Цена долга

Проснувшись на рассвете, Мерцелла поняла, что заснуть больше не получится. Мысли, которые она так упорно гнала прочь накануне, нахлынули с новой силой, закружились в голове, словно вихрь. Из водоворота мрачных раздумий девушку вырвал громкий стук в дверь. — Ты проснулась? — раздался строгий голос. Мерцелла сразу узнала Ценнарию и невольно напряглась: прежде женщина никогда не навещала её лично. — Да, входите, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ценнария вошла в комнату. Её тёмное платье почти сливалось с полумраком спальни, а шаги были бесшумными, почти призрачными. — Здравствуй. Как твоё самочувствие? — спросила она, окинув беглым взглядом спальное платье Мерцеллы. Лицо женщины, как всегда, оставалось бесстрастным. — Мне значительно лучше, благодарю, — ответила Мерцелла. И это была правда: она чувствовала себя полной сил, словно вчерашних головных болей и не было вовсе. Отложив журнал, она плотнее запахнула ночной халат и села на край кровати. — Простите мой внешний вид, я не ждала гостей так рано. — Внешний вид в данном случае значения не имеет, — ровным, как поверхность озера в безветренный день, голосом ответила Ценнария. Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, её взгляд скользил по предметам интерьера, отмечая каждую мелочь. — Вылет через час.— Она слегка повернула голову, оценивая Мерцеллу тем же бесстрастным взглядом. — Есть ли у тебя вопросы? Сейчас — последняя возможность их задать. Мерцелла на мгновение задумалась, затем решилась: — Расскажите, что меня ждёт? Ценнария присела в кресло: — Личный пилот семьи доставит тебя к святилищу Церкви Обожжённых. Там тебя встретит Айен. — Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово. Мерцелла мысленно поблагодарила себя за то, что перед отлётом успела изучить основы местной религии. — Сегодня ты пройдёшь ритуал очищения. Далеко не каждой невесте выпадает подобная честь, но твой брак с моим сыном — крупное событие. — Могу ли я взять с собой мою атташе? — спросила Мерцелла, затаив дыхание. Ценнария замерла на мгновение. Её пальцы слегка постучали по подлокотнику кресла — этот звук был единственным, что нарушало тишину. — Нет, — ответила она, наконец, и в её голосе не было места для дискуссии. — Ритуал очищения — дело сугубо личное. Между тобой и Айеном. Посторонние глаза там неуместны. Она поднялась. В свете раннего рассвета, пробивавшегося сквозь окна, её фигура отбрасывала длинную тень. — Оденься потеплее. И будь готова через час. Мерцелла слегка поморщилась: — Подождите, у меня есть ещё пара вопросов. Ценнария остановилась: — Конечно, спрашивай. — Что от меня требуется? Женщина медленно расхаживала вдоль комнаты, цепким взглядом отмечая все инородные предметы интерьера. Мерцелла ощутила нарастающую неловкость, словно кто‑то разглядывал её сквозь увеличительное стекло. — Только терпение. И, возможно, немного понимания. Ритуал довольно болезненный, так что от завтрака советую воздержаться. Маска безразличия на лице Мерцеллы дала трещину — что не укрылось от глаз Ценнарии. — Традиции имеют большое значение для нашей семьи, Мерцелла. Я попрошу тебя уважать их, даже если пока они кажутся тебе непонятными. Мерцелла чуть прикусила губу, затем подняла взгляд: — Не буду врать, Ценнария, столь жестокие традиции мне пока непонятны. Зато мне понятно кое‑что другое: по своей воле или нет, но я уже стала частью вашего мира. Теперь мне остаётся лишь принять его правила. Ценнария тепло улыбнулась, не отрывая от неё внимательного взгляда серых глаз: — Спасибо, Мерцелла. Твоя выдержка достойна восхищения. Признаться, когда‑то я и сама была на твоём месте. И, поверь мне, справлялась я и вполовину не так хорошо, как ты. В ответ на слова благодарности Мерцелла коротко кивнула, растягивая губы в вежливой улыбке. Ценнария направилась к выходу из комнаты, но на пороге остановилась: — Джет будет ждать тебя на заднем дворе. Дорога займёт пару часов.

***

Как только дверь за женщиной закрылась, в проёме появилась Марион. Она осторожно закрыла за собой дверь, её лицо было серьёзным. Подойдя к кровати, девушка села рядом с Мерцеллой и положила руку ей на плечо. — Я всё слышала. Понятнее, конечно, не стало… — тихо сказала она. — Болезненный ритуал, запрет на завтрак, и ты должна быть там одна, — выдохнула Марион, сжимая плечо подруги в лёгком, ободряющем жесте. — Ты уверена, что готова на это? По‑настоящему? Она посмотрела прямо в глаза Мерцеллы, и в её зелёных глазах читалась неподдельная тревога. Мерцелла вздохнула: — У меня нет выбора, в любом случае. Марион чуть сжала её плечо в знак поддержки: — Жаль, что я не смогу быть рядом с тобой. — Ты и так рядом, — Мерцелла положила свою руку поверх руки Марион. Пальцы её были холодными. — Просто… будь здесь, когда я вернусь. Мне нужно будет с кем‑то поговорить. Она перевела взгляд в окно. Первые лучи солнца начинали золотить вершины далёких шпилей Цереры. — И, пожалуйста, не волнуйся слишком сильно. Я справлюсь. Мари усмехнулась: — Куда я денусь. Надеюсь, ты вернёшься, и мы ещё над этим всем посмеёмся. — Она встала на пороге комнаты. — Удачи. И помни: это только раз, и всё пройдёт. Марион задержалась на пороге, улыбнулась, стараясь успокоить подругу, а затем добавила: — Не буду мешать, собирайся. И, быстро кивнув, юркнула за дверь, направившись к себе в комнату. Мерцелла осталась одна в тишине, нарушаемой лишь её собственным дыханием. Она подошла к окну, положив ладони на холодное стекло. Пальцы невольно сжались, словно пытаясь найти опору в гладкой поверхности. Внизу, на заднем дворе поместья, уже стоял небольшой, обтекаемый джет — серебристая капля на фоне серого камня. Его гладкая поверхность отражала первые лучи рассвета, будто сама машина впитала в себя свет нового дня. — Только раз, — прошептала она себе, повторяя слова Марион. — Только раз.

***

Вернувшись в свою комнату, Марион, не переодеваясь из ночной сорочки, принялась лихорадочно перебирать все доступные источники по ритуалу очищения. Её пальцы скользили по экрану планшета, пока она вчитывалась в описание обряда. По мере чтения глаза девушки округлялись всё сильнее. — О чёрт… — выдохнула она, отложив планшет в сторону. — Я надеюсь, она это выдержит… В любом случае, смеяться мы сегодня вряд ли будем. Она подошла к окну и увидела, как джет плавно отрывается от земли. Мерцелла стояла там, внизу, и смотрела вверх — её силуэт чётко вырисовывался на фоне рассвета. «Удачи тебе, подруга. И сил», — мысленно пожелала Марион. Джет плавно поднялся в воздух, оставляя за собой лишь слабый гул и завихрение пыли. Марион стояла у окна, пока серебристый силуэт не растворился в утренней дымке. Она глубоко вздохнула, ощущая холодок тревоги где‑то под рёбрами. Ритуал, описанный в архивах, был куда более… интенсивным, чем она предполагала. В тексте упоминались «испытание огнём», «очищение через боль» и «пробуждение духа» — формулировки звучали красиво, но за ними явно скрывалось нечто куда более суровое. Повернувшись от окна, она поймала своё отражение в тёмном стекле — бледное лицо, чёрные волосы, спадающие на плечи. Она провела рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Соберись, — тихо сказала она себе. — Ей нужна будет твоя ясная голова, когда она вернётся. Но тишина в комнате казалась слишком громкой, а ожидание — невыносимо долгим.

***

Тем временем джет мчался над Церерой, оставляя позади поместье и его стены. Мерцелла никогда не была религиозна. Если иллюминизм с его безобидной любовью к бутафории вызывал у неё лишь улыбку, то жестокие обряды Церкви Обожжённых вызывали отторжение. Уродливая глыба того, что называлось «святилищем», в окружении редких могил, штырями торчащих из влажной земли, лишь укрепила мрачный настрой девушки. Мрачное место, пропитанное духом древности и чего‑то неуловимо пугающего. Как и сказала Ценнария, Айен уже поджидал её у самого входа в храм. — Ты рано, — сказал он, оторвавшись от стены. Он стоял, прислонившись к грубой каменной стене святилища, его чёрная одежда сливалась с тенью. Серые глаза скользнули по её одежде, затем встретились с её взглядом. Айен оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Утренний свет падал на его лицо, отчётливо вырисовывая тёмные круги под глазами. Он выглядел почти так же, как в их последнюю встречу — разве что мешки под глазами стали заметнее, а лицо приобрело нездоровый тусклый оттенок. — Ты готова? — спросил он. Мерцелла усмехнулась: — Не рад, что я так рано? Если хотел прогуляться — я подожду. Он улыбнулся уголком рта лишь на мгновение. — Да, виды здесь и правда чудесные. Но прогулку лучше отложить — ритуал может затянуться. Не в состоянии понять, шутит ли Айен или говорит всерьёз, Мерцелла лишь бросила на него косой взгляд. — Ты всегда такой загадочный, или это специально для меня? — спросила она, скрестив руки на груди, чтобы хоть как‑то согреться. Утренний воздух был сырым и холодным, пробирал до костей. Айен посмотрел на неё, и в его усталом взгляде мелькнула искорка чего‑то — не то иронии, не то усталого понимания. — Это для всех, — ответил он просто. — Но с тобой… я стараюсь быть понятнее. Он повернулся к низкому, тёмному входу в святилище. Изнутри тянуло запахом старого камня, влажной земли и чего‑то ещё — сладковатого, как тлеющие угли. — Пойдём. Чем раньше начнём, тем раньше закончим, — лицо Айена осталось равнодушным, но голос потеплел. Кивком головы он указал на вход. — Нас уже ждут. Он не уточнил, кто именно, но в конце длинного коридора возвышались три тёмных силуэта, от вида которых девушку бросило в дрожь. Конечно, Мерцелла боялась вовсе не встречи со служительницами храма, а того, что последует за ней. — Слышала, ритуал довольно болезненный. В подробности не посвятишь? Айен улыбнулся одними уголками губ, что совсем не убедило девушку. — Мама любит приукрашивать. — Приукрашивать в сторону большей или меньшей болезненности? — спросила Мерцелла, не отрывая взгляда от трёх неподвижных фигур в глубине коридора. Её пальцы непроизвольно сжали ткань платья. Айен шёл рядом, его шаги были бесшумными по каменному полу. — В сторону драматизма, — ответил он после короткой паузы. — Боль — понятие относительное. Для кого‑то это испытание, для кого‑то… освобождение. Он бросил на неё быстрый взгляд, оценивая её реакцию. — Ты сильнее, чем думаешь, Мерцелла. Иначе ты бы не стояла здесь. Он продолжил: — Сегодня жрицы проведут упрощённый обряд: тебе выжгут всего четыре руны вместо сорока. Ты же не местная, к боли не привыкла. Ну и немного религиозной атрибутики — помазание кровью, окуривание прахом предков и прочее. Уже имевшая представление о жестокости ритуалов Церкви Обожжённых, Мерцелла не удивилась словам Айена. Но тело всё равно пробила крупная дрожь. Внутри святилище оказалось таким же неприятным, как и снаружи: тёмные стены давили, словно тиски, а в воздухе стоял затхлый запах сырости. В конце коридора их поприветствовала Тёмная Матрона — Мерцелла узнала её по высокому головному убору. Позади Матроны возвышались две младшие жрицы. — Да коснётся очей ваших пламя истины, — произнесла Матрона, и три женщины сомкнули ладони крест‑накрест, а затем плавно развели руки в стороны, словно раздвигая невидимую завесу. Айен поприветствовал их: — Ибо только в прозрении обретёшь покой. Левой рукой Айен быстро дотронулся до обоих век, а затем до центра лба. Мерцелла повторила его жест, чувствуя, как сердце забилось чаще. Прикосновение собственных пальцев к векам казалось странно холодным. Когда она опустила руку, Тёмная Матрона кивнула — её лицо, скрытое в тени капюшона, оставалось неразличимым, словно вырезанным из тьмы. — Дитя чужих миров, — голос жрицы был низким, резонирующим от каменных стен, будто сам храм вторил её словам. — Ты пришла, чтобы твоя плоть познала очищающее пламя. Готова ли ты принять знак? Мерцелла почувствовала, как Айен слегка коснулся её локтя — почти незаметное, но твёрдое прикосновение. Поддержка. Или напоминание о договоре. — Готова, — ответила она, и её собственный голос прозвучал чужим в этой гнетущей тишине, словно принадлежал кому‑то другому. Старшая жрица посмотрела на девушку и сказала: — За мной. Они с Айеном последовали за ней. Святилище оказалось куда больше, чем выглядело снаружи: основная его часть располагалась под землёй, где путаные коридоры соединяли залы храма в липкую паутину. Одна из комнат отличалась от остальных: даже проходя мимо, Мерцелла почувствовала, как вдоль позвонков поползли мурашки. Но на этот раз не от страха, а от холода — температура в зале была значительно ниже, чем в других помещениях. Она повернулась к Айену: — Что там? В центре зала на коленях стояла сгорбленная женщина, укутанная в длинную белую рясу. Её плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. Айен ответил, не поворачиваясь: — Не смотри. Догадавшись, что стала свидетельницей чьего‑то горя, Мерцелла собиралась отвернуться, но прихожанка громко всхлипнула, снова сгибаясь в низком поклоне и привлекая её внимание. Взгляд девушки невольно зацепился за многочисленные стеклянные контейнеры, которыми были уставлены полки стен. В ужасе Мерцелла прикрыла рот рукой, останавливаясь, чтобы разглядеть тела мутировавших младенцев. — Что это?.. Айен потянул её за предплечье, уводя дальше по коридору. Его пальцы сжали её руку чуть сильнее, чем было необходимо. В его голосе, обычно таком ровном, прозвучала резкая, сдержанная нотка: — Просил же не смотреть. — Это — склеп несостоявшихся душ, — сказал он, не замедляя шага. — Те, кто родился с уродствами, несовместимыми с жизнью. Их приносят сюда для последнего благословения. Он, наконец, отпустил её руку, когда они свернули в другой, более узкий коридор. Воздух здесь был чуть теплее, но не менее тяжёлым. — Не думай об этом. Сосредоточься на своём обряде. Она посмотрела на него: — Нет, я хочу знать. Не расскажешь, что тут происходит? Мерцелла не ожидала, что Айен действительно станет что‑то объяснять, спрашивая скорее из страха и упрямства. Но, к её удивлению, он ответил: — Дело в магнетаре. Без должного внимания во время беременности мутации неизбежны — плод крайне чувствителен к гамма‑всплескам. Айен повернулся, встречая взгляд девушки. — На других планетах это распространённое явление, но на Церере — редкость. Большая часть излучения гасится климатическими установками. Обычно страдают лишь те, кто покидает планету во время беременности. Мерцелла внимательно смотрела на него: — Ладно, причины мутаций мне ясны. Но зачем их убивают? Из‑за мутаций? И почему трупы младенцев хранятся здесь? На лице молодого человека отразилось недоумение, будто Мерцелла спросила о чём‑то очевидном. — Их никто не убивает, это мертворождённые. Мутантов не кремируют, как остальных: считается, что они впитывают энергию магнетара. Глупо, знаю. Но это религия. Поэтому их почитают как посланников Владыки Солнц — так в Церкви зовут Пожирателя. Мерцелла не знала, что ужасало её больше: то, что мутировавших младенцев выставляли как священные экспонаты, или то, каким будничным тоном говорил об этом Айен. Она остановилась, заставив и его замедлить шаг. Камень под ногами был холодным и шершавым. — Ты… веришь в это? — спросила она тихо, почти шёпотом. — В то, что они — посланники? Айен задержал взгляд на её лице. В тусклом свете светящихся мхов, покрывавших стены, его серые глаза казались почти серебряными. — Я верю в то, что вижу, — ответил он после паузы. — Вижу боль родителей. Вижу традицию, которая даёт этой боли хоть какой‑то смысл. Иногда этого достаточно. Он снова тронул её за локоть, на этот раз мягче. — А сейчас нам нужно идти. Они ждут. Остаток пути они проделали в тишине: девушке было достаточно и того, что она уже услышала, Айен же, кажется, исчерпал свой словесный лимит на ближайшие дни. Через пару минут блужданий они, наконец, спустились на нижний этаж святилища, оказавшись в самом его сердце. В нос ударил тяжёлый запах мускуса вперемешку с жжёной плотью — густой, вязкий, подавляющий волю. Одна из жриц протянула свёрток грубой ткани, который оказался простой светлой сорочкой. — Надевай. Стараясь унять нарастающую дрожь в руках, Мерцелла с осторожностью приняла свёрток. Она развернула ткань. Сорочка была простой, почти аскетичной, из небелёного льна. Айен отвернулся, дав ей пространство, но оставаясь рядом — тёмный, молчаливый силуэт в полумраке зала. Мерцелла сняла верхнее платье, ощущая холодный, сырой воздух на коже. Дрожь пробежала по её телу, когда она надела грубую ткань. Она завязала простые завязки на груди, пальцы слегка дрожали. — Готово, — прошептала она, больше для себя, чем для него. Айен обернулся. Его взгляд скользнул по её фигуре в простой одежде, но ничего не выразил. Он лишь кивнул в сторону центра зала, где на низком каменном постаменте уже лежали инструменты, а жаровня пылала ярче, отбрасывая пляшущие тени на стены. Молодой человек подошёл, стоило ей облачиться в сорочку. Его присутствие странным образом ободряло: Мерцелла совершенно не хотела оказаться наедине со служительницами храма. Мерцелла прошептала: — Ты же не уйдёшь? Он ответил: — Нет. По традициям Церкви жених обязан присутствовать. Матрона жестом пригласила их к тёмному алтарю в центре зала, по обе стороны от которого уже возвышались тёмные фигуры младших жриц. — Сюда. У каждой из них появилось по кадилу. Женщины делали синхронные взмахи руками, сильнее раскуривая тошнотворные благовония. Дым взмывал вверх, медленно закручиваясь в воздухе, клубился перед глазами в мрачном танце, складываясь в зловещие тени. Айен положил руку на спину девушке, осторожно пододвигая её к центру изголовья алтаря. — Встань здесь. Матрона заговорила низким, утробным голосом, необычайно громким для женщины её возраста: — Да коснётся грешницы дыхание твоё, наполняя мудростью и терпением. Да проникнет пламя твоё в душу грешную, очищая её от тьмы и страха. Да свершится воля твоя, о Владыка! Матрона глухо хлопнула в ладони, и из уст младших жриц раздались усыпляющие песнопения. В попытке успокоиться Мерцелла втянула носом воздух, но это лишь усилило головокружение. Она почувствовала, как пальцы Айена слегка сжали её плечо — твёрдое, безмолвное напоминание, что он здесь. Его прикосновение было якорем в этом нарастающем тумане из дыма и песнопений. — Не сопротивляйся дыханию, — его голос прозвучал тихо, прямо у её уха, заглушаемый монотонным гулом. — Пусть оно войдёт. Иначе будет только хуже. Матрона сделала шаг вперёд. В её руке теперь была широкая плоская чаша, наполненная тёмным, почти чёрным пеплом. Она поднесла её к лицу Мерцеллы. — Прах предков, — провозгласила жрица. — Да войдёт в тебя мудрость ушедших. Айен мягко, но настойчиво наклонил голову Мерцеллы вперёд. — Вдохни, — прошептал он. Она вдохнула. Ослабев, Мерцелла облокотилась рукой о холодную поверхность алтаря. Мир вокруг поплыл, звуки стали отдаляться, а очертания предметов размываться. Дыхание сбилось, в груди закололо — пепел проник глубже, чем просто в лёгкие. Он будто пробрался в кровь, растекаясь по венам ледяными ручейками. Айен произнёс: — Ложись. Поддерживая её со спины, он подвёл девушку к постаменту, помогая лечь на прохладный камень. Поверхность оказалась жёсткой и неровной — каждый бугорок и трещина впивались в спину, напоминая, что это не сон. — Не закрывай глаза. Ты должна оставаться в сознании, — его голос доносился словно издалека, сквозь плотный слой тумана, окутавшего разум. Мерцелла слышала его слова, но веки словно налились свинцом. Её разум медленно ускользал. Убаюкивающие песнопения жриц, монотонный гул, запах благовоний — всё сливалось в единый поток, затягивающий в глубину. Не в силах противиться сонливости, она прикрыла глаза. Айен обхватил ладонь девушки с тыльной стороны, аккуратно сжимая её. — Посмотри на меня, Мерцелла, — голос звучал где‑то далеко, будто через плотную завесу тумана. Она открыла глаза и попыталась сосредоточиться на его лице. В тусклом свете он казался почти нереальным — бледные черты, серые глаза, в которых сейчас читалась не просто решимость, а что‑то ещё, скрытое глубоко внутри. Мерцелла пыталась бороться с сонливостью, но тело не слушалось. Убаюкивающие песнопения не прекращались, медленно погружая её в полузабытье. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем её ладони коснулось что‑то холодное. В следующую секунду левую руку пронзила острая боль. Распахнув глаза, Мерцелла обнаружила младшую жрицу, сжимающую её ладонь в кулак. Вторая служительница храма держала тёмную чашу, куда первая выдавливала капли крови. Крик застрял у неё в горле, превратившись в резкий, сдавленный выдох. Боль была острой и жгучей, будто её ладонь проткнули раскалённой иглой. Она инстинктивно попыталась дёрнуть руку, но жрица держала её с неожиданной для хрупкой женщины силой. — Стой, — голос Айена прозвучал прямо над ней, твёрдо и спокойно. Его рука легла на её лоб, удерживая голову на месте. — Это часть обряда. Он не смотрел на процедуру — его взгляд был прикован к её лицу. В серых глазах читалось не сочувствие, а сосредоточенная решимость — как у человека, который ведёт кого‑то через бурю и знает, что отступать нельзя. Жрица отпустила её руку. На ладони осталась небольшая, но глубокая царапина. Вторая служительница поднесла чашу к Матроне, и та погрузила в тёмную кровь кончик своего пальца. Когда жрица отошла, Мерцелла заметила, что с правой руки Айена тоже капает кровь. Но разум её блуждал слишком далеко, чтобы думать об этом. Приняв чашу с кровью пары из рук жриц, Матрона запрокинула голову к потолку, и из её уст полился низкий, утробный голос: — Кровью этой да будет запечатано соединение грешников: через огонь твой, через свет твой, через тьму Твою… Старуха начала молитву, а монотонные голоса младших жриц снова слились в вязкую какофонию. Ненадолго прервав молитву, Матрона опустилась ниже, к самому лицу девушки. Мерцелла чувствовала её зловонное дыхание, но даже это не заставило её открыть глаза. Дрожащими пальцами старуха дотронулась до её лба, щёк, шеи, кровью рисуя на коже рунические символы. Прикосновения Матроны не причиняли боли, но оставляли после себя липкое ощущение тяжести и холода, будто она рисовала не кровью, а ртутью. Старуха опустила чашу с кровью ниже, прикасаясь холодным металлом к губам девушки. Прежде чем Мерцелла успела понять, что она собирается сделать, Матрона разжала её губы, вливая несколько капель вязкой солоноватой жидкости в рот. Она снова глухо хлопнула в ладони, и песнопения жриц стихли. Айен снова коснулся её руки, на этот раз, сжимая её крепче, чем в прошлый раз. — Осталось недолго. Сейчас будет больно. Лучше держись за меня. Его пальцы сплелись с её окровавленными пальцами — тёплые, твёрдые, реальные в этом кошмаре из дыма и шёпота. Мерцелла сжала их изо всех сил, цепляясь за это единственное ощущение, которое не было отравлено дымом или холодом камня. Внезапно воздух вокруг задрожал. Пламя жаровни вспыхнуло ярче, отбрасывая резкие тени на стены. Мерцеллу охватило странное чувство — будто невидимая сила стягивает пространство вокруг неё, сжимая грудь, затрудняя дыхание. Она почувствовала, как по коже пробежали мурашки, а затем — жар, поднимающийся от кончиков пальцев к запястьям, от запястий — к локтям. — Дыши, — тихо произнёс Айен. — Просто дыши. Жар усиливался. Он проникал глубже, достигая сердца, заставляя его биться чаще. В голове зазвучал гул — не от песнопений жриц, а изнутри, словно сама кровь начала петь древнюю, забытую мелодию. Матрона подошла к жаровне. В свете пламени её лицо казалось вырезанным из старого дерева — глубокие морщины, резкие линии, застывшая маска вековой усталости. Она извлекла оттуда металлический стержень: не толстый, но раскалённый докрасна. Его конец светился ослепительной оранжево‑белой точкой, словно крошечное солнце в темноте святилища. — Очищение огнём, — провозгласила она, и её голос больше не был молитвенным. В нём звучала холодная, безжалостная практичность. — Четыре руны. Четыре печати. Она повернулась к Мерцелле. Айен наклонился ближе — его дыхание коснулось её виска, почти обжигая кожу. — Не смотри на неё, — прошептал он, губы почти касались её уха. — Смотри на меня. Только на меня. Не успела Мерцелла обдумать смысл его слов, как всё её тело пронзила чудовищная боль — словно в лодыжку ударила молния. Девушка дёрнулась, но жрицы крепко прижали её ноги к каменной поверхности алтаря, не давая вырваться из мёртвой хватки. Их пальцы впивались в кожу, удерживая на месте с пугающей силой. Айен заговорил — тихо, но твёрдо: — Тише, тише… Нужно потерпеть. Боль снова огненной волной прокатилась по её телу, разъедая тонкую кожу ног. Новое прикосновение раскалённого железа заставило девушку выгнуться в пояснице. Перед глазами всё поплыло, в ушах зазвенело, а мир сузился до одной точки — места, где металл сжигал её плоть. С каждым новым прикосновением прута разум Мерцеллы плавился, растворялся в океане боли. Она пыталась кричать, но вместо этого из горла вырывались лишь хриплые, прерывистые стоны — будто кто‑то чужой управлял её голосом. Жрицы ослабили хватку лишь на мгновение, чтобы грубо перекатить девушку на живот. Кто‑то резко приподнял её сорочку, оголяя бёдра. В следующую секунду раскалённый прут с шипением погрузился в самый центр её позвоночника — звук, запах, ощущение слились в одно: невыносимую агонию. Мерцелла забилась в конвульсиях, мышцы сводило судорогой, но жрицы держали крепко. В ушах звенел зычный голос Матроны, а перед глазами плыли смутные образы — тени, вспышки, обрывки воспоминаний. Боль была такой сильной, что Мерцелла могла лишь тихо стонать, сжимая зубы до хруста. Металл коснулся тыльной стороны её шеи, взрываясь болезненным фейерверком и расползаясь по телу, как ядовитый дым. Она крепче сжала руку Айена, пытаясь найти его затуманенным взглядом — в этом хаосе он оставался единственным якорем. Его пальцы ответили на её хватку с такой же силой, будто он пытался передать ей часть своей устойчивости через это единственное соединение. Его лицо было бледным, челюсть напряжена, но взгляд не отрывался от её глаз. В его серых глазах не было ни страха, ни отвращения — только непоколебимая концентрация, словно он стоял на краю пропасти вместе с ней и не собирался отпускать. Боль, когда она пришла, была иной — не такой взрывной, но более глубокой, проникающей. Будто жар прожигал не только кожу, но и что‑то внутри: воспоминания, страхи, сомнения. Мерцелла закусила губу до крови, подавив крик. В воздухе запахло палёной кожей, смешавшись с мускусом и дымом — тяжёлый, животный запах, который, казалось, въедался в лёгкие. — Последняя, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти надломленным. — Самая важная. Держись, Мерцелла. Матрона подняла стержень ещё раз. Кончик металла, всё ещё раскалённый, но уже начинающий темнеть, завис над её лопаткой, чуть левее позвоночника. Жрица прижала ладонь к её спине, чтобы зафиксировать тело. Мерцелла почувствовала, как по щеке скатилась слеза, затем ещё одна. Они смешивались с потом, стекавшим по вискам, оставляя солёный след. Всё тело дрожало, мышцы сводило судорогой.

***

Вдруг перед глазами Мерцеллы возникло лицо Мейо. — Умница, осталось потерпеть совсем немного, — его голос звучал так отчётливо, будто он стоял рядом. Даже в бреду Мерцелла понимала: это проделки её воспалённого сознания. Мейо никак не мог здесь оказаться — святилище, обряд, жрицы… Но уши отчётливо слышали его голос, а глаза видели его лицо — такое родное, с лёгкой улыбкой, которая всегда согревала её в самые тяжёлые минуты. — Смотри на меня, — повторил он, и взгляд его был таким же твёрдым, как когда‑то в детстве, когда он учил её не бояться темноты. С девушку пробирала крупная дрожь, словно ледяной ветер пронизывал её до самых костей. Мысли путались, становились бессвязными, распадаясь на обрывки воспоминаний и кошмаров. Тело разрывалось на части, будто его растягивали невидимыми цепями в разные стороны. Каждая клетка кричала от боли, а сознание ускользало, растворяясь в агонии. Разум сгорал, превращаясь в пепел, оставляя лишь отголоски чувств. Лицо Мейо изменилось: радость сошла с него, уступая место глубокой тревоге. Его глаза расширились, брови сошлись на переносице. — Мерцелла?.. — в голосе прозвучала неподдельная тревога. Внезапно кожу коснулось лёгкое дуновение ветра — живительная прохлада после обжигающих поцелуев раскалённого металла. Тело наполнилось небывалой лёгкостью, позволяя, наконец, вздохнуть полной грудью. «Где я?..» — пронеслось в её голове. Но облегчение от окончания пытки длилось недолго. Взгляд Мерцеллы зацепился за несколько тёмных фигур, вяло покачивающихся на виселице. Тени мертвецов качались в полумраке, их силуэты казались зловещими и неестественно длинными. Чьи‑то руки нежно коснулись её поясницы, мягко, но настойчиво отворачивая от жуткого зрелища. — Тебе нужно торопиться, — голос Мейо звучал глухо, словно доносился издалека. Она обернулась. Мейо выглядел ужасно: взгляд потух, под глазами залегли глубокие круги, будто он не спал несколько суток. — Что это за место? Почему ты здесь? — прошептала Мерцелла, чувствуя, как страх сжимает сердце. Взгляд девушки снова метнулся к помосту, к которому крепились верёвки. В горле встал ком. — На разговоры нет времени, — Мейо покачал головой. — Не в этот раз. Уходи, Мерцелла. Вдалеке что‑то громыхнуло — низкий, раскатистый звук, от которого она вздрогнула. Пара одновременно повернулась на шум. — Что происходит?.. — голос Мерцеллы дрогнул. На лице Мейо застыла гримаса ужаса — в его глазах читался неподдельный страх. — Мейо?.. — она сделала шаг к нему, но он отпрянул. — Умоляю тебя, беги, — его голос сорвался на шёпот. — Но… — Пожалуйста, поторопись! Тебе нужно бежать! — он почти кричал, но звук доносился, будто сквозь толщу воды. Мерцелла почувствовала, что теряет равновесие. Земля уходила из‑под ног, а мир вокруг начал расплываться. Тело, разум, сознание — каждая часть её личности летела в бездну, растворяясь в темноте. — Беги, Мерцелла! Просто беги отсюда! — голос Мейо эхом отдавался в её голове, пока она падала во тьму. И вдруг — вспышка света. Она очнулась в воспоминании из детства. Перед ней стоял Мейо, лет двенадцати. Его волосы были растрёпаны, на лице — смесь азарта и раздражения. — Стой, Мерцелла! Остановись! И как ты умудряешься так быстро бегать? Ты же девчонка! — он схватил её за запястье, вынуждая остановиться. Его грудь тяжело вздымалась, словно он бежал не пару минут, а добрый час. Мерцелла рассмеялась: — Не думала, что ты такой неженка! Мальчик густо покраснел. Восстановив дыхание, Мейо пригладил волосы и расправил невидимые складки на одежде. — Вовсе не неженка! Просто человеку моего положения не пристало гоняться за своей невестой, как дворовому мальчишке! При слове «невеста» каждый из них потупил взгляд, не решаясь взглянуть на собеседника. Мерцелла была знакома с Мейо с самого детства, но их помолвка решилась лишь сегодня. Было странно находиться в его компании: он резко перестал быть просто «избалованным сыном Ланмеев», с которым они изредка пересекались на приёмах. Теперь Мерцелла смотрела на него по‑новому — как на человека, с которым когда‑то ей предстоит вступить в брак. — Почему ты убегала? — спросил он, стараясь вернуть себе достоинство. — Хотела убедиться, что бегаю быстрее тебя! Можешь говорить что угодно, но ты рохля! Тюфяк! — Мерцелла снова рассмеялась, на этот раз звонче, увидев, как Мейо краснеет от стыда. Он был высокомерным, надменным и горделивым мальчишкой, при каждом удобном случае выпячивавшим своё превосходство. Дразнить его было приятно: он всегда начинал жутко злиться, когда не удавалось произвести должного впечатления. — У меня не было повода заниматься физической подготовкой, ясно? И вообще, мы что, в армии? — буркнул он, пытаясь сохранить лицо. Только сейчас Мерцелла заметила, что его руки что‑то крепко сжимают. — Что это у тебя? — спросила она, невольно заинтригованная. Мейо неловко прокашлялся, отводя взгляд. Он протянул вперёд открытые ладони, не поднимая глаз: — Вот. Мерцелла взяла из его рук маленькую позолоченную шкатулку, с интересом разглядывая её со всех сторон. Шкатулка была блестящей, новенькой и явно принадлежала человеку с отличным вкусом — линии плавные, металл отполирован до зеркального блеска, по краям тонкая гравировка. — Что это? — Твой подарок. — В честь помолвки? А я для тебя ничего не приготовила… Мейо нахмурился, решительно мотая головой: — Нет, это просто… нашёл. Подумал, тебе понравится. Ты же любишь всякие безделушки. Он закатил глаза, рукой приглаживая волосы. Кончики его ушей покраснели, выдавая смущение, — и это выглядело так непривычно, что Мерцелла невольно улыбнулась. — Открой. Мерцелла подняла позолоченную крышку, невольно любуясь открывшейся картиной. Создатель подошёл к своему творению с щепетильностью ювелира: по глазированному стеклу, имитирующему озеро, плавно скользил белый лебедь, его крылья слегка подрагивали при движении. На крышке было выгравировано небольшое четверостишие:

​Лебедь белый на озере чистом,

Голубого неба в нём отражается цвет.

Плывёт он, мечтая о друге близком,

А в белых крыльях мерцает рассвет.​

— Это ведь… — глаза девочки расширились в немом удивлении: лебедь был символом Ланмеев. Она никак не ожидала, что Мейо подарит ей что‑то, принадлежавшее его Дому, в первый же день помолвки. — Разве тебе не жаль отдавать такую красоту? Мейо хмыкнул, высокомерно задирая бровь. В его лице отразилось столько гордости, словно эту шкатулку он сделал собственными руками: — Почему мне должно быть жаль? Мне это больше не нужно, а раз уж ты моя невеста — почему бы не подарить? Он выдержал паузу, внимательно наблюдая за реакцией девочки: — Как тебе стих? — Немного несуразный, — Мерцелла пожала плечами. — Как будто ребёнок писал. Покрываясь пунцовыми пятнами, Мейо выхватил шкатулку из её рук: — Ты совершенно не разбираешься в поэзии! Если не нравится — я забираю! Мерцелла собиралась съязвить, но её настигла запоздалая догадка: — Ты что… сам сочинил? Мальчик молчал, подтверждая её предположение. Стих, конечно, вышел так себе: рифма хромала, да и по форме он был простоват. Но мысль, что Мейо написал его сам, восхищала. — Ничего себе! Получилось очень красиво! И как давно ты пишешь стихи? Мальчик немного расслабился от её слов, хотя глаза по‑прежнему были сощурены: он не до конца верил, что Мерцелла говорит искренне. — Не пишу вообще‑то. Это была первая попытка. Неплохо же вышло, да? Или всё‑таки не очень? Ты сказала, стих несуразный… Мейо попытался придать тону уверенности, но было заметно, как сильно задели его слова девочки. — Я не это имела в виду… Я просто неправильно его прочла в первый раз! — Мерцелла выхватила шкатулку из его рук, снова открывая крышку. — Сейчас я перечитала, и стих замечательный! Точно говорю, у тебя талант! Окончательно расслабившись, Мейо приосанился, задирая подбородок: — Специально для тебя написал. — Ты же сказал, что шкатулка не для помолвки! Сейчас Мерцелла ещё не осознавала этого, но в будущем она не раз ловила себя на мысли, что доверяла бы Мейо куда сильнее, веди он себя открыто. Они оба страдали бы меньше, если бы были честны друг с другом с самого начала. Она невольно сжала шкатулку в руках, не желая покидать это мгновение. Как всё было проще и предсказуемее, в тот день, когда Мейо стал её женихом — когда их связывали не тайны, не боль и не разлука, а детская непосредственность, неловкие подарки и первые попытки быть искренними. Как же она по нему скучает… По тому Мейо, который краснел, сочинял неуклюжие стихи и дарил шкатулку с лебедем, не решаясь сказать прямо: «Я хотел сделать тебе приятно». По тому времени, когда будущее казалось ясным, а их судьбы — связанными не ритуалами, как с Айеном, а простой, понятной близостью. Пусть она и возникла не сразу. Мерцелла провела пальцем по гравировке, чувствуя, как в груди сжимается что‑то горячее и болезненное. Она закрыла крышку, прижала шкатулку к груди и глубоко вздохнула, пытаясь унять тоску. Воспоминания о том дне стали для неё островком тепла в бушующем море испытаний — крошечным напоминанием о том, что когда‑то всё могло сложиться иначе.

***

Айен медленно разжал её пальцы. Его ладонь была влажной от её пота и крови. Он провёл рукой по её мокрым от слёз вискам. — Всё кончено, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за весь обряд прозвучала усталость. — Ты всё сделала. Айен осторожно взял её на руки и отнёс в джет. Они направились домой.

***

Вечерело. Марион, уже приведя себя в порядок, беспокойно ходила из стороны в сторону в своей комнате, то и дело, бросая взгляды в окно. — Чёрт возьми, где они… — прошептала она, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Джет мягко приземлился, и она увидела, как Айен несёт на руках Мерцеллу — без сознания, с бледным лицом и спутавшимися волосами. Марион выскочила в коридор и, как только увидела их, распахнула дверь в комнату Мерцеллы. — Как она? — голос девушки дрогнул. Марион отшатнулась, пропуская его в комнату. Её взгляд скользнул по бледному, почти безжизненному лицу Мерцеллы, по сорочке, запачканной дымом и пятнами крови, и её собственное сердце сжалось от ужаса. — Боги… что они с ней сделали? — вырвалось у неё шёпотом, пока Айен осторожно укладывал Мерцеллу на кровать. Он поправил подушку под её головой — движения были удивительно бережными для человека с таким отстранённым выражением лица. — Ритуал очищения, — ответил он коротко, не глядя на Марион. Его голос был низким и лишённым эмоций. — Он всегда такой. Она выдержала. Он отступил на шаг, освобождая место, но не уходил. Его взгляд был прикован к Мерцелле, будто он проверял, дышит ли она, следит за каждым едва заметным движением её груди. — Ей нанесли все руны? — тихо спросила Марион. — Четыре, — подтвердил он. — Её надо переодеть, помоги мне. Ночная сорочка в шкафу, на второй полке, — девушка начала осторожно снимать одежду, стараясь не задевать обожжённые места. Взгляд опустился на порез на руке Мерцеллы. — Мне нужен бинт и дезинфицирующее средство. Айен молча кивнул, направляясь к шкафу. Его движения были точными и быстрыми, без лишней суеты. Он достал мягкую ночную сорочку и положил её на край кровати. — Аптечка в моей комнате. Я принесу, — добавил он и вышел. Через минуту Айен вернулся с небольшой металлической коробкой. Поставив её на тумбочку, он открыл крышку, доставая стерильные бинты и флакон с прозрачной жидкостью. — Дай я, — сказал он тихо, протягивая руку. — Я обработаю порез. Ты займись её спиной. Марион осторожно переодела Мерцеллу в ночную сорочку, стараясь не потревожить обожжённую кожу. — Значит, всего четыре… Хвала богам, — выдохнула она. — Я читала, что их может быть куда больше — больше тридцати… Не представляю, как бы она выдержала это. Она чуть прикусила губу, осматривая следы ритуала на теле подруги. — Понадобится мазь для ожогов. Не стоит обрабатывать их мазью сейчас — пусть покроются корочкой. Её взгляд случайно упал на руку Айена — на ладони виднелся свежий порез, такой же, как у Мерцеллы. — Стой. Дай свою руку, — Марион повернула его ладонь к себе, осторожно обработала порез прозрачной жидкостью и перевязала стерильным бинтом. Он позволил ей обработать свою руку, не отводя взгляда. Его пальцы слегка дрожали от усталости, но он не сопротивлялся. Закончив с Айеном, она вернулась к Мерцелле и аккуратно нанесла антисептик на порез на её ладони. Когда она закончила с его рукой и переключилась на Мерцеллу, он отступил, прислонившись к стене. Он наблюдал, как её пальцы осторожно очищают порез на ладони невесты, и в его взгляде мелькнуло что‑то сложное — нежность, смешанная с глубокой усталостью. — Простите, господин Айен‑шаар, — тихо произнесла Марион, опуская глаза. — За то, что обратилась не так, как положено… — Не извиняйся, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усталость. — Здесь нет господ. Только я. Девушка усмехнулась: — Нервы… Просто… я так испугалась за неё. Айен посмотрел на Мерцеллу, на её бледное лицо, на подрагивающие ресницы. — Она сильная, — произнёс он почти про себя. — Все будет хорошо. Марион кивнула: — Конечно. Она всегда была сильной. Просто… иногда кажется, что мир слишком жесток к тем, кто этого не заслуживает. Она подняла на него глаза: — Значит, на «ты»? Вне протокола, конечно же? — Вне протокола, — повторил он, наконец-то переводя взгляд на неё. В его усталых серых глазах появилась слабая искорка чего‑то, что могло быть признаком живого человека под маской долга. — Да. На «ты». Она закончила с ранами Мерцеллы, поправила подушку под её головой и накрыла одеялом. — Пойдём в мою комнату. Ей нужно набираться сил. Он кивнул, последний раз бросив взгляд на спящую Мерцеллу, прежде чем последовать за Марион в коридор.

***

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Войдя, он остановился у порога, осматривая скромное, но уютное пространство. Его взгляд скользнул по книгам на полке — в основном путеводители и справочники по Церере, — по небрежно брошенному на стул шарфу… Мари посмотрела на Айена: — Ты сам как? Тебе тоже выжигали руны? — Она кивнула на его ладонь. — Вижу, целым из Церкви Обожжённых не возвращаются. Уголок его губ дрогнул в чём‑то отдалённо напоминающем улыбку, но до глаз она не дошла. Он поднял свою перевязанную ладонь, разглядывая её. — Мне было четырнадцать, — сказал он спокойно, опуская руку. — Полный обряд. Сорок рун. Это… обязательство. Он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не стены комнаты, а что‑то далёкое и болезненное. — Но сегодняшний ритуал был для неё. Моя кровь — лишь часть цены за её очищение. Марион задумалась и протянула: — Странная у вас религия, конечно… — Резко замолчала. — Прости, для нас это всё непривычно. На Гексосе проповедуют иллюминизм. Куда более… спокойная вера. Он не обиделся. Напротив, его взгляд стал чуть более сосредоточенным, анализирующим. — Иллюминизм, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Вера в свет разума. Здесь же… мы верим в очищение через боль. В то, что страдание сжигает нечистоту. Он сделал шаг вперёд, его тень упала на пол между ними. — Странно? Возможно. Но на Церере выживают только те, кто готов пройти через огонь. — Ты прав. Ваша планета куда более суровая, как и общество. В четвёртом секторе всё куда… мягче, — она отвернулась к окну, за которым уже зажглись первые огни ночного города. — Не представляю, как ты вынес нанесение сорока рун на тело. Долго восстанавливался? Он прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. Взгляд его стал пустым, направленным внутрь себя. — Восстановление заняло примерно месяц. Первую неделю я не мог двигаться. Боль… становится частью тебя. Как шрамы. Девушка поражённо покачала головой. Мысли предательски поползли в другое русло — стало интересно, как на его теле смотрятся эти руны, где они расположены, какой формы… Девушка чуть тряхнула головой, отгоняя их из головы. — Как думаешь, Мерцелла быстро восстановится? Он заметил её взгляд, задержавшийся на нём чуть дольше необходимого, и едва уловимая тень понимания мелькнула в его глазах. Но он не стал комментировать это. — Четыре руны — не сорок, — ответил он, вернувшись к теме. — Она придёт в сознание уже завтра. Но боль… она будет помнить. Всегда. Айен оторвался от косяка и сделал шаг ближе к окну, глядя на сумеречный пейзаж Цереры за стеклом: тёмные силуэты гор, мерцающие огни поселений, фиолетовое небо с первыми звёздами. — Ты беспокоишься о ней. Это… похвально. — Конечно. Ты я же говорила, что она для меня значит, — девушка присела в кресло и закинула ногу на ногу. Платье обнажило её лодыжку. — Расскажи мне немного о ритуале очищения. Я читала информацию, но там всё немного… в общих чертах. Если я правильно поняла, это нечто вроде принятия в вашу веру? — Она улыбнулась. — Уверена, что как атташе это знание мне в будущем пригодится. Он сел в кресло напротив, его движения были медленными и уставшими. Взгляд скользнул по её лодыжке на мгновение, прежде чем вернуться к её глазам. — Это не просто принятие веры, — начал он, сложив пальцы в замок. — Это трансформация. Пепел предков, который ты вдыхаешь… он связывает тебя с нашими мёртвыми. А руны… они выжигают старую жизнь. Больше нет Мерцеллы Истри, дочери Гексоса. Теперь она — Мерцелла, невеста Цереры. Он наклонился вперёд, локти на коленях, взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. — Это болезненное рождение. Но без него она никогда не стала бы своей здесь. И пока она не примет эту боль как часть себя, пока не научится видеть в ней не наказание, а дар — она останется чужаком. Даже если все вокруг будут называть её своей. Марион слушала, не перебивая. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене. Она вдруг осознала, что впервые видит Айена не как холодного представителя власти Цереры, а как человека — с болью, шрамами и собственной историей выживания. — Спасибо, что рассказал, — тихо произнесла она. — Теперь я лучше понимаю… через что она прошла, и этот мир. Айен кивнул, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на благосклонность. Она покачала ногой, размышляя. — Понимаю. У нас тоже есть свои свадебные особенности, принятие в веру. Да и не только у нас — практически в любом секторе есть какие‑то секторальные особенности веры, — девушка вздохнула. — А в Церковь Обожённых могут входить только те, кто прошёл этот… ритуал? — Да, — ответил он, и в его голосе прозвучала непреклонная уверенность. — Святилище внизу… оно только для очищенных. Для тех, кто связан с предками кровью и пеплом. Он откинулся на спинку кресла, его серые глаза стали холоднее, а черты лица будто заострились в полумраке комнаты. — Посторонние там… оскверняют святое место. Даже я, как жених, не мог войти туда до своего собственного обряда. — Понятно… — протянула она и перекинула одну ногу на другую. Разрез платья теперь открывал не только лодыжку, но и ногу до колена. Но девушка этого не замечала, продолжая ею покачивать. — Значит, в храме два уровня? Его взгляд скользнул по её ноге, прежде чем он медленно поднял глаза к её лицу. В уголках его губ дрогнуло что‑то, похожее на улыбку, но слишком усталую, чтобы полностью проявиться. — Три, — поправил он. — Общественный зал для молитв, ритуальный зал для обрядов… и подземное святилище. Там, где мы были. Он замолчал на мгновение, изучая её — не просто лицо, а выражение, мимику, едва заметные движения. — Ты задаёшь много вопросов для атташе. Обычно они интересуются протоколом, а не… теологией. Она посмотрела ему в глаза, возвращаясь из своих мыслей, и улыбнулась: — Не подумай ничего плохого. В конце концов, религия очень часто сплетена с традициями, например. И практически в каждом секторе есть свои нюансы. Она встала с кресла. Платье снова скользнуло на место и больше не открывало лишнего. Собрала волосы в пучок, открывая шею. Провела по ней рукой и медленно переместила руку к ключице, устало вздохнув. — Прости, если я замучила тебя вопросами. Наверняка ты ужасно устал. Девушка убрала руку и повернулась к нему: — Просто я за неё волнуюсь… Сможешь достать мазь от ожогов? Как отдохнёшь? Он тоже поднялся, его движения были плавными, но в них чувствовалась усталость, копившаяся за долгие часы. Он подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Мазь уже в её комнате, — сказал он тихо. — И я не устал от вопросов. Они… честные. Его взгляд скользнул по её шее, где только что лежала её рука, затем вернулся к её глазам. — Твоя забота о ней… она трогательна. Но помни — теперь она под моей защитой. И под защитой моего дома. От его близости на мгновение перехватило дыхание. Но девушка заставила себя дышать ровно. Что‑то в этом мужчине… влекло её. Не просто внешность, не только аура силы — а эта странная смесь усталости и несгибаемой воли, умение быть одновременно жёстким и бережным. Но она не могла позволить себе отдаться этому ощущению. На мгновение она поджала губы от напряжения, но затем расслабилась, выровняв дыхание. — Спасибо за разговор и заботу о ней, — она присела на кровать и кивнула ему. — Доброй ночи, Айен. Он задержался на мгновение, его серые глаза изучали её с невысказанной интенсивностью — будто он пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб тени на её лице. Затем он кивнул, отступив на шаг назад. — Спокойной ночи, Марион, — произнёс он, и его голос прозвучал тише, почти шёпотом. — Если ей станет хуже… разбуди меня. Он повернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. В коридоре его шаги затихли, растворяясь в ночной тишине особняка. Марион прикрыла глаза и поморщилась: — Марион, нельзя. Кто ты, кто он… К тому же, это жених Мерцеллы. А что, если у неё к нему вдруг появятся чувства? Она переоделась в ночную сорочку и с головой укрылась одеялом. — Чёрт тебя дери… — глубоко вдохнула. — Это не первый случай, когда они будут вдвоём. И не последний. Между ними обязательно что-то вспыхнет. Постарайся успокоиться. Он просто красивый мужчина. Очень… Она вынырнула из‑под одеяла и хмыкнула. Подсознательно она понимала, что влечёт её не только внешность. Было в нём что‑то ещё — какая‑то глубина, скрытая за маской отстранённости. Та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал, и которую она сегодня впервые увидела. Девушка откинулась на подушку, глядя в потолок. В голове крутились его слова: «Теперь она под моей защитой». Но почему тогда в груди так странно сжимается, когда он это говорит? Почему ей так хочется, чтобы эти слова прозвучали иначе — не о Мерцелле, а о ком‑то другом? Она закрыла глаза, пытаясь отогнать мысли. Но образ Айена — усталого, серьёзного, с этой едва заметной тенью боли в глазах — не уходил. И в тишине комнаты, под мерное тиканье часов, Марион поняла, что уснуть будет непросто.