Цена долга

Он стоял в центре командного пункта, окружённый голубым свечением голограмм с картами секторов и логами сканирования. Лицо было каменной маской, но под левым глазом нервно дёргалась тонкая мышца — едва заметный, но красноречивый признак внутреннего напряжения. Браннис рассказывал что‑то о следах по периметру леса, но слова доходили до Айена сквозь густой туман усталости и внутреннего разлада. Его пальцы машинально пролистывали отчёты, а сам он снова и снова возвращался к тому моменту у её двери. «Глупость. Чистейшая, непростительная глупость». Рисковать всем — репутацией, долгом, безопасностью Дома — ради тихого созерцания её сна и желания узнать, что она в порядке. Но он не смог уйти, не проверив. Не убедившись, что она в безопасности. Что её не тронули. — Айен? — голос Бранниса стал резче. — Ты меня слышишь? — Повтори последнее, — отозвался Айен, не отрывая взгляда от схемы. Его собственный голос звучал ровно, обезличено — идеальная имитация контроля. — Я сказал, что утечка данных могла быть внутренней. Кто‑то дал убийце наши патрульные маршруты. Внутренняя измена. Мысль была как удар под дых. Его взгляд метнулся к голограмме, выхватывая знакомые имена, лица слуг, офицеров, членов семьи. Доверие, на котором держался их Дом, дало трещину. — Нужно сузить круг, — сказал он, и в голосе впервые за вечер прозвучала сталь. — Проверить всех, кто имел доступ к расписанию Мерцеллы за последние сорок восемь часов. Без исключений. Серые глаза стали холодными, как лёд. Долг снова затягивал его в свои неумолимые тиски, но где‑то на дне, в самой глубине, тлела теперь иная тревога — не только за невесту, но и за ту, чью дверь он проверил этой ночью.

***

Марион открыла глаза, когда её вырвал из полудрёмы резкий щелчок дверной ручки. Свет из коридора бил в глаза, и спросонья она не сразу узнала фигуру в дверях. Это точно была не Мерцелла. Девушка затаилась, почти перестав дышать и проклиная своё сердце за то, что оно так громко колотится. Она прикрыла глаза, притворяясь спящей, но продолжала наблюдать сквозь неплотно сомкнутые ресницы за рослым тёмным силуэтом. Незнакомец закрыл дверь и бесшумно приблизился к изголовью её кровати. В его руках сверкнул металлический отблеск, и сердце девушки пропустило удар. «Чёрт, он же убьёт меня», — пронеслось в голове. Как назло, её оружие лежало в сумке, в другом конце комнаты — быстро дотянуться до него не получилось бы. Но тут она вспомнила об осколках разбитого стакана в совке, которые не стала убирать. Резко перекатившись с кровати, она схватила самый крупный осколок и повалила незнакомца, приставив его к шее: — Говори, кто тебя нанял! Превозмогая пульсирующую боль от пореза на руке, девушка крепко сжимала осколок стекла. Тёмная фигура, однако, не растерялась: одним махом опрокинув её на спину, неизвестный навис над девушкой, отбросил осколок из её руки и крепко зажал ей рот ладонью. — Для атташе ты слишком резвая… — раздался знакомый голос. Это был Айен. Девушка выдохнула с облегчением. — Это всего лишь я. Не кричи, ладно? — прошептал он. Знакомый голос заставил Марион замереть. Убедившись, что она узнала его, Айен ослабил хватку и убрал руку с её лица. Девушке понадобилось несколько долгих секунд, чтобы прийти в себя: адреналин всё ещё бил в голову, сердце стучало, но дыхание постепенно выравнивалось. — Прости, я не хотел тебя напугать. Думал, ты спишь, — произнёс он. Марион ухмыльнулась: — Конечно, поспишь тут… Айен глубоко вздохнул. И хотя в темноте было невозможно разглядеть его лицо, в этом вздохе не было раздражения. Медленно, словно боясь снова её испугать, он протянул ладонь с чем‑то блестящим. Марион посмотрела на его руку и подумала: «Так вот что блеснуло, и я приняла за оружие…» — Мой браслет, — вслух сказала она. — Ты ради этого ворвался ко мне посреди ночи? — Да. Ты забыла в столовой, я нашел, когда делал обход дома. Думал оставить и тихо уйти. Она осторожно взяла браслет из его ладони и поморщилась, вспомнив про порез на ладони. Айен заметил её гримасу — его взгляд мгновенно переместился на её руку, где в полумраке смутно виднелась тёмная струйка крови, вытекающая из ладони. — Ты порезалась, — констатировал он. В его голосе не было вопроса, только плохо скрытая досада — на ситуацию, на себя, на этот проклятый осколок. Он не ждал разрешения. Его пальцы осторожно, но твёрдо обхватили её запястье, поднеся рану поближе к слабому свету из коридора. Порез был неглубоким, но достаточно длинным, и по нему сочилась кровь. — Идиотка, — прошептал он беззлобно, почти с нежностью, которую тут же попытался заглушить. — Зачем лезла в осколки голыми руками? Она прошипела в ответ сквозь зубы: — Потому что ты, дурак, решил, что заходить ко мне ночью без стука после проникновения чужих на территорию – отличная идея. Я подумала, что кто‑то пробрался в особняк и хочет убить меня первой, чтобы я не заорала, когда начнут резать Мерцеллу. А арбалет слишком далеко, — она кивнула на сумку в углу комнаты. — Так быстро до него я бы не дотянулась. Он поднялся сам и поднял девушку, взяв за талию. Усадив её на кровать, ушел в ванную и вернулся со стерильно упакованным антисептическим пластырем, бинтом и антисептиком. Присев на корточки рядом с ней он одним точным движением очистил кожу вокруг пореза, разорвал упаковку пластыря зубами и заклеил её порез. Марион цыкнула, почувствовав прикосновение антисептика к свежему порезу, но стерпела, пока Айен не закончил с перевязкой. Всё это заняло не больше минуты. Но в тишине комнаты, в этой близости, каждая секунда тянулась вечностью. Марион чувствовала тепло его кожи, слышала его ровное дыхание, видела, как в полутьме напряжена линия его челюсти. — Спасибо, — тихо сказала она, когда он отпустил её руку. Он не ответил. Просто поднялся и отступил на шаг, снова погружаясь в тень. Его фигура казалась ещё более одинокой и отстранённой, чем прежде. Он уже развернулся к двери и  собирался уходить, но девушка подошла к нему со спины и обняла. Судя по тому, что уходить Айен не спешил, у него была и другая причина для ночного визита. — Дверь запри, — его голос прозвучал низко и глухо. — И не оставляй её открытой снова. Поняла? Мари невольно напряглась: — Поняла. Скажи, ты только за этим сюда пришёл? Проверить меня и вернуть браслет? Айен помедлил: — Раз уж ты всё равно проснулась… — он прочистил горло, поворачиваясь к ней лицом. — Совет вынес решение об официальной власти двадцать второго сектора. Отец лично сказал мне о результатах. Голос Айена потеплел, а на губах расцвела слабая улыбка. Марион напряглась в ожидании — от этого решения зависело многое. — И что… что они решили? — её голос дрогнул. — Дом Атрау официально признан Инвесторским Домом двадцать второго сектора. Мой отец — гроссмейстер. В комнате повисла тишина. Марион смотрела на него, пытаясь осознать сказанное. Это меняло всё — статус, власть, ответственность. — Поздравляю, — прошептала она, наконец. — Это… это огромная честь. Он встретился с ней взглядом — в этот миг между ними промелькнуло что‑то хрупкое, почти запретное. — Да. Это переломный момент для всего сектора. Утром возвращается отец, нужно сделать заявление. Из груди девушки вырвался сдавленный вздох. Возвращение главы Дома, назначение Атрау… Оставалась только свадьба. — Значит, экскурсия отменяется? — Да, — тихо подтвердил он, и в этом одном слове был весь груз неизбежного. Он отвел глаза, его руки, которые только что нежно сжимали её талии, повисли вдоль тела. Он не обнимал её в ответ, но и не отстранился. Просто стоял, принимая её объятие как данность, как мимолётное утешение, на которое у него не было права. — Завтра всё изменится, — продолжил он, глядя куда‑то поверх её головы в темноту комнаты. — Отец вернётся. Начнётся подготовка к гроссмейстерскому приему. А потом… Он не договорил. Им обоим было ясно, что «потом». Потом — свадьба. Окончательное закрепление союза с Домом Истри. Его жизнь, расписанная по минутам долгом и политикой. Марион прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение каждой мышцы. Она хотела сказать что‑то — что она рада за него, что понимает, что это важно. Но слова застряли в горле комом. Вместо этого её пальцы сжали складки его одежды. Ненадолго. Без надежды. — Айен… — её голос прозвучал приглушённо, и девушка подняла на него глаза. Он, наконец, снова посмотрел на неё. Его руки медленно, почти нерешительно, легли ей на бока. В серых глазах, едва различимых в полумраке, бушевала целая буря — торжество, усталость и глубокая, непроглядная грусть. — Это победа, — сказал он, и это звучало как приговор. — Но она не приносит облегчения. Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Дыхание смешалось — её прерывистое, его ровное и тяжёлое. Это был жест предельной близости и в то же время — прощания. Граница, которую они сегодня переступили, но боялись переступить снова. — Я должен идти, — прошептал он, но не двигался с места. Его пальцы слегка впились в её бока, будто удерживая то, что уже невозможно было удержать. Она тяжело вздохнула и кивнула, словно сама для себя: — Это политика. Мы по уши в ней — ты с рождения, а я много лет. Это огромная победа для вашего сектора, здесь около двадцати лет не было гроссмейстера. А сейчас Габбас закрепил свою власть. Она прикусила щёку изнутри, чтобы успокоить эмоции. Марион прикрыла глаза, но не отстранялась. Скорее неосознанно прижалась к нему чуть ближе. Её прикосновение было как удар током — тихим, но разрядившим всё напряжение, что копилось в нём часами. Он замер, почувствовав, как её тело прижимается к его груди, как её дыхание сбивается в такт его собственному. — Марион… — его голос сорвался, став низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Руки, лежавшие на её боках, сжались сильнее, притягивая её ещё ближе, будто пытаясь вобрать в себя это мгновение, эту иллюзию выбора. Он знал, что должен отступить. Что каждый лишний миг здесь — это предательство по отношению к Мерцелле, к отцу, ко всему Дому. Но её тепло, её тихое, почти неосязаемое присутствие в полутьме было сильнее всех доводов рассудка. Его губы коснулись её виска — не поцелуй, а скорее прикосновение, полное отчаяния и нежности. Движение было почти неосознанным, инстинктивным. — Ты права, — прошептал он ей в волосы, и его дыхание стало горячим. — Это победа. И я должен быть счастлив. Но когда я здесь… всё, что я чувствую — это то, как всё внутри меня рушится. Он оторвался от неё, но лишь настолько, чтобы встретиться с её взглядом. В полутьме его глаза казались бездонными, полными боли, которую он никогда не позволил бы увидеть никому другому. — Я не могу дать тебе ничего, — сказал он с леденящей откровенностью. — Ни обещаний, ни будущего. Только эти украденные минуты в темноте. И я ненавижу себя за то, что беру их. И за то, что не могу остановиться. Она посмотрела ему в глаза и тихо заговорила: — Я знаю. Знаю, что я всего лишь атташе, а ты — сын теперь уже Инвесторского Дома. Знаю, что ты женишься на Мерцелле. Не думай, словно я ничего не понимаю, я далеко не дура… Мари прикрыла глаза, рвано вздохнула и снова посмотрела ему в глаза: — Мы оба держались до сегодняшнего вечера. Ничего не вышло. У нас обоих свой долг, и всё, что мы можем, — красть моменты друг у друга. Или постараться игнорировать друг друга. Но мне… пока достаточно этих моментов. А достаточно ли тебе? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как лезвие. Айен замер, его лицо в полумраке стало совершенно непроницаемым. Казалось, он даже перестал дышать. Потом его руки медленно поднялись и легли ей на щёки, большие пальцы провели по скулам. Прикосновение было одновременно и нежным, и отчаянно‑грубым. В его глазах горела какая-то дикая, неистовая решимость, смешанная с безысходностью. — Ты спрашиваешь, достаточно ли мне? Нет. Но я приму это. Потому что альтернатива — не иметь тебя вовсе. А это… этого я уже не смогу. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Марион почувствовала, как внутри неё что‑то надломилось — не от боли, а от ясности. Она, наконец, увидела его настоящие чувства, а не только страсть. Чувства человека, разрываемого между долгом и желанием, как и она сама. — Но пока это всё, что у нас есть. Больше, чем ничего, согласись? — девушка грустно улыбнулась. — Если бы мы раскрыли всё… я бы тоже лишилась всего. Я буду рядом, — прошептала она, поднимая руку и касаясь его щеки. — Я не хочу большего. Пока. Но если захочу я или ты – мы должны остановиться. Пообещай мне. Айен сжал её руку, прижимая ладонь к своей щеке. На мгновение он позволил себе просто быть — без титулов, без обязанностей, без будущего, которое ему навязали. — Спасибо, — выдохнул он. — За то, что понимаешь. Хорошо. Я обещаю. Она огладила его лицо рукой, провела пальцами по линии челюсти, задержалась на щеке. Марион усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем иронии: — Дипломат, который спит с женихом её подопечной… Это скандал. Она встретилась с его взглядом — полным решимости и безысходности одновременно. Её глаза невольно опустились на губы Айена. Легкие нотки адреналина, ещё не утихшие после их стычки, а теперь подогретые подтверждением запретности их отношений, приобрели совсем иной оттенок — густой, сладкий, опьяняющий. Её взгляд, опустившийся на его губы, был подобен прикосновению. Айен почувствовал, как по его телу пробежала волна жара, заглушая голос разума. — Скандал, — повторил он её слово, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Это самое мягкое, что нас ждёт. Но он уже не слушал сам себя. Его собственный взгляд прилип к её губам, к едва заметному движению, когда она провела языком по нижней губе. Расстояние между ними снова сократилось до минимума. Он чувствовал тепло её дыхания на своей коже — прерывистое, горячее, такое близкое. — Больше, чем ничего, — прошептал он, и это было уже не согласие, а что‑то вроде оправдания для того, что вот‑вот должно было случиться. Он не стал больше ждать. Его губы нашли её губы в темноте — нежно вначале, почти вопросительно, как будто давая последний шанс отступить. Но когда она ответила на его поцелуй, нежность сменилась жадностью. Это был поцелуй голода, отчаяния, двух людей, которые знали, что завтра им придётся снова надеть маски. Одна его рука вцепилась в её волосы, а она отвечала ему с той же яростной самоотдачей, впиваясь пальцами в его плечи, словно боясь, что он передумает и уйдет. Он ощутил каждый изгиб её фигуры сквозь тонкую ткань одежды. В какой‑то момент он сжал её волосы сильнее — и она охнула. Её тихий стон, смешанный с болью и удовольствием, прозвучал для него как разрешение. Как вызов. Айен углубил поцелуй, вкус её был одновременно знакомым и опьяняюще новым. Рука в её волосах ослабила хватку, но не отпустила — вместо этого его пальцы начали медленно, почти гипнотически, распутывать чёрные локоны. Он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание. Его лоб снова прижался к её лбу. Глаза были закрыты, веки подрагивали. Грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось прерывистыми толчками. — Прости, — выдохнул он, и его голос был хриплым от страсти. — Я… я не хотел причинить боль. Но его тело говорило об обратном. Оно было напряжено, как тетива лука, каждый мускул дрожал от сдерживаемого желания. Его свободная рука скользнула вниз по её спине, ладонь легла на изгиб её поясницы, прижимая её ещё плотнее к себе. Тонкая ткань его брюк не могла скрыть его возбуждения, которое упиралась в её живот. Он не отодвинулся, позволяя ей почувствовать это, словно задавая немой вопрос. Он снова поцеловал её — на этот раз в уголок рта, затем по линии челюсти, опускаясь к чувствительной коже шеи. Когда его рука скользнула по её спине и он начал нежно прикасаться губами к её коже, опускаясь к шее, она шумно выдохнула. — Скажи мне остановиться, — прошептал он ей в шею, его губы обжигали кожу. — Скажи, и я уйду. Клянусь. Марион сглотнула. Она чувствовала его возбуждение, а её тело горело под его руками. Она сама была словно натянутая струна, на которой можно было играть любую мелодию. Долг, стыд перед подругой за все, что между ними происходит, всплыли в её голове после его слов. Но последние барьеры рухнули после того, что случилось после тренировки. А его дыхание на её шее окончательно вышибло остатки разума в голове, поэтому она лишь прошептала: — Мы не заперли дверь… Её слова, прозвучавшие как последний слабый проблеск здравомыслия, заставили его на мгновение застыть. Его губы замерли на её шее, дыхание стало горячим и прерывистым. Потом он оторвался, и в его глазах вспыхнула дикая, почти животная решимость. Он одним резким движением прижал её спиной к стене рядом с дверью. От того, как он неожиданно сделал это, девушка тихо застонала. Её голова кружилась от того, как он мог владеть собой в этой ситуации — одновременно быть таким страстным и таким собранным. — Запри, — прошептал он ей в губы, его голос был низким и хриплым от желания. Одной рукой он продолжал прижимать её к стене, ладонь другой легла на дверь рядом с её головой, блокируя её. — Быстро. Его взгляд не отрывался от её лица — от раздувающихся ноздрей, от полуоткрытых губ, от блеска глаз в полумраке. Он был готов в любую секунду отпрянуть, если услышит шаги в коридоре, но пока в его позе не было ни грамма отступления — только жгучее нетерпение. Марион нащупала замок на двери. Он тихо щёлкнул, извещая о том, что никто не вторгнется в комнату без предупреждения. Всё ещё был риск, что его будут искать братья или Мерцелла проснётся и решит постучать в её дверь, но с этим щелчком рухнул их последний барьер самоконтроля. Щелчок замка прозвучал для него как выстрел стартового пистолета. Всё напряжение, вся сдержанность мгновенно испарились. Когда её губы снова нашли его, а пальцы впились в его волосы, он ответил ей с такой же яростной отдачей — но теперь без остатка, без оглядки на границы. Его поцелуй стал глубже, властнее, почти отчаянным. Рука, лежавшая на двери, соскользнула и обхватила её за талию, прижимая к себе так, что между ними не оставалось ни миллиметра пространства. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, неровно, в такт его собственному. Как дрожит всё её тело, отзываясь на каждое его прикосновение. Он оторвался, чтобы перевести дух. Глаза горели в полумраке, отражая внутренний огонь, который больше не получалось сдерживать. — Мари, — прошептал он её имя, и в его голове звучало что‑то бесконечно нежное, и пронизанное жгучей, почти неукротимой страстью одновременно. Затем его губы снова нашли её — не её губы, а кожу на плече, не прикрытую тканью ночной сорочки. Его зубы слегка задели кожу — не больно, но ощутимо, в обещании, в намёке на то, что будет дальше. Свободная рука уже скользила под тканью её одежды, ища тёплое, живое тело под ней. Когда он начал целовать её плечи, она выдохнула его имя — не то в мольбе, не то в забытье: — Айен… Девушка прикусила губу и продолжила блуждать пальцами в его волосах, слегка царапая кожу головы. Он задрал низ её сорочки и огладил голые бёдра. Она подалась телом к его руке, наслаждаясь ощущениями, прикрыла глаза, позволяя себе полностью раствориться в моменте. Её тихий стон с его именем был для него лучшей музыкой. Пальцы, скользящие по её бёдрам, почувствовали, как кожа под ними покрывается мурашками. Он не спешил, наслаждаясь каждой реакцией её тела, каждой дрожью, каждым прерывистым вздохом. Его рука двинулась выше, ладонь скользнула по изгибу талии, рёбрам, пока не нащупала её грудь. Он замер на мгновение, его большой палец провёл по чувствительной коже — едва ощутимо, почти невесомо. — Скажи, что ты хочешь, — прошептал он ей в ухо, его губы коснулись мочки, зубы слегка задели её. — Скажи это. Я хочу это услышать. Его дыхание было горячим и неровным. Вся его поза, всё его внимание было сосредоточено на ней, на каждой её реакции. Он ждал, позволяя желанию нарастать, превращаясь в невыносимое, сладкое напряжение, от которого горело тело. Когда он провёл пальцами по её рёбрам, тело окончательно покрылось мурашками. Его дыхание и губы на мочке уха сводили с ума. Тело невыносимо жгло, оно умоляло о ещё большей близости. — Будь нежен, — выдохнула она. — Я хочу почувствовать… всё. Её слова, тихие и уязвимые, пронзили его сильнее любого приказа. Всё дикое, животное напряжение в его теле мгновенно сменилось на что‑то другое — на сосредоточенную, почти болезненную нежность. Одним плавным, сильным движением он подхватил её под колени и спину, подняв на руки. От неожиданности, когда он резко подхватил её на руки, девушка шумно выдохнула. Мари легла в его объятия, и он понёс её к кровати, не отрывая взгляда от её лица — словно боялся потерять даже долю секунды этого мгновения. Он опустил её на простыни, его тело последовало за ней, не создавая ни малейшего расстояния. Он снова нашёл её губы, но теперь его поцелуй был другим — медленным, глубоким, исследующим. Его руки скользили по её бокам, с осторожностью снимая с нее ночную сорочку. — Хорошо, — прошептал он, отрываясь от её губ и глядя ей прямо в глаза. Его рука легла на её бедро, пальцы нежно сняли её белье. — Я буду нежен. Скажи мне, чего ты хочешь? Айен прижал её тело к кровати, и она дрожала от каждого его прикосновения — не от страха или дикой страсти, а от предвкушения, от нежных ласк. Она прошептала: — Я хочу, чтобы ты был обнажён. Полностью… Её слова, тихие и властные, заставили его застыть на мгновение. В его глазах промелькнуло что‑то дикое, одобрительное, почти хищное. Он отстранился, встал с кровати, и его движения были лишены обычной сдержанности — теперь в них была только целеустремлённая, животная грация. — Как моя госпожа прикажет, — произнёс он низким, хриплым голосом, и в его тоне сквозила тёмная, почти вызывающая нежность. Он сбросил с себя рубашку одним резким движением, и ткань бесшумно упала на пол. Она не отрывала глаз, когда он скинул с себя рубашку. Марион до сих пор не видела его обнажённым. Напряжённые мышцы перекатывались под кожей, словно выточенные из мрамора, а татуировки превращали тело в загадочный рисунок. На правой руке — словно небрежные мазки кисти, перетекающие с плеча на предплечье. На левой стороне груди — веер тонких линий, похожих на древние письмена, расходящихся от ключицы. Линии переплетались на коже, словно древние заклинания, и каждая, казалось, хранила свою историю. Чёрные и серые узоры подчёркивали рельеф его мышц, сплетаясь с его мощью в единый образ. Она не могла оторвать взгляд — в нём читались и дикая сила, и скрытая изящность, и что-то ещё… то, что заставляло сердце биться чаще. Он не сводил с неё глаз, пока его пальцы расстёгивали пряжку ремня, затем — пуговицы на брюках. Он скинул с себя последние одежды и предстал перед ней полностью обнажённым. Его возбуждение было очевидным, сильным, и он даже не пытался это скрыть. Он снова приблизился к кровати, опускаясь на неё так, чтобы его тело оказалось над ней, но не касаясь её, создавая невыносимое напряжение близости. — Довольна видом? — спросил он, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке. Его взгляд скользнул по её обнажённому телу, и в нём читалось чистое, необузданное желание. — Более чем, — выдохнула она, — Хотя, признайся, ты ведь специально тренировал этот «эффектный сброс рубашки», да? В её глазах горели восхищение и возбуждение — чистое, неподдельное, без тени притворства. Марион протянула руки и начала гладить его спину и шею, чуть оцарапывая кожу, время от времени. Его близость сводила её с ума — жар его тела, запах кожи, который будоражил чувства. Под своими пальцами она почувствовала шрамы на его спине – следы ритуала, который он когда-то проходил. Её взгляд, полный чистого восхищения, обожгли его сильнее любого прикосновения. Он закрыл глаза на мгновение, сдерживая порыв, который рвался наружу — желание сжать её в объятиях так сильно, чтобы она стала частью его самого. Её пальцы на его спине, острые ноготки, царапающие кожу, заставили его мышцы напрячься под её ладонью, отзываясь дрожью. — Только ты можешь так ответить, — выдохнул он, и его голос был полон хриплого изумления. Он наклонился, наконец позволив своему телу коснуться её. Айен опустил голову, прижавшись лбом к её плечу, его дыхание стало прерывистым, неровным. Его рука скользнула между их тел, пальцы нашли её влажную, горячую плоть. Он провёл по ней медленно, наслаждаясь её вздрагиванием, тихим стоном, который она не успела сдержать. — И только ты, — прошептал он, касаясь губами её ключицы, — можешь сводить меня с ума до такой степени. Дыхание скользнуло по её плечу — и она откинула голову, по телу пробежали мурашки, словно от разряда тока. Его палец вошёл в неё — нежно, но уверенно, заполняя её, ищущий ту самую точку, которая заставит её выгнуться и застонать в голос. Его слова пьянили. Как только Марион почувствовала, как его плоть упирается в её бедро, возбуждение накрыло её до головокружения, до боли внизу живота. Рука, скользнувшая к её горячей, влажной плоти, сорвала стон наслаждения, который она больше не пыталась сдержать. Марион впилась губами в его губы в неконтролируемом поцелуе, продолжая блуждать руками по его телу, запоминая каждый изгиб, каждый шрам, каждую линию татуировки. Её поцелуй был диким, отчаянным, полным той же неконтролируемой жажды, что пылала и в нём. Он ответил с такой же силой, его язык вторгся в её рот с тихим стоном, смешиваясь с её стоном. Его палец внутри неё начал двигаться — медленно, глубоко, с точным, выверенным ритмом, который заставлял её тело выгибаться к нему, искать большего. Он оторвался от её губ, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Не сдерживайся, — прошептал он хрипло, его губы коснулись уголка её рта. — Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый вздох. Каждый стон. Его движения пальцем стали чуть быстрее, чуть настойчивее. Подушечка большого пальца нашла её клитор и начала описывать над ним медленные, давящие круги. Всё его тело было напряжено, как тетива лука, его собственное возбуждение болезненно пульсировало, требуя освобождения, но он держал себя в железной узде. Сейчас — для неё. Только для неё. Она простонала: — Нельзя, нас услышат… Её губы поцеловали его уголок рта, затем линию челюсти и начали терзать его шею — лёгкие, почти невесомые прикосновения, сменяющиеся более настойчивыми, влажными поцелуями. Она постанывала ему в шею, её пальцы впивались в его плечи, оставляя следы. Его ласки становились мукой, девушка желала большего. Марион практически хныкала. Её шёпот был у самого его уха: — Айен… пожалуйста… Её хныкающий шёпот, её мольба разорвали последние нити его самообладания. Он вытащил палец, и она почувствовала, как его тело напряглось над ней, готовое к решающему движению. — Пусть услышат, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе не было ни капли сомнения, только тёмная, властная страсть. — Пусть весь мир знает, чья ты. Она прошептала в ответ: — Нельзя… иначе мы разрушим наши миры… — Они уже разрушены, — прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и прерывистым, обжигало кожу. — С того момента, как ты вошла в мою жизнь. Он одной рукой приподнял её бедро, направляя себя. Горячий, твёрдый кончик его члена коснулся её влажного входа, и они оба замерли на секунду, задыхаясь от предвкушения. Затем он вошёл. Медленно, неумолимо, заполняя её полностью, до самого основания, и низкий, сдавленный стон вырвался из его горла, когда она внутри обхватила его своим телом с невыразимой теснотой и жаром. Когда он вошёл, заполняя её полностью, Мари случайно поцеловала его шею чуть сильнее, чем следовало бы. Утром явно останется небольшое напоминание об их страсти — багровый след на его коже, но сейчас их это не волновало. Он почувствовал, как её губы впиваются в его шею, оставляя метку, — и это только подстегнуло его, разожгло огонь ещё ярче. — Марион, — простонал он её имя, его лоб прижался к её плечу. Он оставался неподвижным, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него в волнах наслаждения. Когда Айен простонал её имя, Мари ещё сильнее прильнула к его телу, обвивая его ногами, прижимаясь так тесно, словно хотела впечатать его в себя навсегда. Их дыхание смешалось, а мир вокруг перестал существовать — остались только они, их страсть, их запретная близость и та хрупкая, но неодолимая связь, которая возникла между ними в эту ночь. Он начал двигаться. Медленно, сначала — с длинными, глубокими толчками, которые заставляли её тело вздрагивать и выгибаться навстречу. Каждое движение было намеренно медленным, полным силы и нежности одновременно. Он поймал её взгляд. Его серые глаза, обычно такие холодные и непроницаемые, теперь пылали тёмным огнём. — Это наш мир, — прошептал он, ускоряя ритм. — Только наш. Здесь и сейчас. Она прошептала в ответ: — Мы сошли с ума…— и посмотрела в его глаза — прямо, открыто, без страха: — Но с тобой я готова сходить с ума. Каждое его движение отзывалось в её теле, словно он с помощью её тела, натянутого струной от возбуждения, выводил мелодию этой нежной и страстной истомы. Его слова и ускорение ритма заставили эту струну лопнуть. Айен слишком долго терзал Мари ласками до этого — она больше не могла сдерживаться. Она откинула голову на подушке и застонала громче безопасного уровня шума. Сил себя контролировать не было — тело плыло по волнам удовольствия, подстёгиваемое оргазмом. Руками девушка цеплялась за его спину, словно найдя опору, чтобы окончательно не потерять реальность, не раствориться в этом океане ощущений. Её стон, громкий и неконтролируемый, прозвучал для него как самая сладкая музыка. Айен приглушил её следующий крик своим ртом. Поцелуй был глубоким, влажным, полным той же дикой отдачи, что и их движения. Он почувствовал, как она сжалась вокруг него в серии мощных, пульсирующих спазмов — и это чуть не свело его с ума. Его толчки стали резче, глубже, теряя последние остатки контроля. Каждый толчок теперь был направлен на то, чтобы продлить её наслаждение, почувствовать каждую последнюю судорогу её тела. Он сам уже был на грани — каждое движение приближало его к краю, к той точке невозврата, где страсть стирает все границы. Она обхватила его лицо руками, нежно убрала волосы, падающие ему в глаза, с его лба — и снова затянула в поцелуй. Этот нежный, почти бережный жест в разгар такой животной страсти сразил его наповал. Он замер на мгновение и позволил ей вести поцелуй. Его губы ответили мягко, с почтительной нежностью, контрастирующей с яростным ритмом их тел. Когда она снова углубила поцелуй, он не выдержал. Последняя нить контроля лопнула. Его толчки стали хаотичными, глубокими и отчаянными. Низкий, сдавленный рёв вырвался из его груди прямо в её рот. На пике он вдруг замер, на мгновение задержавшись внутри. Всё тело напряглось, мышцы спины и рук окаменели, пальцы впились в её бёдра. Перед глазами вспыхнули искры, дыхание перехватило — он был на грани взрыва, на волоске от полного растворения в удовольствии. Но в последний момент, сквозь туман наслаждения, он уловил какой‑то едва заметный сигнал — может, дрожь её пальцев на его плечах, может, тихий стон, — и осознал: нужно остановиться. Он задержался в ней ещё на мгновение, прежде чем неохотно выскользнуть. Тёплая влажность брызнула на её бедро, и он почувствовал, как она слегка вздрогнула. Он обрушился на неё всем весом, его дыхание было тяжёлым и хриплым. Тело дрожало от остаточных спазмов, мышцы подрагивали, как после долгого забега. Она обняла его, её колени всё еще дрожали после оргазма. Он лежал на ней, тяжёлый и неподвижный, его дыхание постепенно выравнивалось. Он почувствовал, как её мысли кружатся, как напряжение возвращается в её тело. Айен перевернулся на бок, утянув её за собой, чтобы она лежала, прижавшись спиной к его груди. Его рука обвила её талию, прижимая её к себе, а другая нежно провела по её животу — как будто успокаивая невидимую тревогу, обещая защиту. —Не думай, — прошептал он ей в ухо. Его голос был низким и хриплым от усталости и удовлетворения. — Не сейчас. Дай нам эту ночь. Он прижал губы к её плечу. В его объятиях была не только страсть, но и странное, тихое обещание защиты — даже если он сам не смог защитить её от возможных последствий. Она прижалась к нему ближе. Тело было расслаблено после наслаждения, которое они друг другу подарили. Марион прикрыла глаза и чуть рвано вздохнула: — Останешься? Её вопрос, заданный таким тихим, уязвимым тоном, был острее любого клинка. Остаться означало риск, безумие. Уйти — разорвать эту хрупкую нить, которую они только что сплели. Айен не ответил сразу. Его рука продолжала медленно, почти гипнотически гладить её живот, чувствуя под пальцами мягкую кожу и ритм её дыхания. Он посмотрел в темноту комнаты, на очертания мебели, которые казались чужими и нереальными. Всё вокруг потеряло смысл — кроме тепла её тела рядом. — До рассвета, — наконец произнёс он. В его голосе прозвучала решимость, смешанная с глубокой усталостью. — Пока Нора и Тора не начали суетиться. Он притянул её ещё ближе, его тело полностью обвилось вокруг неё, создавая иллюзию кокона, недоступного внешнему миру. Его губы коснулись её виска: — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Она тихо выдохнула и едва заметно улыбнулась. В душе ей хотелось, чтобы он остался — хоть Мари и понимала, что это опасно. Для её репутации в первую очередь. — А ты? Спать осталось несколько часов, завтра тяжёлый день. Поспи. Марион практически сразу уснула в его объятиях — её дыхание стало ровным и глубоким, тело обмякло, доверчиво отдаваясь сну. Он не спал. Лежал, прислушиваясь к её дыханию, к тиканью часов где‑то в коридоре, к далёким, приглушённым звукам ночной Цереры. Его мысли были тяжёлыми и беспокойными. Завтра его ждала официальная встреча с отцом, обсуждение деталей свадьбы, которую он теперь воспринимал как тюремный приговор. А здесь, в этой тёплой постели, лежало его настоящее предательство и его единственное утешение. Он осторожно провёл пальцами по её спутанным чёрным волосам, разглаживая их. Его серые глаза в темноте были широко открыты, полные немой тоски. Он сдержал своё слово — остался до рассвета, охраняя её сон, пока первые бледные полосы света не начали красться сквозь щели в ставнях. Только тогда он с невыразимой болью в сердце начал медленно, сантиметр за сантиметром, высвобождаться из её объятий. Она чуть нахмурилась и начала обнимать вместо него подушку. Улыбка, мягкая и почти невесомая, тронула его губы, когда он наблюдал, как она прижимается к подушке, заменяя его тепло. Этот маленький, неосознанный жест разбил что‑то ледяное внутри него. В этой девушке был ум, доля безрассудства, серьёзность, забота и… кажется, немного детской непосредственности. Он замер на краю кровати, глядя на её расслабленные черты лица в утренних сумерках. Наклонился, и его губы почти бесшумно коснулись её виска, вдыхая запах её кожи, смешанный с запахом их общей ночи. «Спокойного сна, Марион», — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Затем он поднялся, двигаясь с присущей ему тихой грацией, — словно возвращаясь в привычную роль, стряхивая с себя мгновения запретной свободы. Начал собирать свою одежду, разбросанную по полу: рубашка с неровно вывернутой манжетой, брюки, небрежно брошенные у кровати. Каждое движение было обдуманным, выверенным — шаг за шагом он возвращался к долгу, к маске, которую обязан был носить днём. Но прежде чем надеть рубашку, он на мгновение задержал взгляд на спящей фигуре. Замер, впитывая детали: как её тёмные волосы рассыпались по подушке, словно чернильные потоки; как ресницы чуть подрагивают во сне; как рука, расслабленная и доверчивая, лежит поверх простыни. Он запечатлевал этот образ в памяти — его тихую, украденную тайну, его личное предательство, которое теперь будет согревать и жечь его изнутри каждый день предстоящего брака. В этом образе было всё, чего он не мог иметь открыто: нежность, страсть, искренность — то, что останется запретным, но оттого ещё более драгоценным. Айен медленно натянул рубашку, застёгивая пуговицы одну за другой — механический ритуал, возвращающий его к реальности. Взгляд ещё раз скользнул по её лицу, запоминая каждую черту, каждую тень на коже в предрассветном сумраке. Глубоко вздохнув, он отвернулся и направился к двери. Шаг был ровным, спина прямой — уже не любовник, а будущий муж, наследник, человек долга. Но где‑то глубоко внутри, под коркой дисциплины и обязательств, тлело то, что она в нём разбудила — живое, настоящее, бунтующее против предначертанного пути. Ручка двери повернулась бесшумно. Он вышел, оставив за собой не только спящую девушку, но и кусочек своей души — тот, что больше не принадлежал ни долгу, ни семье, ни будущему браку. Только ей. И только этой ночи.