицы на лету дохнут. Я подошёл ближе, сунул руку в воду и тут же скривился. – Брр… Пиздец ледяная! Жопу отморозишь. – На счастье есть горячий парень, который мою замёрзшую жопу согреть может. – Я знаком с этим пылким несчастным? – осведомился с самым серьёзным видом, мне нравится ей подыгрывать. – Мы недавно встретились. Я сама его толком не знаю, но, кажется, без ума от него. Вода ручейками стекала от шеи ниже, по спине, плечам. Когда Ведьма поднимала вверх руки, поливая себя, влага собиралась в ключичной ямке мерцающей лужицей и тут же разбегалась тонкими струйками. Словно пригвождённый я следил за этим нехитрым процессом, не в силах оторвать взгляд. Захотелось прикоснуться к этим косточкам губами, попробовать на вкус, пробежаться кончиками пальцев, вновь ощущая, как следом рассыпается рой мурашек. Это сводит меня с ума, и рот, как обычно, живёт своей жизнью – слова выпархивают быстрее, чем я успеваю даже задуматься над ними. – Сдал бы тебя инквизиции за одни эти ключицы. Всё нутро из-за них переворачивается. Эта женщина… как она умудряется от холодной воды не краснеть, а от непрошеного комплимента тонуть в волне румянца, что медленно ползёт по плечам, на шею, касается лица? Глаза у неё сейчас светлые из-за солнца, с прожилками золота. Такая дивно красивая, смотрит на меня, запрокинув голову. Вид отсюда отличный мог бы быть. Никогда не понимал, нахрена эти повязки. У неё ведь охуенная грудь! Идеально ложится в мою руку, а когда дотрагиваюсь до сосков, она в спине дугой выгибается. – Сиськи тоже ничего, кстати, – прохрипел я. Ведьма захихикала, и я не устоял, наклонился и поцеловал её прямо в смех, неудобно и немного криво, как и положено поцелую вверх ногами. Губы мягкие и такие отзывчивые чуть раскрылись, язык тронул мои, а потом она потянула за нижнюю губу, засасывая в свой тёплый рот. Куррррва, я ж не собирался. Нахера я вообще сюда поплёлся? Потому что она хотела проветриться. А я хотел побыть с ней. Просто побыть, блядь, а мой стояк уже никаким камзолом прикрыть не удастся. Держи себя в руках, сука! Как девственник пятнадцатилетний – только поцеловала, а уже готов в штаны спустить. Подумать о чём-нибудь мерзком… о падали, например. Разлагающееся, гниющее, вонючее мясо… мясо… мясо… – Пойдём поедим, – еле слышно просипел я, с усилием отрываясь, – Я сейчас сдохну от голода. Не дожидаясь ответа, разогнулся так резко, что голова закружилась, и ноги уже сделали шаг в сторону поляны, кажется. Я что, сбегаю от полуголой женщины? Подумать только. Зашуршала ткань, и следом тонкие пальцы схватили мою руку, дёрнули назад резко с удивительной мощью, заставляя развернуться на пятках. – Я тоже, - прошептала и тут же накрыла мои губы своими. Как в такой крошке уживается столько силы? Я ответил сразу, без раздумий, как голодный пёс на косточку кинулся. Раньше думал, что лизаться – дело пустое, мокрая возня для влюблённых дурачков, и всегда старался занять свой и женский рот чем-нибудь поинтереснее. Но тут… Дьявол, она словно душу из меня выпивает прямо через глотку. Губы у неё слаще первого мёда, и я готов захлебнуться к чертям собачьим. Ладони сами вгрызлись в её бедра, сминая тряпьё, привычно потащили на себя, чтоб ни волоса между нами не пролезло. Пальцы залезли под пояс, кожа под ними горячая, как печной кирпич. Ещё немного и я просто потеряю остатки ума. Я ж не железный, ей богу. Ведьма всхлипнула, рвано так, немного дёрнув плечами, но не отпрянула, а меня этот звук будто холодной водой окатил. Какого хера, Комар? Очнись! На девчонке живого места нет, а ты на неё прёшь, как боров на помои. О чём я вообще думаю? Ясно о чём, башка совсем дурная стала. Надо остановиться. Побудь хоть раз в жизни грёбаным рыцарем, образина ты эдакая! Пальцы неохотно поползли вверх по рёбрам, едва задевая повязки. Пришлось буквально отдирать себя от неё. Я обхватил её лицо ладонями, чувствуя, как, сука, дрожат руки, и мягко, но непреклонно отстранил. Ткнулся своим лбом в её, пытаясь продышаться. – Ты... Вот же… – я тут, понимаешь, из кожи вон лезу, чтоб её не доломать, а она только мешает со своими… – Ты там с хлыщом картавым французские поцелуи тренировала что ли? Ну вот какого хера я несу? Совсем поплыл от ревности, а теперь ещё и от поцелуев. Верхняя голова сдаёт позиции. Не хочу знать ответ. Не хочу, чтоб потом перед глазами стоял этот утырок, сующий свой язык ей в рот. Она что, смеётся? Вцепилась в ворот так, что рубаха по швам трещит, того и гляди лопнет. Хохочет, а сама едва дышит. – Кое-что про язык там всё-таки было, – на носочки поднялась, ладонью затылок мой обхватила, чтоб не вздумал сбежать. – «J'aime la musique de ta voix. On chantera ensemble ce soir?» – Это ещё что значит? – Что мне нравится, как ты звучишь. Аж в груди всё ёкнуло, будто сердце провалилось куда-то в сапоги. В ушах зазвенело, до одури захотелось пить… а потом петь, горлопанить на весь лес и вообще творить всякую лихую дичь. Абсолютно насрать, чем она там с усатым занималась – думала чертовка явно обо мне. Внутри сразу всё отпустило, тяжесть эта душная свалилась, и я, как последний осёл, закинул голову и заржал от облегчения. А эта зараза лишь прижимает теснее, бесстыже втирается бёдрами в мой стояк и впивается ногтями в плечи, засасывая шею под кадыком до темноты в глазах. – Ебитвоюдушумать... Ты меня точно доконаешь, – я провел трясущейся пятернёй от лба к макушке, убирая волосы, пытаясь успокоиться. – Бинты же ефсеё... Схватила за челюсть, проникнув большим пальцем в рот, и потянула вниз, обрывая на полуфразе и вынуждая посмотреть на себя. – Лешек. Сдохнуть можно, как она произносит моё имя. Каждый раз словно богу молится, а у меня от этого потроха в гудящий ком сворачиваются. Чёрт, глаза у неё сейчас – два бездонных омута, чернота сожрала всё, только по краям зелень едва теплится. Влажный палец пробежал по моей губе, вторя языку на её собственной. Она так близко, что дышать невмоготу. Я сглотнул. Если скажет ещё хоть слово… – Скажу, если будет больно. Не сдерживайся. Мы сорвались одновременно. Целовались жадно, касаясь друг друга лишь губами и горячим дыханием – руки были заняты, путались в собственных завязках, торопливо скидывая тряпки. Когда преграды исчезли, мы столкнулись телами, словно с разбега врезались. Тут же подхватил её, впиваясь пальцами в ягодицы, а она запрыгнула сверху, намертво стиснув мои бока ногами. Господи, как я с этого дурею! Туман заволок голову окончательно. Я впечатал её в дерево и наконец сделал то, от чего по ночам не раз яйца сводило – рванул одну ногу вверх и закинул себе на шею, чувствуя как под ладонью натягиваются жилы. Вздрогнув, Ведьма прошипела сквозь зубы прямо в мой рот. Я замер, боясь шелохнуться, но её ручка вдруг проскользнула между нами, до боли сжала меня и уверенно направила внутрь. Опускалась медленно и осторожно, грудь поднялась рвано, неровно, и она откинулась дальше, опираясь на ствол, позволяя проникнуть до упора. Её стон такой звонкий, вибрирующий даже в глубине, – и вот мы уже не соображаем, высекая каждым толчком искры из глаз, вышибая остатки воздуха. Мы ебались так, будто завтра нас обоих вздёрнут, и другого шанса не будет. – Лешек… сильно… – я зажмурился, чувствуя, как трясутся ноги от каждого её звука, – люблю тебя… ммм… по-настоящему. Слышал это сотню раз, детка, но сейчас впервые пробирает до дрожи. Не отвечаю, только пальцами сильнее вгрызаюсь в мягкие бёдра, фиксируя, вжимая в дерево, не давая ни капли свободы. – Ах… не попрошу… ничего, – выдохнула между стонами, а я уже готов дать ей всё, что захочет, буквально целую её ноги, по крайней мере ту, что у меня на плече. – Буду рядом… сколько смогу. Это звучит как... обещание? Или как прощание? Что-то неприятно царапнуло внутри, но я привычно отмахнулся от гадкого ощущения. Мир поплыл, превращаясь в месиво из пятен света, запаха хвои и тяжелого дыхания. – Каждый раз буду… как в последний… Фраза захлебнулась стоном, когда я толкнул снова, до предела. Притянул за шею, сминая губы – почти жестоко, чтобы заткнуть, чтобы не слышать пугающих слов. Темп стал невыносимым, она уже не дышала – горела и распадалась на куски в моих руках. Я припал к шее, пробуя на вкус её бешеный пульс – такой же как мой – и выдохнул уже заученное и годами отточенное: – Не люблю. Разряд ударил под рёбра. Ведьма выгнулась дугой, судорога прошила её от макушки до пят, нутро ритмично сжалось вокруг меня, выжимая до донышка. Она запрокинула голову в немом, надсадном крике, ловя ртом воздух. Меня накрыло следом – я еле успел выскочить, изливаясь на землю, а в ушах всё ещё звучал её сорванный, честный хрип. Твою ж мать! С этой женщиной я забываю об осторожности. «Последний раз»? Хрен тебе! Не хочу. Не отпущу. Моя. Моя, и хуй вам всем – и французишке, и паничу, и чёрту лысому! Только я буду слышать её такой. Люб… Не, нихера. Не люблю. Мы просто трахаемся. Просто... невъебенно трахаемся. Я аккуратно опустил девушку, позволяя встать. Ноги всё ещё тряслись, дыхание никак не давалось, а в голове – блаженная тишина. У меня на лбу наверняка отпечатался рисунок коры, когда грудь наконец начала подниматься нормально и я смог открыть глаза. Ведьма своими острыми пальчиками щекотно водила по моей груди и животу, заставляя каждую мышцу внутри вибрировать, потом подалась вперёд и коснулась губами. Клянусь, прям сейчас бы кончил снова. Пиздец, как пацан желторотый, ей богу. Что это? Проклятье, опять вся спина багровая. Детка, ну как так-то, а? – Болит? – Совсем немножко, – выдохнула Ведьма хрипло мне в грудь. Не скажет ведь, даже если помирать будет. – Дай взгляну. Тихонько развернул её лицом к дереву, отодвинул длинные волосы и присвистнул – вся видимая кожа покрыта свежими полосами. – Бляха… Прости, маленькая. Синяки будут. Костяшками прошёлся вниз по позвоночнику, еле касаясь, но даже от этого по её спине пробежала крупная дрожь. – Таких синяков хоть сотню… – прошептала она. Чокнутая, жадная до боли. Совсем ку-ку. И я вместе с ней, раз у меня от её слов узел внутри сжимается. – Мы отвлеклись, – выдохнула, запрокидывая голову, – ты же умирал с голоду. Вот же маленькая стерва. Моя стерва. Хочу её себе даже такой – извращенкой, с переломанными рёбрами и в синяках. Хочу целиком. Медленно намотал тёмные пряди на кулак, слегка потянув назад. Каждое её сорванное дыхание отзывалось в моём теле. Я жадно собирал языком солёную влагу с её виска, щеки, спустился ниже, на шею, к ключице, где зубы несильно сомкнулись. Святые яйца, я снова колом, и она уже мокрая. Пальцы второй руки, испачканные в её соках, вернулись к ней сзади – сначала осторожно, распределяя влагу по кольцу тугих мышц, а потом толкнулись внутрь. Да будь я проклят... Десятки раз представлял это. Но все фантазии рядом не стояли с тем, как она поёт сейчас, как выгибается глубоко, до трепета, подставляясь под каждое моё движение. – Думаю, я потерплю ещё немного, – услышал я свой скрипучий голос. Через несколько часов мы вернулись в корчму – немного помятые, но сытые и довольные. Между первым и вторым мы валялись на шкуре бок о бок, ели, и просто трещали обо всём сразу. Ведьмочка рассказывала всякую ерунду про своё время: что, щёлкнув по стене, можно осветить комнату маленьким солнцем без свечей, что почти каждый человек на планете умеет читать с малых лет, что можно без проблем достать лёд даже в середине июля, что можно проехать всю Богемию от Хеба до границ Силезии за несколько часов, что меньше чем через сотню лет люди откроют новую землю за океаном. Я не верил ни единому слову, скалился и отпускал едкие комментарии, но на самом деле мне было плевать, правду она говорит или несёт чистейший бред, лишь бы вот так лежать на её коленях, подставив лицо тёплому солнцу, чувствовать копошение пальцев в волосах, лишь бы она продолжала без умолку звенеть у меня над ухом. Этим вечером корчма снова ожила – Сухой Чёрт умудрился с мужиками где-то надыбать бочонок вина с седлецким клеймом. Слава богам, у этого сукина сына нет ничего святого, поэтому у нас теперь есть вдоволь отличного монастырского. Вот уж точно, святоши помоев не пьют. За сдвинутыми столами сгрудилась вся стая – пели, болтали и ржали как кони, словно свадьбу чью праздновали. Ведьма сидела напротив и о чём-то очень отчаянно спорила с евреем и Брабантом. Блядь, так и не спросил у неё, чего она от него хочет. Снова загляделся, а поймав её взгляд, отметил, как там плещется какой-то озорной огонёк. Девчонка уже явно навеселе. Пока всё не выжрали, спать не пошли. Ну что за ебучий случай? Сна ни в одном глазу. Кубенка ещё, сука, храпит как старый медведь. С Ведьмой даже на той милипиздрической кровати в кузне было куда приятнее дрыхнуть. И что это на неё нашло сегодня? Может собралась куда? Помню, рассказывала про мать и сестёр. Скучает, небось. Но очень, блядь надеюсь, что она не домой на Русь намылилась. Там сейчас такое творится... Дура будет, если сунется. Хотя эта сунется, без сомнений. А может не домой? Может что-то удумала. Она всегда замыслит, и не говорит, пока уже не наворотит дел. Надо было спросить её. Сейчас бы не гадал, пялясь в чёрный потолок, слушая храп Кубенки и... что это? Шорох? В глубине комнаты показалась лохматая макушка, а следом – и сама Ведьма, скукожившаяся вдвое и переставляющая ноги с величайшей осторожностью хмельного человека, который очень старается не шуметь. Споткнулась о чьи-то сапоги, устояла и еле слышно захихикала, прикрывая рот рукой. Что эта пьянчужка тут забыла? Я приподнялся на локтях, следя, как она с грацией раненой гусыни подплывает ближе. Даже в темноте видать, что глаза шально блестят – довольные, как у кошки, что спёрла кусок сала со стола. Плечи трясутся от смеха, пасы руками делает. Ну ясно, чё неясного. Определенно, хочет, чтоб за ней пошёл. Подхватил рубаху и пояс с оружием и шмыгнул вслед, на улицу. Вот и куда нелёгкая несёт, спрашивается. Вцепилась в руку, вся всклокоченная, бежит и хохочет в ночи как полоумная. Точно ведьма! Если бы не её горячая ладонь и прохладный ветер, решил бы, что сплю. Смех такой заразный у неё. Курва, бурчу недовольно, а губы сами до ушей расплываются. Жопой чую, крошка задумала что-то грандиозное, что приведёт к большим неприятностям. Земля на поле мягкая, ноги проваливаются, сапоги чавкают в грязи. Она то и дело спотыкается, я успеваю подхватить за талию у самой земли, притягивая к себе. – Ну, и куда ты прёшь, оглашенная? Мы из страны когти рвём или что? – Ох, Лешек! Это такой разъёб! Я такое придумала! Просто отрыв башки! Я уже говорил, как обожаю её эти ругачки нелепые? Безумно! А эта аж подпрыгивает на месте, полезла в свою котомку гремящую. Блядь. У нас точно будут проблемы. – Это ещё что за дрянь? – кинул я, рассматривая какую-то деревянную трубку, что сунула мне в руку. Выглядит как полая ветка бузины с хвостиком, а внутри что-то шуршит и перекатывается. – Давай же, милый, помоги мне. Втыкай тубусы в землю вот так, примерно на таком расстоянии. А я что? Всё, что угодно! Ну можно разве отказать, когда она тут чуть ли не взрывается от счастья? Я и сам какого-то хера доволен до крайности, хоть вида и не подаю, брюзжу под нос и всячески возмущаюсь. Когда с втыканием в землю было покончено, Ведьма присоединила запальный шнур к каждой деревяшке, открутила кусок подлиннее, отступая в сторону леса. Подожгла хвостик, кидая его в землю, тут же схватила меня за руку и потащила к деревьям, там замерла, считая вслух. – Мы ждём чего-то? – Двадцать два… Щас, щас, милый, почти. Двадцать… Вытащила посреди ночи, припёрла на это поле посреди нихера, заставила тыкать какую-то хуетень в грязь – и вот я стою и пялюсь в небо как дебилушка деревенский. Что эта прибухнутая чудачка заду...? Я невольно вздрогнул, когда что-то негромко хлопнуло сначала, потом протяжно засвистело, а следом с громким выстрелом небо полыхнуло – высоко над полем разлетелся сноп золотых шипящих искр. Потом второй, третий – один за другим, перебивая друг друга, рассыпаясь в темноте красным, белым, зелёным, золотым. Грохот катился по полю, отражаясь от леса, а я стоял и смотрел, открыв рот. Чтоб меня! Небо словно цветёт. Воняет зверски, конечно, но как же... дивно. Это её личная магия – превращать даже пугающие вещи в нечто прекрасное. Саблями махала – танец. Кучка пороха внутри ветки – огненные самоцветы. Удивительная. Ведьма рядом прыгала на месте, вцепившись в мой рукав обеими руками, и визжала что-то восторженное – не слова, просто звук, чистый и счастливый. Последний запал выстрелил выше всех, рассыпавшись белым снегом над самыми кронами. Тишина навалилась разом. Я опустил голову, ловя её взгляд, и внутри всё встало дыбом от какой-то неподъёмной чумной нежности. Дышит часто, на лице какая-то грязная клякса, щёки пылают заревом, космы во все стороны, а в глазах ещё пляшут эти чёртовы искры, словно она изнутри светится, согревая и меня целиком. Во всём грёбаном мире не осталось ни грызни панов, ни Сигизмунда, ни будущего – только горячая ладонь на моём рукаве и эта дурацкая улыбка. Поставь тут сейчас хоть сотню самых знатных красавиц королевства, уверен, я бы их даже не заметил. В темноте на той стороне пашни появились огни – люди с факелами суетливо повыползали из домов. Немногочисленная стража деревеньки уже, бряцая латами, бежала к макушке поля. Мы точно перебудили всю округу, и в логове нас тоже будет ждать целая толпа невыспавшихся головорезов с оружием наперевес. – Ой-ёй, – шкодливо взвизгнула моя зараза, утягивая за собой, пятясь в черноту леса, – кажется, нам пора линять отсюда, пока по жопе не получили. То и дело запинаясь, я драпал в ночи, держа звенящую девушку в охапке и хохоча как безнадёжный безумец, думая лишь об одном – если б сдох сейчас, то ушёл бы абсолютно счастливым и ни о чём не пожалел.