Как дети

      Они поднялись по ступеням. Вольпе провернул ключ в замке, и дверь с тихим щелчком отворилась.       Внутри пахло старым деревом, книжными страницами, хорошим табаком и едва уловимо — графитом и бумагой. Никакого пафоса и кричащей роскоши ресторана «Red Moon»: простая, но добротная мебель, глубокое кожаное кресло у камина и ровные стопки книг.       — Проходи, располагайся, — негромко произнес Вольпе, щёлкнув выключателем. Комнату залил мягкий, приглушённый свет торшера с тканевым абажуром. — Извини за скромность обстановки. Я редко принимаю гостей. Точнее… ты первая, кто переступил этот порог.       Мёрси удивлённо обернулась, тронутая его честностью.       — Мне здесь нравится. Тут уютно и… спокойно. Офис Монклера напрочь лишен этого чувства.       — Да уж, там спокойствием и не пахнет, — Вольпе аккуратно забрал у неё букет. — Давай я поставлю цветы в воду, а ты пока присаживайся.       Пока он гремел на кухне стеклянной вазой, Мёрси подошла к рабочему столу в углу комнаты. На нём идеальными рядами лежали инструменты: остро заточенные ножи для бумаги, линейки и целая дюжина карандашей разной мягкости. Все они были безупречно, остро наточены — точно так же, как её рабочий карандаш на столе в офисе. Девушка невольно улыбнулась.       Вольпе вернулся, поставил вазу с цветами на комод и подошёл к ней. На его лице снова промелькнуло то самое мальчишеское волнение. Он открыл нижний ящик стола и достал оттуда увесистую папку из плотного коричневого картона, перевязанную бечёвкой.       — Ну вот… — он сглотнул, бережно развязывая узел. — Здесь всё. То, что удалось спрятать от отца в детстве, и то, что я рисую сейчас, когда… когда город слишком сильно давит на меня.       Он положил папку на стол и раскрыл её перед Мерси.       Девушка затаила дыхание. Верхний набросок был сделан теми самыми угольками из печи, о которых он говорил. На грубой бумаге был изображен бескрайний деревенский пейзаж: покосившаяся изгородь, старое дерево и уходящая вдаль дорога. Несмотря на мрачность материала, рисунок дышал невероятным теплом и тоской по дому.       Мёрси аккуратно перевернула лист. На следующем были портреты случайных прохожих, архитектура Чикаго в разрезе, игра света на дождевых каплях… Вольпе был не просто аккуратен, он был чертовски талантлив. Каждая линия была уверенной, живой и глубокой.       — Вольпе, это… это потрясающе, — выдохнула Мёрси, боясь прикоснуться к бумаге пальцами. — Ты настоящий художник. Почему ты этим не занимаешься профессионально?       Мужчина горько усмехнулся и оперся руками о край стола, разглядывая свои же работы.       — В нашем мире, Мёрси, за рисунки не платят долги. Монклеру нужен мой кулак и моя исполнительность, а не мои пейзажи.       — Но это неправильно… — она повернула к нему голову. Их лица оказались совсем близко.       Вольпе посмотрел ей прямо в глаза. В полумраке комнаты его взгляд казался бездонным и полным затаённой нежности.       — Может и неправильно, — тихо ответил он, и его голос опустился до едва различимого шёпота. — Но сейчас ты смотришь на них. И для меня это значит больше, чем любая выставка в этом городе.       Мёрси продолжала бережно перелистывать плотные листы бумаги. Каждый рисунок был отдельной историей, окошком в душу этого загадочного, сурового человека. И вот, когда на дне папки остался предпоследний лист, Вольпе вдруг напрягся. Он порывисто протянул руку, намереваясь закрыть папку:       — Знаешь, пожалуй, на сегодня хватит…       — Подожди, — Мёрси мягко, но настойчиво перехватила его запястье. Его кожа была горячей, а пульс под её пальцами бился часто и неровно. — Позволь мне досмотреть.       Мужчина замер, бессильно опустив руку. В его глазах промелькнула обречённость пойманного с поличным преступника.       Мёрси перевернула предпоследний лист и затаила дыхание. С наброска на неё смотрела… она сама. Рисунок был выполнен мягким простым карандашом с невероятной, ювелирной точностью. Это была сцена из офиса Монклера. Мерси сидела за своим рабочим столом, чуть наклонив голову, а её пальцы задумчиво сжимали тот самый карандаш, кончик которого она так любила покусывать. Игра света из высокого окна идеально передавала изгиб её шеи и упрямую, изысканную линию плеч. Каждая черточка была пропитана такой трепетной, затаённой нежностью, какую невозможно было подделать.       Комната погрузилась в звенящую, оглушительную тишину. Было слышно только, как за окном в молочной дымке Чикаго шуршит редкая листва. Мёрси долго, не мигая, всматривалась в своё изображение. В горле пересохло, а сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.       — Когда? — едва слышно, одним дыханием спросила она.       Вольпе тяжело вздохнул и отошёл на шаг, пряча руки в карманы брюк. Он смотрел в сторону, и его широкий профиль в полумраке торшера казался высеченным из темного гранита.       — В прошлый вторник, — глухо признался он. — Монклер уехал на встречу в порт, а ты осталась заполнять накладные. Ты была так увлечена работой, что ничего не замечала вокруг. А я… я просто сидел в углу дивана и не мог оторвать от тебя глаз. Мои пальцы сами потянулись к блокноту.       Мёрси медленно поднялась со стула и повернулась к нему. Напряжение между ними достигло предела, воздух казался наэлектризованным, как перед сильной грозой.       — Ты нарисовал меня так… словно я для тебя целый мир, Вольпе.       Мужчина резко повернул к ней голову. Его глаза потемнели, став похожими на два грозовых облака. Он сделал стремительный шаг вперёд, окончательно стирая между ними любые границы. Букет ирисов на комоде продолжал источать свой тонкий аромат, пока двое посреди нуарного Чикаго наконец находили свое спасение друг в друге.       Мёрси мягко положила ладони ему на грудь, ощущая, как бешено и тяжело бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки.       — Потому что так оно и есть, Мёрси, — его голос сорвался на шепот. — В этом проклятом городе, среди всей этой грязи, крови и лжи Монклера… ты единственное чистое и настоящее, что у меня осталось.       Мёрси подняла голову, глядя на его суровое, дорогое ей лицо, и тихо, но абсолютно уверенно произнесла:       — Я не хочу возвращаться сегодня в свою пустую комнату, Вольпе. Я хочу остаться здесь. С тобой. На всю ночь.       Вольпе замер, словно оглушённый её словами. Но в этот раз в нём не было прежней нерешительности. Словно невидимая стена, которую он так долго выстраивал из страха и мыслей о Монклере, рухнула раз и навсегда. Имя Монклера больше не имело власти над ним. Вольпе больше не собирался сжимать кулаки и прятать руки в карманы. Он принял решение.       Его большие, сильные ладони уверенно и властно легли ей на талию, притягивая к себе так близко, что Мёрси ощутила жар его тела. Это не было робким жестом — его пальцы собственнически очертили изгиб её поясницы, заставляя девушку сладко затаить дыхание.       — Ты уверена, Мёрси? — глухо спросил он, вглядываясь в её глаза, но в его голосе теперь звучала не слабость, а первобытная, долго сдерживаемая решимость. — Назад дороги не будет. Если Монклер узнает…       — Мне плевать на Монклера, — перебила она, чуть крепче сжав пальцами его рубашку. — По крайней мере, сегодня ночью. Только ты и я.       Вместо ответа Вольпе дал полную волю своим чувствам. Его вторая рука скользнула вверх по её шее, пальцы уверенно зарылись в мягкие волосы на затылке, слегка наклоняя её голову назад. Он больше не боялся. Он забирал то, что любил больше жизни.       Вольпе наклонился и накрыл её губы своими. Этот поцелуй разительно отличался от того, что был в машине — он был глубоким, требовательным и тягучим. Вольпе целовал её жадно, словно пытался защитить от всего мира и одновременно наверстать все упущенные месяцы страха. Его ладони продолжали изучать её тело, даря осознанные, горячие прикосновения, а Мёрси доверчиво подалась вперед, полностью растворяясь в его объятиях и чувствуя, как его былая скованность сгорает без остатка.       Спустя время Вольпе осторожно отстранился, тяжело дыша. На его губах играла непривычная, легкая улыбка мужчины, который обрел свободу. Он легко подхватил Мёрси на руки вместе с её удивленным вздохом и перенёс на просторную кровать.       В комнате по-прежнему горел лишь один торшер, отбрасывая длинные, мягкие тени на стены. Они провели эту ночь в разговорах и тихих, нежных прикосновениях. Вольпе, отбросив все свои внутренние запреты, оказался удивительно чутким, бережным, но теперь абсолютно уверенным в себе любовником. Каждое его прикосновение было наполнено осознанной страстью и бесконечным благоговением — он больше не сдерживался, он наслаждался ею.       Мёрси засыпала и просыпалась на его крепком плече, слушая размеренный стук его сердца и чувствуя себя в абсолютной, невиданной ранее безопасности. За окном Чикаго кутался в свой неизменный туман, неоновые вывески постепенно гасли, уступая место бледному предрассветному небу, но здесь, за закрытыми шторами, время для них остановилось.