When You Don’t Know What to Do With Your Feelings — Shoot.

Погода в Праге пусть и не радовала теплом, всё ещё была солнечной и приветливой, почти не отличаясь от алматинской, ну разве что спокойствием и отсутствием перепада температур. В отличие от Олимпиады на итальянском севере, здесь Миша мог завалиться в свой номер отеля, наспех распрощавшись с тренером, и наконец упасть лицом в подушку после шестичасового перелёта и дороги до города, которая заняла добрый час. От того, чтобы почти заснуть в верхней одежде, его отвлекает уведомление о новой истории в Инстаграме — и, конечно же, это Илья. Тот тоже, по всей видимости, недавно приземлился в Чехии. Слежка за соцсетями друга, если честно, уже начала походить на сталкерство, но Миша не знал, как остановиться. Встретиться с ним лицом к лицу на предстоящем чемпионате было не то чтобы страшно, просто даже не представлялось возможным, как он должен с ним разговаривать, как обнимать его. Миша до сих пор не знал, что ему делать со всей этой напряжённостью, которая, казалось, витала между ними с того злополучного дня в Милане. Набраться смелости и спросить он тоже не мог. Пальцы в очередной раз зависли над клавиатурой в чате с Малининым. Было бы проще скинуть какое-то глупое и смешное видео в тикток и понадеяться на ответную реакцию, но, как назло, вся его лента превратилась в поток шипперства со стороны фанатов, что только усугубляло ситуацию со всем этим замешательством в его голове. Он снова сдаётся и закрывает чат. Ему бы сейчас думать о том, как откатать так же хорошо, как на олимпийском льду, а не о своих абсолютно недружеских побуждениях в сторону своего соперника. Усугубляет всё и Софья, с радостью терроризирующая его шипперскими эдитами. Вот кому здесь точно весело, не то что Мише — тот усердно накручивает себя на спираль переживаний. Со скоростью его душевных терзаний сравнится разве что скорость вращения Ильи на его четвертных, или того хуже — кажется, что хватит и на какой-нибудь квинт. И дело ведь не только в том, что он чувствует, но и в том, что принять тот факт, что на двадцать первом году его жизни он влюбился в парня, — не самое простое. К этому прибавляются и сомнения с точки зрения этики: как ему признаваться человеку, который с просто огромной вероятностью гетеросексуален и, более того, вполне может уже и обзавёлся новыми отношениями с какой-нибудь спортивной блондинкой. Блондинкой, которая будет где-то в Америке, под боком, не то что Миша — за миллионы километров в своём крайне гомофобном Казахстане. Да они даже вряд ли смогут скрывать свои отношения должным образом, что уж говорить о поддержании отношений на расстоянии. Учитывая тот факт, что видеться они смогут только в самые напряжённые дни года, и, дай бог, летать друг к другу в межсезонье. Это даже смешно и совсем уже стыдно — то, как Миша доходит до таких рассуждений, даже не зная позиции Ильи по поводу людей нетрадиционной ориентации, не то что его причастности к данному меньшинству. Хотя тот всё-таки из США, к тому же из более толерантного поколения. Эти размышления до добра не доведут, поэтому, скрипя зубами и со страдальческим вздохом, Миша таки встаёт с кровати, чтобы стянуть с себя вчерашние вещи и наконец заползти под одеяло. Нераспакованный чемодан и все остальные возможные дела остаются забытыми в этом ужасном моральном и физическом истощении. Уведомления он отключает, понадеявшись на пунктуальность Урманова и громкость заранее установленных будильников. К чёрту всё — и Илью Малинина тоже.

…

Когда наступает день короткой программы, это последнее, о чём думает Илья. Честно говоря, он всё же думает о сегодняшнем выступлении — в основном о том, как бы его провалить. Это, пожалуй, худшее решение в его жизни и едва ли не самое глупое, которое он когда-либо принимал. Если он не может перестать совершать ошибки из-за Миши, то, вероятно, ему просто нужно сделать это до, сразу на короткой. Отличный план, надёжный. Просто выступить как обычно, только не так хорошо, получить более низкий балл, чем Михаил, и… ну что ж. Очень глупо, абсолютно по-идиотски, и он собирается это сделать. Не может же быть всё так плохо, правда? Папа будет разочарован, мама поволнуется, поругается, но это того стоит, если он хочет стать трёхкратным чемпионом мира после того, как упустил свой лучший шанс на олимпийское золото. Командное соревнование Илья в своей голове, конечно же, не учитывает. Это так по-детски, но Илья чувствует себя безумно влюблённым подростком, который не может смотреть на своего соперника без стояка. К его чести, на самом деле такого не происходило, но его внутренний покой заметно пошатывается, когда Миша выступает, и ему приходится смотреть на это со стороны и ждать, когда же он наконец удостоится чести увидеть его таким же страстным и вне льда. Если бы Миша любил Илью с таким же рвением, с каким любит катание, он бы никогда больше ни на что не жаловался. За все прошедшие дни в Праге встретиться с вышеупомянутым ему так и не удалось — ни на тренировках, ни где-либо ещё. Расписания так и не совпали, и, несмотря на то что Илья не имел понятия, как ему вообще с Михаилом разговаривать, увидеть его хоть раз до короткой хотелось. Не тогда, когда тёмные брови хмурятся в сосредоточении, а с возможностью снова уставиться на эту лучезарную улыбку с этими глупыми железными скобами на зубах и морщинками в уголках глаз. Он ловил себя на том, что специально задерживается у бортика после своей тренировки, надеясь хотя бы мельком заметить Мишу в коридоре или на льду. Но каждый раз всё заканчивалось только очередным взглядом в телефон и тяжёлым вздохом. Сердце его стучало слишком громко, отдавая пульсацией в уши, ладони слегка вспотели, а в груди смешались злость на самого себя, страх и какое-то глупое, почти болезненное предвкушение. Теперь же он, скрипя зубами, сдерживается и не говорит всю ту чепуху, что сейчас в его голове, видя Мишу перед самым выходом на лёд. Где-то там соревнуется предпоследняя разминка, а они перекидываются любезностями, скрытые от камер и любопытных глаз. Но даже эти несколько слов давались с трудом.

…

Миша стоял за ограждением у выхода на лёд, уже в коньках, с накинутой олимпийкой. Руки он сунул глубоко в карманы, чтобы не было видно, как они слегка дрожат. Илья появился неожиданно — просто вышел из коридора, мимо волонтёров, поправляя наушники и с какими-то уж очень потрёпанными волосами. Непривычно: Илья всегда так пёкся о своём внешнем виде, а тут… совсем как домовёнок. Очень печальный и тревожный домовёнок, поправил себя в мыслях Миша. Их взгляды встретились раньше, чем оба успели подготовиться. — Привет, Миш, — Илья выдохнул первым, голос у него получился чуть хрипловатым, будто он только что проснулся. — Привет, — Миша ответил практически без какой-либо интонации, но потом всё-таки скривил губы в улыбке — правда, она вышла совсем уж натянутой. — Давно не виделись. — Да, — теперь Илья делает неловкую паузу, прежде чем добавить совсем уж бессмысленное. — С Милана. Воздух между ними сразу стал резким и напряжённым. Они оба остро осознавали, что «с Милана» — это совсем не про дату. Это про тот самый вечер, про короткий разговор в смешанной зоне в Олимпийской деревне, про то, как Илья тогда отвёл взгляд первым и больше не поворачивался в сторону Михаила до конца самого Гала. Про то, как Миша ответил ему тем же, даже не пытаясь заговорить. Илья переступил с ноги на ногу, будто ему было холодно, хотя тут, где от ледовой арены их закрывали стены, было пусть и не тепло, но не так уж и прохладно. — Как долетел? — спросил он, лишь бы что-то сказать. — Нормально. Спал полполёта. А ты? — Я почти не спал. Всё думал, как тут будет… — Илья замолчал, понимая, что фраза звучит слишком многозначительно и неконкретно. — Well, на льду. Как кататься буду.  Каждый раз, когда Илья нервничал, он словно забывал оба языка, что знал, и обычно это очень смешило Мишу, но сейчас никому из них не до смеха. Миша коротко кивнул. Он прекрасно понял, о чём на самом деле думал Илья. — Я тоже… думал. Они оба замолчали. Где-то на льду звучала музыка предпоследней разминки — громкая, драматичная, совсем не подходящая к их тихому разговору. Это слишком напряжённый момент для того, чтобы говорить: им через минут двадцать уже выступать, и сейчас им бы думать о прокате, но— Илья вдруг тихо, почти шёпотом, спросил: — Миш, скажи… ты на меня злишься? Миша резко поднял глаза. В них было столько удивления, Илья даже слегка отшатнулся бы, если бы уже не стоял, прислонившись к стенке. — Злюсь? — переспросил Миша, хмуря свои тёмные брови. — С чего ты взял? — Ну… после Милана ты почти не писал. Я думал, может, я что-то не то сказал или сделал. Или… — он запнулся и вместо того, чтобы продолжить, просто неопределённо покачал головой. Миша сглотнул. Сердце колотилось так, что, казалось, Илья тоже это слышит. Первым побуждением было обвинить Илью в том, что тот и сам ни разу не заговорил с Мишей с момента, как последний стал олимпийским чемпионом. Только взгляды бросал тоскливые пару раз, а остальное время избегал и игнорировал. Только вот сердце у Миши какое-то совсем мягкое, как желе, особенно когда Илья смотрит на него словно побитый щенок. — Я не злюсь, — тихо ответил он. — Просто… не знал, что писать. И как писать. После того, что было… всё как-то странно стало. Да и ты… как будто отдалился. Не знаю. Илья сделал маленький шаг ближе. Теперь между ними было меньше метра. Он смотрел Мише прямо в лицо, и в его глазах была смесь страха и отчаянной надежды. Стоило Илье только открыть рот, чтобы наконец оправдаться и спросить хотя бы один из вопросов, терзавших его так долго, как к ним присоединились другие фигуристы их разминки. Громкие голоса, шорох коньков по резиновому покрытию, чей-то нервный смех — всё это мгновенно разорвало хрупкий пузырь, в котором они только что были вдвоём. Не вдвоём, конечно, но волонтёры были слишком заняты своими обязанностями, чтобы обращать внимание на фигуристов у стеночки. Илья резко замолчал, проглотив всё невысказанное. Миша тоже выпрямился, убирая руки из карманов и натягивая на лицо привычную нейтральную маску. Они оба автоматически улыбнулись, кивнули подошедшим, обменялись короткими «Hello, guys» и «Good luck!». Разговор утонул в общем шуме, как будто его и не было. Когда группа двинулась к выходу на лёд и выстроилась в небольшую колонку, Илья всё-таки успел поймать взгляд Миши — всего на секунду. В нём было столько невысказанного, что у Ильи сжалось горло. Он хотел сказать «подожди», «давай после», «я не отдалился, просто боялся», но вместо этого только тихо пробормотал: — Удачи тебе, Миш. Миша кивнул, с толикой неловкости отводя глаза. — И тебе. Они разошлись по разные стороны. Миша выходит одним из первых, Илья же предпоследним. Между ними теперь были люди, камеры и весь этот огромный, шумный мир фигурного катания, который в этот момент казался невыносимо тесным. Они выехали на лёд с небольшим отрывом, шестиминутная разминка началась, и арена наполнилась привычным шумом скрежета коньков, громкой музыки, аплодисментов и оваций фанатов, объявлений ведущих. Арена гудела для них. Миша катался по большому кругу, делая тройные тулупы и проверяя заходы на каскад. Каждый раз, когда он разворачивался, взгляд невольно цеплялся за Илью. Тот был чуть дальше, как всегда исполняя свои четвертные, но без обычно присущей им лёгкости. Илья, в свою очередь, каждый раз, когда проезжал мимо Миши, чувствовал, как внутри всё сжимается. Он видел, как Миша хмурит тёмные брови, сосредоточенно отрабатывая прыжки, и думал, что эта молчаливая дистанция между ними стала уже почти невыносимой. Илья думает о том, что избегание совсем не помогает. Зрелый человек просто нашёл бы время поговорить, убить эту недосказанность одним честным разговором. А вместо этого они продолжают кружить по тонкому льду, словно чужие. С этим клубком запутанных эмоций Илье не придётся даже стараться, чтобы завалить короткую программу. Время разминки неумолимо тает.