Not so bad KCD2 trip

Ломоть заветренного сыра твёрдый, как подошва. На вкус тоже похоже, кстати. Не то чтоб в моём рационе часто попадались подошвы на завтрак. Я лениво и без особого энтузиазма ковыряю кусок серого хлеба, запивая сильно разбавленным вином, стараясь не вдыхать густой запах спирта и кислых щей, которыми здесь пропитано всё. Перед глазами то и дело всплывает стопка блинчиков с текучим кленовым сиропом, дымящаяся чашка кофе и какое-нибудь тупое видео из рекомендаций YouTube на фоне. – Даже не смотри на меня так, Сэм, я не притронусь к этой жиже, – отодвигаю от себя миску с серой кашей, которая выглядит как уже пятикратно кем-то переваренная. – Жуй давай и не выкобенивайся, – ворчит блондин и двигает тарелку обратно. – Обмельчала совсем, слепень в пузо укусит, так со спины жало покажется.  – Я вот с Комаром согласен, – подхватывает Сэм. – Когда ты последний раз нормально ела? И вообще… Шмуэль на правах старшего братца тут же заводит свою любимую пластинку о важности нормального завтрака и тщательном его пережёвывании, и мне уже кажется, что там, в Опатовицах, было не так уж и скверно. Я чисто из вредности откусываю огромный кусок хлеба, мечтая о кнопке «пропустить рекламу» или хотя бы о глотке латте вместо этого средневекового поучительного контента. – Ненавижу кашу. А это вообще какая-то… – я снова с отвращением посмотрела на тарелку, заполненную жидкой штукатуркой, пытаясь подобрать достаточно обидное оскорбление. – Хуйня из-под коня, – довольно изрекает Лешек. – Именно! – Ну, жрать-то всё равно надо, Ведьма. Хотя, я б тоже предпочёл гречку, да с маслицем, шкварочки там, ммм… – А мне матушка на молоке варила, – подключается к мечтаниям Сэм, – если медочку туда добавить да сушёных ягод, то утро сразу лучше становится! Парни оживились: Лешек со знанием дела расписывал достоинства гречки на шкварках, Сэм азартно возражал, что без мёда и ягод вообще не завтрак. Я слушала этот гастрономический махач, подперев щёку кулаком, и думала, что мир не так уж плох, если два совершенно разных человека могут поспорить из-за каши и оба при этом окажутся правы. Допив остатки из кружки, Лешек крякнул довольно и поднялся. – Ну, я погнал. К почтовому ящику, значит. С тех пор как Катерина выбыла, Жижка дважды в день отправлял парней проверять условленное место у ручья близ лагеря Сигизмунда, где Индро мог оставить записку. – Счастли… «Через два дня» послышалось внутри, словно из глубины, обрывая меня на середине фразы, заставляя замереть. Комар дёрнул рукой, в которую я вцепилась, посмотрел вопросительно. – Кажется, тебе не нужно никуда ехать. Сэм опустил кружку и посмотрел на меня. – Это Он? Кивнула. Лешек уже бродил взглядом по залу корчмы, а затем коротко свистнул, привлекая внимание Атамана. Наша с Птачеком комната уже давно стала местом обсуждения всего и вся, и это логично, ведь она последняя в ряду, меньше соседей – меньше ушей. Но мы с Жижкой всё равно проявляли осторожность и говорили вполголоса. – Они повезут Перст Божий через два дня. – Понял. Что-то ещё? – Вообще, да. Ян, мне нужна услуга. Ты не мог бы поговорить с паном Петром в Сухдоле при первой же возможности? Мне нужно небольшое помещение для хранения, тёмное, холодное и скрытое ото всех, с хорошо запирающимися дверьми. – Любопытно. И на кой тебе погребок? Погоди-ка! Это как-то связано с тем, что Янош в последнее время такой усталый и загадочный? – Ничего от тебя не скроешь. Да, я попросила его о большом одолжении, и теперь мужик въёбывает в три смены, как бедный горняк. Но клянусь, это просто охренеть как важно. – Это всё? Подробностями не порадуешь? Слова крутятся на языке, каждое примеряю и откладываю в сторону. Слишком много, слишком мало, не то, не так. Жижка ждёт, пока я пытаюсь разобраться в себе и понять, какого хрена требую от главаря разбойников безусловного доверия, ничего не давая взамен. – Ян, то, что с вами случилось в Опатовицах… этого не должно было произойти. Я просто… просто хочу убедиться, что история вернулась в известную мне колею. Думаю, после Малешова буду знать наверняка. Тогда расскажу всё. Жижка помолчал, катая желвак под кожей. – Пусть так. Но я жду очень подробное объяснение. А сейчас мне надо переговорить с Брабантом. – Кстати о Брабанте, Атаман. Будь с ним настороже. Я ему не верю. – Так вот почему ты последние дни липнешь к нему? Я уж грешным делом решил, что он тебе приглянулся. – Фу, мерзость какая! Нет, конечно. Тебе бы покаяться за такие слова. – Какое облегчение, – хмыкает Атаман. *** Не люблю ночное время. Когда логово затихает, просыпаются мои страхи. Я почти не сплю, только урывками, в основном читаю, шью или латаю снаряжение. В кузне ещё экспериментировала и пробовала мастерить всякие весёлые штуки типа простеньких фейерверков и дымовых гранат. Но после моей проделки с салютами Сухой Чёрт обещал перекинуть через колено и отходить вицей, так что я решила не испытывать удачу и под крышей корчмы ограничиться тихими занятиями. Вот и сегодня я сидела на полу возле кровати, медленно и скрупулёзно натирая саблю. Пришлось выковать новую пару – предыдущие приказали долго жить в Опатовицах. Но Лешек сохранил рукоять сломанной тоже, так что, хоть форма и изменилась на более широкую, я бы сказала арабскую, камешки перекочевали в новый комплект. Я любовно ухаживала за своим сокровищем. В тишине комнаты раздался шорох – на кровати заметался Ян. Снова плохой сон. Я уже обыденно приблизилась и опустила руку на его плечо, чтобы успокоить. Обычно это срабатывало. Но в этот раз под пальцами вместо привычного дрожания оказалась натянутая, как камень, кожа, липкая от ледяного, пахнущего животным страхом пота. В этот раз он не просто метался: его плечи дергались в хаотичных, изломанных судорогах, а грудь лоскутно вздымалась с натужным клокотанием, словно он пытался вытолкнуть из лёгких не воздух, а холодный ил. Трясу его, но разбудить не получается. – Ян, очнись. Это сон, проснись же! – рванула его на себя, переворачивая на спину. Птачек не просто спал, казалось, тонул на суше. Искажённое лицо было мокрым от слёз, что катились градом, под плотно сомкнутыми веками бешено и неестественно вращались глаза. Ян выгнулся дугой, пальцы добела вцепились в простыни, словно он пытался зацепиться за край, чтобы не упасть. Передо мной был человек, который мучился и умирал в собственной голове, а я не знала, как ему помочь. Нужно позвать врача. Катерину, Богуту… Хоть кого-нибудь. Я сорвалась с места, путаясь в собственных ногах, метнулась к выходу, отчаянно хватая пальцами дверную ручку. Но когда металл уже коснулся ладони, за спиной раздался звук, заставивший оцепенеть. Это не было похоже на голос, скорее на влажный выдох, в котором сквозь хрип проступило имя братца. Ян говорит. Он повторяет что-то снова и снова. Шаги обратно к его кровати звучат оглушительно, мои лёгкие уже горят от недостатка воздуха, боюсь издать даже звук, пока из его сведённого судорогой рта не вырывается отчётливое: «Не трогайте его! Лучше убейте меня! Индро, не умирай… Не оставляй…» Так звучит мой собственный ад, обретший чужой голос. Лишь секунду назад я была уверена, что бодрствую, а сейчас каждая пора ощерилась наледью, мутная стылая вода словно заполнила собой пространство под роговицей, распирая глаза склизким студнем, лишая мир цвета. В ушах снова встал чавкающий звук утопающей в грязи монеты, непослушные руки нагрелись от хлынувшей крови из раны на животе. Любимая синева вымывается, словно краска из старой тряпки, оставляя только пустые чёрные дыры. В носу – запах сырой земли, вины и бессилия. Никто не придёт. Никакие лекари, Катерина или Богута не смогут вылечить то, что гниёт внутри нас. Мы одинаково сломлены и обречены каждую ночь идти ко дну, захлёбываясь именами тех, кого боимся потерять. Мой шёпот сиплый, срывающийся от слёз. Я не могу бороться с его сном, поэтому просто поднимаю парня, усаживаясь на постель, укладываю на грудь. Крепко прижимаю, баюкаю этот живой комок боли в объятиях, тщетно пытаюсь согреть, укрывая одеялом. Звуки наших рыданий смешиваются, я лишь касаюсь его виска губами, шепча, что он не один, что буду рядом, что ему не нужно проходить через это в одиночку, делаю то, что подсказывает сердце. Голос не слушается, и сначала это больше походит на мычание, но с каждым повторением всё больше угадывается напев. «Солнца яркий луч, путь найди во мгле.Я прошу, верни, что так желанно мне.» С каждым тактом агония в его теле нехотя уступает место изнеможению, будто тьма потихоньку разжимает свои когти. «Раны исцели, жизни свет пролей,Я прошу, верни, что так желанно мне. Желанно мне.» Дыхание выравнивается, клокотание в груди стихает, сменяясь прерывистыми вздохами. – С ним всё хорошо, родной, он жив. И мы тебя не бросим, Янек. Никогда по своей воле. Движение его рук слабое и почти невесомое. Холодные пальцы еле коснулись моей талии, а затем с мучительной силой сжались на спине. Я пела снова и снова, закрыв глаза и прижимаясь теснее, пока наши сердца не начали биться в унисон, пока мы не провалились в тяжёлый сон. *** Спина затекла, деревяшка от изголовья кровати острым углом больно впивается в рёбра, тяжело дышать. Открываю глаза – уже светает, и мы с Яном ровно в той же позе, в какой уснули. В этот раз я спала без сновидений – может час, может два. Благодарна каждой минуте. Пан дышит размеренно, уже не спит, просто не двигается, продолжая меня обнимать и слушать биение сердца. Поднимаю руку и треплю его за волосы. – Доброе утро, симпатяга. Ты поспал хоть немножко? – Угу. Не двигается. Я снова крепко его прижимаю обеими руками, укладываясь подбородком на светлые локоны. – Хочешь поговорить о чём-нибудь? Или просто пообнимаемся? Хмыкает мне в грудь. – Спасибо. Я уже в порядке. – В любое время, родной. Чмокаю его напоследок в макушку, и мы разлепляемся, потихоньку начинаем одеваться, разминать затёкшие конечности и приводить себя в порядок. Пан избегает смотреть мне в глаза, хочет что-то сказать, но не решается, поэтому, заправив рубаху в штаны и привычно натянув капюшон, я подхожу ближе, останавливаясь в шаге и касаясь руки. – Что-то не так? Я всё выслушаю. Ян, судорожно поправляя и без того ровно лежащий пояс, мучительно подбирал слова и сжимал губы, прежде чем выдавить из себя: – Слушай... Я чувствую себя неполноценным. Провёл ночь с женщиной полуодетый и не зашёл дальше обниманий. Замер, вглядываясь в моё лицо. Потом уголок его рта дёрнулся вверх и застыл в полуулыбке. – Прости, дорогой, – мягко ответила я, беря его руку и прикладывая к груди, – но это сердце уже отдано другому. Мысли о Лешеке заполняют целиком, рисуя его руки с мозолями и шрамами на костяшках, глаза с отражением разноцветных всполохов, как жмурится, подставляя лицо солнцу.  Кажется, Ян понимает мои чувства, он тоже блуждает где-то в воспоминаниях, берёт мою руку и зеркально подносит её к себе. В момент случается слишком многое. Светлые волосы темнеют, вместо глубокой синевы на меня смотрят светлые голубые глаза, любимая улыбка становится шире и беззаботнее, в ней появляется знакомая дурацкость братца. Птачек отдёргивает руку и отскакивает назад, врезаясь в ребро стола, немногочисленные плошки и миски с грохотом падают на пол. Это только что… это он мне показал? Мы смотрим друг на друга, не двигаясь, ждём, примеряя каждое слово, прежде чем заговорить снова. – Знаю, – говорю наконец, тихо. – Братца невозможно не полюбить. Ян молчит. Смотрит. Потом что-то в лице чуть отпускает, и он выдаёт: – Чья б корова мычала. Комар? Серьёзно? Из всех мужчин на планете? – Да я как-то и не заметила других. – Это что вообще было? – кивает на наши руки Ян. – Моя ведьмовская способность. – Я ж думал, это просто прозвище. На всякий случай, с Гинеком тоже поаккуратнее буду, – ухмыляется неловко, отводит взгляд в сторону и тут же коротко кашляет в кулак. – В любом случае, я хотел сказать, что... Возможно, я был неправ. Ну, когда... сама понимаешь. Для паныча извинения – это не фунт горошка, он сделал над собой огромное усилие и перешагнул через гордость. – Пан дозволит холопке обнять его? Птачека словно краской розовой окатили. – Дозволяю. Пока не убежал от смущения, шагаю вперёд и крепко обнимаю парня. Сначала его руки зависают в воздухе, а потом чуть неловко и деревянно опускаются мне на спину. Именно в этот момент единения и гармонии в дверь вваливается весёлое тело. Я стараюсь не выглядеть преступницей, пойманной на месте, поэтому не спеша разжимаю объятия. Синие глаза скользят медленно с меня на Яна, с Яна обратно на меня. Блондин усмехается, потом подходит, и тяжёлая рука без лишних слов опускается мне на плечо, притягивая к себе. – Жижка совет собирает, спускайтесь, панове, – скалится Комар. – Я всё ещё нихера не понимаю, что он говорит. Как ты это делаешь? Это тоже колдунство какое-то? – говорит Ян, не сводя с меня взгляд и полностью игнорируя слона в комнате. Я лишь кладу голову Лешеку на плечо и смиренно плыву к дверям. – Скажем так, это мой лингвистический талант. Жижка ждёт нас внизу. *** Что ж, несколько часов на приготовления и сборы, и уже этой ночью едем в место засады. Я всецело готова, поэтому могу убить время, не выпуская Брабанта из поля зрения. К концу дня я так устала от этого спектакля, что готова выть на луну! Сколько же сил отнимает общение с человеком, который тебе неприятен! Ваклен отличный актёр, кстати, ни на секунду не подал вида, что я ему не нравлюсь. Шутки всё, да прибаутки. А может, он действительно наслаждается тем, как рассказывает о своих мнимых победах. И швец, и жнец, и на дуде игрец! Пиздец! Пиздец, как я вымоталась! Стоило только отойти на пару минут, подышать воздухом, как этот усатый жаб тут же упорхнул в темноту вечера. Стоя за ристалищем в тени леса, я отчётливо увидела, как он подошёл к одному из деревьев возле ручья, воровито озираясь, положил что-то в маленькое дупло, огляделся вокруг и снова исчез в корчме. Ах ты, паскудник! Интересно, что он там прячет. Только я хотела посмотреть поближе, как из купальни к этому же дереву приблизился какой-то щуплый пацанёнок, залез в дупло, оглянулся и столь резко стартанул, что я растерялась. Слишком далеко. В темноте не найду – юркнет в любую щель и поминай, как звали. Лешек вышел из-за угла корчмы, лениво поправляя штаны, и тут же отшатнулся от пробегающего мимо мальчишки. Один мой короткий свист, один кивок, и Комар с пробуксовкой сорвался с места. – Сила есть, а ума не надо? Лешек, блядь! Ну голова же не для этого нужна, ты нахера его со всей дури боднул? Нет, спасибо, конечно, но ты перестарался немного, любовь моя. Бедный мальчишка лежит на земле весь в пыли, нос разбит, изрядно помят, как минимум без сознания. – Э! Так ведь подробностей-то не было? Я ж не знал, что ты его целым хочешь видеть, – шипит он на меня. Так, спокойствие, только спокойствие. Ну, пульс есть, дышит. – Какой же ты невезучий, малец! Из всей стаи тебе достался именно этот здоровяк. Давай оттащим его подальше, где нас не увидят. Надо, чтоб он очухался и ответил на парочку вопросов. Вода из ручья помогла привести нашу жертву в сознание, я обработала ему раны и крепко извинялась за наше поведение. Малой даже не знал, что делает, просто караулил в купальне и время от времени относил какие-то каракули из дупла в другое место, наверняка, даже не последнее в этой цепочке. Жуткое невезение, почти смертельное! А ведь Брабант платил ему почти ветками да листочками, едва хватало на крошку хлеба. – Вот же жадная заморская плесень! – вскрикнула я. – Я честно не хотел ничего дурного, пани, клянусь! Я просто... – в животе у него предательски завыли волки. – Я есть хотел. Отвязав мошну от пояса, раскрываю и протягиваю мальчишке. Тот смотрит, но двинуться не решается. – Тут немножко орехов и пастила есть, из яблок, и ягодная ещё. Ну, бери скорее, не бойся. У тебя есть кто, чтоб позаботились о тебе? Отрицательно машет головой. Набил полный рот, будто кто отбирать еду собрался, еле жуёт, шмыгая носом, глаза уже на мокром месте. – Тебе сколько, котик? Дай Бог, 10 есть? – Мм-е фемь, ф-ани. – Ох. Дай минутку, малыш. Мне надо подумать, что с тобой делать. Огромные блестящие глазища оттенка красного дерева, волосы, что вороново крыло, буйно торчат в разные стороны, всё лицо в грязных кляксах разной давности, на руках следы от крапивы. Совсем дитя ещё, вся жизнь впереди. Оставим всё вот так, и либо он с голодухи помрёт, либо на виселице из-за неё же окажется. – Жижку кликнуть? – Да, милый. Тихонечко только. Села прямо в траву напротив нашего невольника, который настырно выуживал орешки со дна мешочка и облизывал пальцы. – Тебя как зовут? – Матей, пани. – Матей, что ты умеешь делать? Что любишь? – Не очень много, пани. Ну, там, рыбачить, силки делать на птиц, – перечисляет пацан, загибая крошечные липкие пальцы. – О! Я из рогатки хорошо стреляю. – А кто твои родители? – Батька в кузне помогал. Только помер по зиме от лихоманки. А больше у меня отродясь никого не было. – А тебе как, нравилось в кузне? Бывал там с отцом? – А как же, пани! Папка мне даже давал меч подержать! Вот такущий! – показывает, расправляя руки в разные стороны во всю длину. Кажется таким непосредственным, это невольно вызывает улыбку. А вдруг малявка просто комедию тут ломает, потому что его прижали? Вон, у Ченека в Дыре целая орава таких «помощничков» отирается. Вокруг всё-таки злоебучее военное средневековье, а не райские безвременные кущи – тут доверие без проверки моментально становится последним актом наивности. Чёрт, так хочется ему поверить. – Матей, а ты знаешь, что я – Ведьма? – Слышал, пани, как вас тут кличут, – деловито заявляет маленький эксперт, без смущения рассматривая мое лицо, почти утыкаясь в него текущим носом. – Только я не верю в это теперь. Я думал, вы маску носите, потому что страшная, а у вас и бородавок-то нет. Ха! Какой же милый этот птах – что вижу, то пою. – Всё так, малыш, я добрая ведьма, у нас бородавок не бывает. Но силы волшебные есть! Я могу тебе кое-что показать, если ты мне доверишься и никому не расскажешь. – Секрет? Настоящий прям? Я никому, зуб даю! Маленькое сердечко под ладонью бьётся резво, словно морзянкой на предельной скорости. Стук, такой сполошный и частый – мужчина крепкий и серьёзный, взмахивает молотом, закидывает удочку, пробует еду в котле, протягивая мне ложку. Его хриплый смех становится трескучим – перед глазами горящий дом, плач мальчишки, коже горячо и больно. Все суетятся, а до него никому нет дела. В животе пусто, его урчание слышно за версту, всё тело болит – корчмарь знатно отлупил за украденное яблоко, а стянутой монетки в ладошке не хватает даже на кусок хлеба. Темно и очень холодно, но ворох сена в этом сарае – лучшее, что случилось за последние недели. А ещё пани в синем платье – она красивая и добрая, дала сыра с хлебом. Значит тебе наша Катерина приглянулась? Ты прав, нам с ней повезло, хоть она и суровая. Кэт пахнет календулой, ругается, меж бровей залегла глубокая складка, бинтами туго стягивает мои рёбра, наносит мазь на свежие порезы. Отчитывает Комара за что-то, грозя ему пальцем. Смеётся за общим столом. На столе много всякого вкусного: каша с ягодами, пирог с капустой, жареные колбаски. Сухая рука Магдалены протягивает творожник, а Станда набил полный рот едой и подавился. Молот стучит ритмично, из-под него на свет рождаются две великолепные сабли, помещаю камешки нефрита в их рукояти. В кузне жарко, Станда трещит без умолку, рассказывает новую идею. Еле слышно и очень высоко под крышей кузни пищат крошечные птенцы. Воспоминания перетекают одно в другое, причудливо переплетаясь между собой, но от каждого веет бесконечным теплом и спокойствием. – Вау! Это волшебство! Вы точно не ведьма, пани! Я таких… сабель никогда не видал. Сабель, как же! Слюной мне всю руку залил! Это он на сладкие булочки Магды так отреагировал, врунишка! Я ожидала почувствовать злость, обиду на весь мир, может, жажду чего похуже – всякое бывает, когда жизнь бьёт ногами. Но нет. Только испуг, скорбь, решительность и огромное любопытство. Внутри этого чумазого воробушка всё ещё живёт надежда и вера в чудеса. Почему-то вспомнились чупа-чупсы со жвачкой внутри: нужно постараться и сгрызть скорлупку, чтобы добраться до мягкой вкуснятины. – Матей, у меня к тебе деловое предложение. Если этот усатый жаб снова полезет в дупло или попросит тебя что-то передать, ты сразу ко мне, лады? Или к тому суровому дядьке со шрамом на глазу. Только чтобы ни одна живая душа тебя не видела! Получишь гроши и еду. – Пани, что вы? Я его боюсь! – Он дядька серьёзный, конечно, но тебя не обидит без причины. Если так его боишься, то обращайся к красивой женщине в синем платье. – Она мне нравится, она мне колбасу давала. – Вот и славно. А потом… Матей, как ты смотришь на то, чтобы уехать отсюда? – Куда ж я уеду, пани? Мне некуда идти. – спокойно замечает парень, вытирая сопли грязным рукавом, только сильнее размазывая жижу по лицу. – А тут в сарайку пускают спать. – Может, ты хотел бы жить в моей кузнице? Там найдётся для тебя кровать, а старушка не откажет в булочке. – Которая вам творожник дала? – Которая творожник дала, – улыбаюсь я, с удовольствием отмечая, как горят у малыша глаза. – Только у меня условия будут, предупреждаю сразу. Никакого воровства, будешь учиться читать и писать, а также помогать матушке Магдалене по хозяйству. В кузне очень много работы, лениться нельзя. Но у тебя будет кров и место за нашим столом. Что ты на это скажешь? Мальчишка молчит, мнёт край рубахи. Потом смотрит исподлобья: – Я… Мне придётся делать что-то плохое? Вот те раз. Я ждала радостного «да!», а получила вопрос, который многие взрослые постеснялись бы задать. – Почему ты так думаешь? – Потому что никто просто так ничего не делает. Заслышав торопливые шаги за моей спиной, мальчишка вздрагивает, напрягается всем телом, инстинктивно готовясь дать дёру. Я хватаю его за ладошки, сжимаю несильно. – Так, Матей, послушай меня. Я тебе показала своё волшебство? – Показала, пани, – отвечает быстро, лишь бы я отстала, нервно поглядывая мне за спину. – Мы условились, что я добрая волшебница? – Условились. – Ты бы хотел жить так, как я тебе предлагаю? Скажи честно. – Хотел бы, – шепчет он, опустив голову. Лешек и Жижка уже стоят позади и безмолвно наблюдают за нашим разговором. Треплю малыша за волосы, улыбаясь словно в лотерею выиграла. – Ну так не ссы! Хватай удачу за хвост! Когда тебе ещё такое предложат? Кажется, наверху решили, что ты достоин большего, и сегодня отправили к тебе меня на встречу. Но я очень нетерпеливая, и все мои предложения действуют, только пока я не досчитаю до трёх – потом они сгорят. Так что поспеши с ответом! Протягиваю свою раскрытую ладонь. Мешкает, глаза бегают. – Рааааз… Не верит, но очень хочет согласиться. – Двааааа… – Согласен, пани! Я хочу! Я буду, обещаю! – такой серьёзный, но прям прыгает на месте от предвкушения. Малой размашисто скрепляет сделку рукопожатием, предварительно густо плюнув в собственную ладошку. На испачканном лице расплывается широкая дырявая улыбка. – Вот это мой храбрый хлопец! – посмеиваюсь я, вытирая ладонь о штанину. – Хотя на слюни мог бы и не тратиться. Разворачиваюсь и сажусь бок о бок, укладывая свою руку парнишке на плечо, как великому дружбану, и заговорщически говорю, тыча пальцами: – Тогда смотри сюда. Видишь этого дядьку с грозным глазом? Ему можно доверять, он – мировой мужик и сражается за то, во что верит. А вот этот второй, сильный, как бык, и заботится обо мне. Ты ничегошеньки не поймёшь, что он бормочет, но ему можешь важные вещи рассказать, если потребуется. Он хороший. – Вы уверены, пани? Я думал, он просто пьёт и за юбками бегает. У него и в карманах кроме дыр ничего. А малявка далеко пойдет. Глаз – алмаз! – Тебе-то, сопля, откуда… – начинает было Лешек, но обрывает себя, широко открывает глаза и вдруг хохочет. – Шустролап! Я тебя помню. Повезло тебе, что я тогда пьян был мертвецки и палкой тебя по дристальнику не отходил, за то, что по карманам шаришь. – Ведьма, может ты объяснишь, что тут происходит? – подаёт голос Жижка. – С радостью! Это Матей, и он будет с нами дружить! Пацан мнётся ещё мгновение, а потом встаёт, выпрямляется, как штырь, и протягивает Жижке клочок бумаги. Я лишь ободряюще глажу детскую голову, пока Атаман инспектирует записку. – Часто ты такое относил? – Нннет, пан. Два раза всего. Ппперед тем, как вы пани Ведьму на телеге привезли. Внутренности сжались в холодный комок. Мы с мужиками обменялись совершенно одинаковыми понимающими взглядами. Они поджали губы, словно сдерживаясь, вены на их шеях проступили отчётливее. Так выглядит надвигающийся смерч. – Спасибо, Матей. Держи грошей немножко. Тогда через пару дней, когда закончу дела, возьму тебя с собой в город познакомиться, хорошо? А теперь беги-ка отсюда. Мальчишка улыбается во весь рот и часто кивает, убегает жутко довольный, припрыгивая на ходу, оставляя нашу троицу наедине с хрупкой тишиной. – Дьявол! Ты была права насчёт француза. Шепнул ему лютую чушь, но якобы «по секрету» – этот тут же писульку накалякал. Гнида скользкая. – Вот же выблядок ишака и жука навозного, – роняет Лешек, плюёт на землю, кулаком с глухим звуком бьёт в раскрытую ладонь. Раз. Ещё раз. Я вижу, как они закипают – оба, по-разному, но с одинаковой температурой. Жижка – это лава, которая поднимается медленно и методично, выжигая всё изнутри. Лешек – пороховая бочка, которую уже поднесли к огню, и осталось только ждать. Только бы не оторвали голову гонцу. – Есть новость похуже, Атаман. Такое дело… Его пока нельзя убивать. Оба замирают. Жижка смотрит на меня и в этом взгляде – ничего, абсолютно ничего, блядь, хорошего. – Объ-яс-нись, – выдыхает порывами Ян. Одним голосом сейчас раскатает меня в лепёшку вместе с этим вонючим шевалье. Я репетировала отмазку много раз, но что-то прямо сейчас, смотря на этот разгоняющийся поезд, не могу вспомнить ни одного словечка. Мозг посылает нахуй, выдавая только жалкую белиберду вместо связных слов, колени трусятся, стало как-то жарко и холодно одновременно, горло стянуло. В такие моменты мой рот всегда берёт бразды правления, и вываливает кучные мысли, словно дрова на деревянный пол – каждое слово перекатывается в воздухе, с щелчком накладываясь на следующее. – Ну, это... известный враг, он же лучше неизвестного, да? Пусть всё идёт своим чередом. Знаешь, вот совсем скоро нам недалёкость картавого сильно пригодится. И, это... Лучше уж трусливый и дрочащий на себя любимого Брабант, чем тот, кто, ну, реально, по-настоящему воевать умеет. – выпаливаю я, размахивая руками, и добавляю уже скорее от отчаяния. – Ян, ну поверь мне! Молчание. Долгое. Я чувствую себя Индианой Джонсом: позади катится каменный шар, сметая всё на своём пути, впереди – гигантский пресс, его топающие плиты стремятся раздавить в лепёшку любого, кто рискнёт оказаться под ними. А я посередине – пытаюсь принять успокоительную асану и уговариваю мужиков дышать носиком, махать и улыбаться. Жижка первым не выдерживает. Он не кричит, он рявкает – отрывочно, надсадно, куда-то в землю под ногами. «Блядь. Сссука. Пекло! Сррраааань!» Пинает траву, ещё раз, жёстко и некрасиво, выбивая носком сапога комья земли, словно каждая соломинка ему личное оскорбление нанесла. Атаман, который всегда чеканит слова как приговор и давит одним взглядом, сейчас просто рычит в небо, как раненый зверь, у которого отняли возможность укусить. У нас тут пугающие технические неадекватки, я такого ещё не видела. Все волосы дыбом стоят от гадкого предчувствия. Поняла, что всё это время пятилась, только когда спиной упёрлась в Лешека. Он вибрирует. Буквально. Чувствую это лопатками, каждой клеткой, как низкий утробный гул перед детонацией. Его злость другая – это одновременно перегретый искрящийся металл и молот, который ищет наковальню. Слышно, как он рычит что-то про «…выпотрошу …хребет вытащу». Его рука двигается прежде, чем голова успевает решить – сгиб локтя ложится мне на шею, притягивает к себе резко, без нежности, до хруста в позвонках, пальцы больно сжимают плечо. Это не объятие – это захват и единственный способ не ударить кулаком во что-нибудь французское прямо сейчас. Лешек зарывается лицом мне в волосы, жадно и натужно втягивает воздух, следом обжигая долгим выдохом. Ладонь, терзавшая эфес сабли на поясе, хватает за талию над бедром и стискивает так сильно, что я едва не охаю. Зубовный скрежет рябью отдаётся в черепе. Утопаю в запахе кожи, металла и адреналина. Его ярость течёт в меня, горячая и тяжёлая, и я вбираю её, потому что кто-то должен, потому что иначе он сломает что-нибудь ненужное. Или нужное. Рык Лешека – низкий, животный – дребезжит в затылке. Молча глажу его руки, то и дело сильно сжимая. На фоне Жижка наконец прорывается – воет громко и тяжко в небо, некрасиво, постыдно, так по-человечески. Лешек нервно усмехается. – Ну, – выдавил он, словно ржавый засов, – помять-то хоть можно его «лё ебало»? Или тебе он прямо со всеми зубами нужен? – Ох, я бы отвалила кучу серебра, лишь бы посмотреть на это, милый. Ян тяжело проводит ладонью по лицу. Выдыхает. Смотрит на нас – на то, как Лешек держит меня, уткнувшись носом в макушку, всё ещё злой, но уже остывающий. Словно горячая сковорода с попкорном, а я стала крышечкой. Внезапная ухмылка Атамана сейчас больше похожа на звериный оскал. – Ты со всеми что-ли умеешь находить общий язык? – Нет. Только с теми, кто мне открывается.