Цена долга

Следующие несколько дней мало чем отличались от предыдущих, хотя с возвращением Габбаса поместье будто ожило после зимней спячки. Семейные ужины вновь возобновились — теперь за столом звучали шутки, раздавался смех, а воздух наполнялся ощущением какой‑то новой, осторожной надежды. Назначение на новую должность сказалось на настроении всех членов семьи: казалось, даже Айен стал жизнерадостнее. В его движениях появилась лёгкость, а в глазах — искорка, которую Марион замечала всё чаще. После поимки амфиморфа охрану внешней территории поместья усилили, так что теперь девушкам было разрешено свободно передвигаться по всем частям дома. Мерцелла принялась за подготовку аукциона незамедлительно: она написала добрых полсотни свитков для крупных коллекционеров и именитых деятелей искусства, лично проверяла списки лотов и уточняла условия доставки редких экспонатов. Марион занималась другой стороной вопроса: связалась с Малыми Домами, торговыми гильдиями и исследователями, согласовывала графики поставок, уточняла таможенные правила и дипломатические протоколы. Её дни были заполнены встречами, переписками и бесконечными деталями, требующими внимания. С Айеном получалось видеться только во время ужина: отец действительно поручил ему вопросы ремонта и обстановки гостевого дома для делегаций, прибывших на инвесторский приём. Он пропадал на объекте большую часть дня, так как дорога туда занимала несколько часов. Возвращался уставший, с тёмными кругами под глазами, но каждый раз находил в себе силы украдкой улыбнуться ей за столом. Сейчас быт Мари состоял из бесконечной подготовки к аукциону с Мерцеллой, выполнения дипломатических обязанностей и взглядов. Их с Айеном взглядов на друг друга. Кратких, почти незаметных для остальных, но таких долгих и полных смысла для них двоих. Это всё, что они могли позволить себе при других. Марион часто размышляла о том, что между ними происходит. Она понимала: эта связь мешала им обоим. Айен должен был сосредоточиться на порученном ему деле — гостевом доме, сроках, поставках материалов, согласовании дизайнов. А она — на подготовке аукциона, на выстраивании дипломатических связей, на том, чтобы не допустить ошибок, которые могли бы навредить Дому Истри или Дому Атрау. Но вместо этого мысли то и дело возвращались к нему. К тому, как он смотрел на неё вчера за ужином — чуть дольше обычного, с едва заметной улыбкой в уголках губ. К тому, как его пальцы на мгновение коснулись её запястья, когда он передавал ей бокал. К тому, как он чуть наклонился к ней, чтобы что‑то тихо сказать, и его дыхание коснулось её виска. «Мы теряем концентрацию», — мысленно упрекала она себя. — «Каждый раз, встречаясь глазами, мы словно забываем, где находимся. И что на нас смотрят. Что от нас ждут определённых действий, определённого поведения». Особенно тревожило то, как легко она поддавалась этому чувству. В присутствии Айена все барьеры, которые она годами выстраивала вокруг себя, начинали рушиться. Она забывала о необходимости быть настороже, о правилах игры, в которой они оба участвовали. Днём она твердила себе: «Так нельзя. Мы не можем позволить этому зайти слишком далеко. Не сейчас. Не в такой момент». Но вечерами, за ужином, увидев его усталое лицо и тёмные круги под глазами — следы бесконечных поездок и работы, — она чувствовала, как решимость твердить себе о «необходимой дистанции» тает. И Марион поняла, что бороться с этим становится всё труднее. Близость между ними росла, вопреки всему — расписанию, обязанностям, осторожности. Она уже не просто существовала где‑то на периферии их жизней, а настойчиво врывалась в каждый день, требуя внимания, заставляя забывать обо всём остальном.  Девушка думала, глядя, как Айен на другом конце стола во время очередного ужина ловит её взгляд и едва заметно улыбается. «Возможно, это и есть та самая ловушка. Когда ты настолько сосредоточен на одном человеке, что перестаёшь замечать всё остальное. Но… разве это так плохо? Хотя бы на мгновение перестать быть игроками в политику и просто быть людьми?» Да, это было опасно. Да, это мешало делам. Но в то же время это давало ей что‑то, чего она давно не чувствовала: ощущение, что она — не просто инструмент или бесчувственный политик, а живой человек, способный на настоящие эмоции, ощущения от которых за годы она успела забыть. Марион гнала от себя эти мысли — настойчиво, почти ожесточённо. Влюбляться нельзя. Ни в коем случае. Не здесь, не сейчас, не в него. «Сосредоточься, Марион, — мысленно приказывала она себе, сжимая под столом кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Это всего лишь симпатия. Временное увлечение. Ты не можешь позволить себе слабость». В её мире чувства были роскошью, которую не могли себе позволить те, кто стоял на верхних ступенях политической лестницы. Любовь делала уязвимым. Делала предсказуемым. Делала глупым. Делала мишенью. А она слишком хорошо знала, как быстро враги используют любую брешь в броне. «Так нельзя. Мы не можем позволить этому зайти слишком далеко. Влюблённость — это не просто риск, это ошибка. Грубая, непростительная ошибка в нашем положении». Марион занималась документами для одного из лотов, в очередной раз изводя себя размышлениями, когда в её комнату вошла Мерцелла. — Всё работаешь? — она кивнула на планшет в её руках и документы на столе. Мари оторвалась от бумаг и улыбнулась подруге: — Ну, ты была в саду с Лайсом, чем мне ещё заняться? Мерцелла чуть наклонила голову: — А как же Айен? Девушка вздохнула. Айен в последние дни превратился в бледную тень: Марион видела его мельком в коридорах или за завтраком. Всё, что она могла, — это лишь молча выразить ему поддержку одними глазами. — Айен занят делами Дома… Увидев, что подруга погрустнела, Мерцелла поспешила с новостями: — Знаешь, Лайс упомянул, что будет выступление какой‑то местной группы через неделю. Вроде бы исполняют андеграунд, но… мы идём. Марион скептически подняла бровь: — Уверена, что у нас есть на это время? Мерцелла присела на край её кровати и кивнула: — Уверена. К тому же нам обеим не помешала бы встряска, мы слишком погрязли в делах. — Она снова кивнула на документы на столе Марион: — Один вечер ничего не решит. К тому же Лайс рассказывал про них с таким энтузиазмом… Девушка улыбнулась и вернула своё внимание документам: — Хорошо. Уговорила, я в деле. А теперь иди, я хочу закончить проверку одного контракта… Мерцелла подошла к подруге, обняла сзади и ушла из её комнаты.

***

Лайс забронировал две ложи: одну для них троих, вторую — Бранниса с Эйнигель. Айена в списках не оказалось, но Марион на это и не рассчитывала. За последнюю неделю он дважды покидал планету и оба раза возвращался с таким лицом, словно вообще не спал. Она стояла в комнате Мерцеллы, уже полностью собранная: её кудри были заплетены в косички у виска, глаза ярко подчёркнуты чёрным кайалом, а на губах красовалась красная помада. На девушке была чёрная рубашка и кожаная юбка, завершили образ кожаный браслет с клёпками и чёрные кружевные серьги. Мари старалась подобрать образ в стиле андеграунда и моды Цереры. Мерцелла продолжала собираться, и она поторопила подругу: — Мы так опоздаем. Девушка отмахнулась от подруги и продолжила свои сборы. Марион поморщилась: — Я серьёзно. Ты ещё даже не оделась. Мерцелла покачала головой: — Не зуди над ухом, лучше помоги мне выбрать наряд. Мари со вздохом направилась к шкафу с её одеждой. Она взяла с вешалки тёмно‑синее платье: — Давай выберем это. И пойдём. Лайс уже, наверное, заждался. — Да, ты права. Когда в дверь постучали, Мари ожидала кого угодно: Лайса, горничных, даже Ценнарию. Но только не Айена. И уж точно не такого Айена. Он невозмутимо прислонился плечом к дверному косяку: — Не помешал? Белая рубашка небрежно распахнута; грубая кожа брюк, сплетение ремней портупеи… На шее чокер с тонкой цепью, которого прежде Мари у него не видела. Но главное — глаза. Тёмные штрихи подводки вытянули цвет, сделав серую радужку пронзительной, льдисто‑прозрачной. Разум отказывался совмещать его привычный образ с этим дерзким парнем в коже. Картинка просто не складывалась. Девушка поймала себя на том, что просто молча пялится на тонкие ремешки портупеи. Отлепившись от косяка, Айен протянул объёмный свёрток тёмной ткани Мерцелле: — Это от Эйнигель. Она подобрала нам… парный образ. Первой от лёгкого шока отошла Мерцелла: — Подожди. Так ты… идёшь с нами? — А не должен? — Нет! Просто… ты был так занят всё это время. Я думала, тебе не до концертов. — Даже мне иногда нужен отдых. К тому же будет странно, если моя невеста проведёт вечер в компании моего брата, а не в моей. — Он произнёс это нарочито безразличным тоном. — Примеришь? — Айен кивнул на свёрток. Мерцелла взяла свёрток в руки: — Да, конечно. Когда она вышла в ванную переодеться, Марион повернулась к Айену: — Выглядишь… потрясающе. Очень непривычно, но тебе идёт. Уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти дерзкой улыбке. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до интимного: — Непривычно? — его голос стал тише, чуть хрипловатым. — А мне казалось, ты уже видела меня в разных… состояниях. Его взгляд скользнул по её кожаной юбке, чёрной рубашке, задержался на губах, подчёркнутых красной помадой. В его глазах вспыхнуло одобрение и что‑то более тёмное, связанное с желанием. — Ты тоже. Очень. Эта помада… — Он не закончил, но его взгляд говорил сам за себя. Из ванной послышался звук открывающейся двери. Айен отступил на шаг, но его глаза ещё секунду держали её в плену. Мерцелла вышла и улыбнулась, заметив переглядывания Марион и Айена. Подруга давно рассказала ей об их романе, и все в этой комнате всё знали. Но при ней они всё же старались соблюдать приличия. Марион посмотрела на Мерцеллу и улыбнулась: — Ты просто красавица. У Эйни отличный вкус. Наряд сел идеально, словно был сшит по её меркам. Айен окинул Мерцеллу медленным, оценивающим взглядом. Она улыбнулась: — Ну как? Сойду за местную? — Вполне. Если перестанешь так вежливо улыбаться. — Неужели суровым церерианцам чуждо веселье даже на концертах? — Это подрывает репутацию. Мы ведь на задворках, нам положено страдать. Марион недоумённо посмотрела на Айена, а затем подавила смешок. Вопреки мрачному тону, в его глазах искрилось откровенное озорство. Мерцелла усмехнулась, глядя на Айена: — А подводка, значит, суровую репутацию не подрывает? — Это боевой раскрас. Часть образа. Мерцелла не смогла сдержать смешка, но затем улыбнулась: — Тебе идёт. Правда. Айен, слегка улыбаясь, махнул девушкам в сторону двери: — Нам лучше поторопиться. Лайс разнесёт половину поместья, если мы пропустим начало.

***

Ложа оказалась огромной. Грубый бетон, ломаные углы — в этой тяжеловесной, давящей архитектуре безошибочно узнавалась Церера. Но за стеклянным ограждением планета теряла свой привычный облик. Внизу, в густом мареве дыма и слепящих лучах прожекторов, ревел зал. Тысячи огней сливались в единый пульсирующий океан. От тяжёлых басов дрожал бетон, отдаваясь мелкой вибрацией в подошвах. Лайс навис над барьером у самого края, будто собирался нырнуть в самое сердце толпы. Марион огляделась: — У этой группы так много фанатов… Она повернулась к Айену: — Как она называется? Лайс с энтузиазмом ответил за брата, не отрывая своего взгляда от сцены: — «Сентакс Мотель». Это чистый церерский андеграунд. Лучшее, что вообще когда‑либо здесь было. Марион улыбнулась. Было приятно вырваться из плена дел, несмотря на то, что она не была фанатом подобной музыки. Айен стоял чуть позади, прислонившись плечом к бетонной колонне. Его взгляд скользил по толпе внизу, но периодически возвращался к Марион, отмечая, как её глаза расширяются от огней, как она слегка пританцовывает в такт басам. — Они играют о том, что все здесь знают, — сказал он, наклоняясь к её уху, чтобы перекрыть грохот. — О силе, о пустоте между звёздами, о том, что дом — это не место, а состояние души. Его дыхание коснулось её кожи, согревая её на фоне прохладного воздуха ложи. — Или о том, как тяжело дышать, когда на тебя смотрят слишком много глаз, — добавил он тише, и его взгляд на мгновение стал тяжёлым и усталым, прежде чем снова скрыться за маской отрешённости. Марион замерла на секунду, когда его дыхание коснулось её кожи. Они снова были вместе, но и не вместе одновременно. Девушка понимала, о чём он говорит. Она — атташе Дома Истри, а он — средний сын Дома Атрау и жених её подруги. Они оба хотели быть ближе прямо сейчас, но было нельзя. Музыка накатывала густыми волнами, разбиваясь о бетонные своды. Глазами Марион следила за залом, но спиной она ощущала его взгляд, не в силах повернуться. Мерцелла о чём‑то переговаривалась с Лайсом, и к середине второй композиции он не выдержал: — Скоро вернёмся. Мы быстро. Хлопнув Айена по плечу, он сорвался с места и исчез в тёмном проходе, утащив за собой Мерцеллу. Марион лишь успела спросить: — А куда… Айен подошёл ближе и улыбнулся: — За кулисы. Его там знают. К сожалению. В его голосе скользнуло нечто непривычное: снисходительная, усталая теплота старшего брата. — Они вернутся? — Маловероятно. Девушка посмотрела ему в глаза. Да, вокруг всё ещё было много людей, и она не сможет его коснуться, но они хотя бы смогут общаться без формальностей. Несколько минут они просто сидели рядом, глядя вниз. Зал жил своей жизнью: толпа колыхалась единым тёмным организмом, то сжимаясь к сцене, то откатываясь назад. Во вспышках софитов мелькали вскинутые руки, блестели мокрые от пота лица. — Сколько их тут? Тысяч десять? — Около двенадцати. Билеты разлетелись за сутки. Марион чуть приподняла брови: — Для андеграунда неплохо. — На Церере не так много развлечений. Бары, арены, концерты — примерно в таком порядке. Он сказал это буднично, без горечи. Просто факт. Но Марион в очередной раз задумалась о разнице их миров. — Тебе здесь нравится? — Это дом. «Нравится» — не совсем верное слово. Я просто на своём месте. В гудящий бас вплёлся женский вокал: низкий, с царапающей сипотцой. Солистка не пела, а словно выдыхала слова прямо в микрофон. Мари подалась ближе, разглядывая толпу, и взгляд случайно зацепился за соседнюю ложу. Там, запрокинув голову, беззвучно смеялась Эйнигель, пока Браннис ей что‑то шептал. Он бережно отвёл упавшую прядь с её лица и поцеловал. Просто, привычно, словно делал это тысячу раз — и, наверное, делал. Девушка отвела глаза от стекла, смущённая этой чужой, слишком откровенной нежностью. Айен проследил за её взглядом: — Первый вечер без ребёнка за полгода. Дай им насладиться. Эйни давно никуда не выбиралась. Браннис иногда забывает, что она не только мать его детей. Девушка слегка грустно улыбнулась: — Сейчас я им слегка завидую. Его взгляд стал пристальным, почти пронзительным. Он оторвался от вида на соседнюю ложу и медленно перевёл глаза на неё. В гуле музыки его голос прозвучал тихо, но с невероятной чёткостью: — Завидовать им не стоит, — сказал он, и в его словах не было осуждения, только понимание. — У них своя история. Свои потери. Свои ночи, когда они не знали, выживут ли завтра. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на губах, на глазах, будто читая каждую её мысль. В этом взгляде читалась тоска — такая же, какую она чувствовала внутри себя. — У нас будет своё, — продолжил он чуть тише, почти шёпотом. — Не сейчас. Но будет. И оно не будет хуже. Оно будет… нашим. Её рука машинально поднялась, чтобы коснуться его щеки, но она остановила себя, чуть прикусив губу. Пальцы дрогнули и безвольно опустились. Она заставила себя посмотреть ему в глаза — прямо, твёрдо, хотя внутри всё сжималось от боли. — Да, ты прав, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы найдём выход. Обязательно. Но в глубине души она знала правду: выхода нет. Не в их мире, не с их обязанностями. Когда Айен женится — а это случится после мероприятий по поводу назначения Габбаса гроссмейстером, — она вернётся на Гексос. Туда, где её ждут дипломатические поручения, формальные приёмы и жизнь, расписанная по минутам. Туда, где не будет места этим взглядам, этим едва заметным касаниям, этому тихому «наше», которое они себе придумали. Они больше не увидятся. Никогда. Марион вернула взгляд на зал. Всё это казалось таким далёким, нереальным — словно сцена из чужого сна. Они оба решили, что влюбляться нельзя. Это не слабость — это стратегическая ошибка. Любовь сделает их уязвимыми, заставит принимать решения не разумом, а сердцем. А в их мире такое непозволительно. Айен словно уловил ход её мыслей. Его пальцы на мгновение коснулись её запястья — лёгкое, почти неощутимое прикосновение, — и тут же отстранились. — Мы справимся, — сказал он. В его голосе звучала не уверенность, а отчаянная попытка в неё поверить. — Мы будем помнить. И будем сильными. Ради того, что правильно. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, а в груди — тяжёлое, щемящее чувство. Они оба знали правила игры. Оба согласились их соблюдать. Но почему же тогда каждое мгновение рядом с ним казалось таким невыносимо ценным? Почему мысль о расставании рвала душу на части, несмотря на все разумные доводы? «Нельзя влюбляться», — мысленно повторила она, снова переводя взгляд на Айена. Он смотрел на неё с той же тихой болью, с тем же невысказанным «но…». И в этот момент они оба понимали: решение принято. Правила установлены. Но сердце, кажется, не собиралось им подчиняться. Из динамиков хлынул новый трек, и слова утонули в тяжёлых басах. Перекрикивать этот рёв не имело смысла. Айен откинулся на скамью, вытянув ноги, и она поняла, что давно не видела его таким. Вечно натянутая струна внутри него исчезла, напряжённая линия плеч расслабилась. Его рука свободно покоилась на колене, длинные пальцы лениво отбивали ритм, а губы беззвучно шевелились в такт припеву. Девушка улыбнулась: — Не знала, что ты фанат такой музыки… — Не фанат. Лайс притащил меня на их первый концерт, когда ему было шестнадцать. Зал был раз в пять меньше этого. Половина публики еле стояла на ногах, а вокалистка забыла слова во втором куплете. Марион засмеялась: — Совершенно не могу представить тебя в таком месте. Тебе понравилось? Он усмехнулся: — Было ужасно. Но Лайс потом неделю ни о чём другом не говорил. С тех пор зовёт меня каждый раз, когда они играют. Она чуть наклонила голову, смотря на него изучающим взглядом: — И ты всегда соглашаешься? — Ты недооцениваешь его упрямство. Лайс способен уговорить кого угодно, если ему это нужно. Мари лишь понимающе улыбнулась. В этот момент перед ней сидел не наследник Инвесторского Дома, не жених её подруги по расчёту. А тот Айен, в которого она медленно и неотвратимо влюблялась. Сейчас он был просто парнем на концерте любимой группы своего брата — человеком, который умеет уступать тем, кого любит. Он заметил её взгляд и повернул голову. В полумраке ложи его глаза, подведённые чёрным, казались ещё глубже, ещё более проницательными. — Ты смотришь на меня так, будто видишь впервые, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая усмешка. — Или будто я вот‑вот исчезну. Марион покачала головой, не отводя взгляда: — Нет. Я просто… запоминаю. Этот момент. Тебя вот таким. Без всей этой тяжести на плечах. Он медленно выдохнул, и его взгляд смягчился, потеряв часть своей привычной отстранённости. — Это ты её снимаешь, — признался он тихо, почти шёпотом, который едва пробивался сквозь грохот музыки. — Даже когда мы просто сидим вот так, и перед нами целый зал людей. Айен неспешно поднялся и, не говоря ни слова, протянул руку. Мари чуть нахмурилась: — Ты серьёзно? Тут же куча людей. — Ты же хотела понять культуру Цереры. Прежде чем она успела придумать отговорку, он сомкнул пальцы на её запястье и мягко, но бескомпромиссно потянул вверх: — К тому же в танце нет ничего такого. Девушка усмехнулась: — Упрямец. Это рискованно… — Вся жизнь — риск, — парировал он, не отпуская её запястья. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — А здесь, на этом концерте, мы просто две тени. Никто не разглядит лиц на такой высоте. Он потянул её за собой к небольшому свободному пространству у дальней стены ложи, где свет был особенно скупым. Музыка нарастала, превращаясь в плотную, пульсирующую стену звука. — Или ты боишься, что я плохо танцую? — спросил он, и в его голосе снова мелькнуло то самое озорство, которое она видела раньше. Девушка засмеялась, и остатки настороженности отступили: — Сомневаюсь, что ты плохо танцуешь. Но я уверена, что танцую лучше. В конце концов, за моей спиной куча приёмов и банкетов. Марион лукаво смотрела на него, словно бросая вызов. Он крутанул её за руку — по‑мальчишески, задорно, совсем не так, как предписывал этикет. Она снова засмеялась: — Ты знаешь, я не так себе представляла погружение в культуру Цереры. — А как? — Музеи, храмы, какие‑нибудь значимые исторические места, экскурсии… — Культура Цереры умеет удивлять. Концерты — только начало. Ритуальные жертвоприношения под барабаны я тебе тоже обязательно покажу. Девушка на секунду подавилась: — Может, обойдёмся более мягкой программой? Она отчаянно пыталась поймать хотя бы тень усмешки, но Айен остался пугающе невозмутим: — Так что смотри под ноги. Первыми мы приносим в жертву тех, кто не попадает в ритм. Тень усмешки всё‑таки мелькнула на его лице, и девушка засмеялась: — Вообще‑то, я достаточно впечатлительная, хоть внешне и не скажешь. — Я знаю, — сказал он, и его рука скользнула с её запястья на талию, притягивая её чуть ближе в такт музыке. — Я видел, как ты смотрела на Эйни и Бранниса. Как иногда отводишь глаза, когда кто‑то говорит о Гексосе. Ты не каменная. Его движение было уверенным, но не грубым, ведущим её в простом, почти инстинктивном ритме, который отбивали басы. Он не пытался исполнить сложные па, просто двигался вместе с ней, становясь центром её мира в этом хаосе звука и света. — Впечатлительность — не слабость, Мари. Это значит, что ты живая. А на Церере это самая большая роскошь. Девушка улыбнулась. Он уже знал её так близко, как не знал никто, кроме Мерцеллы. Она ненадолго залюбовалась его лицом. Не дав ей опомниться, Айен потянул её на себя, не оставляя времени на протесты. Это вряд ли можно было назвать танцем. Они скорее дурачились: он вёл уверенно, но совершенно хаотично, нарочно ломая темп и заставляя её подстраиваться. Марион звонко смеялась, понимая, что это его маленькая месть за то, что она хвасталась навыками в танцах. А потом музыка изменилась. Агрессивный бит стих, смытый медленной, тягучей мелодией. Вокалистка запела тише, надломленнее, и толпа внизу замерла, превратившись в единый, покачивающийся в полумраке монолит. Айен остановился. Его ладонь жгла сквозь ткань на талии. Пальцы второй руки всё ещё сжимали её запястье. Он не отстранился, не отпустил. Просто стоял, глядя на неё сверху вниз потяжелевшим взглядом. Остатки смеха застряли где‑то в горле. Её ладони плавно скользнули вверх по его груди — по распахнутой рубашке, по ремешкам портупеи — и сомкнулись на шее. Взгляд Айена потемнел, став почти осязаемым. Не разрывая зрительного контакта, он крепче сжал ладонь на её пояснице, притягивая вплотную. Они почти не двигались — скорее растворялись в медленном, вязком ритме, едва переминаясь с ноги на ногу. Не зная, куда спрятать взгляд, она сосредоточилась на его чокере: тонкая цепочка мерно вздрагивала в такт их движениям. По звеньям бегал крошечный блик, за который она ухватилась, как за спасательный круг. А затем мир вокруг начал терять резкость. Первой исчезла ложа с её грубым бетоном и острыми линиями. Следом растворился бурлящий внизу зал: рёв толпы отступил, превратившись в глухой, вибрирующий гул. Остались только пульсация света сквозь туманное марево и жар чужого тела. Под ладонями она чувствовала, как ровно вздымается его грудь и перекатываются мышцы. Её собственное сердце колотилось где‑то в горле, и оставалось лишь радоваться, что тяжёлый бас надёжно скрадывал этот грохот. Айен склонил голову. Его тёплое, слегка сбивчивое дыхание скользнуло по шее, рассыпаясь вдоль позвоночника колючими мурашками. Его пальцы скользнули выше, очертив линию позвоночника, и замерли, обжигая сквозь ткань. Подняв взгляд, Марион внезапно осознала, что их лица находятся непозволительно близко. Тёмная подводка у внешнего уголка его глаза едва заметно смазалась. Крошечный изъян, от которого внутри всё предательски дрогнуло. Мысль была шальной, совершенно непрошеной. В ней не было ни слова о долге, союзе Домов или грядущем аукционе. Только о том, что его тяжёлой ладони на её спине самое место. О том, что этот запах — терпкий дым, влажный камень и горькую хвою — хочется вдыхать всё глубже, пока он целиком не заполнит лёгкие. Она прошептала: — У меня красная помада… Его взгляд упал на её губы, и в его серых глазах вспыхнуло что‑то тёмное, голодное. Он медленно, почти гипнотически, провёл большим пальцем по её нижней губе, смазывая яркий пигмент. — Я знаю, — его голос был низким, хриплым от музыки и чего‑то ещё. — Я вижу. Я думаю об этом с той минуты, как увидел тебя сегодня… Его палец задержался в уголке её рта, и он наклонился ещё ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с её дыханием, тёплое и неровное. — Она останется на мне. Как доказательство. Как клеймо. Она прикрыла глаза, когда он скользнул по её губам. Чувствовала его дыхание — и это сводило с ума. Смогла лишь прошептать: — Заметят… — Пусть заметят, — прошептал он в ответ, и его губы, наконец, коснулись её уголка рта, мягко, почти невесомо. — Пусть весь зал увидит, как я тебя целую. Он не стал торопиться, давая ей время отстраниться, если она захочет. Но его рука на её спине держала её уверенно, а другая ладонь поднялась, чтобы коснуться её щеки, большим пальцем проводя по скуле. — Я устал прятаться в тени, Мари. Хотя бы на эту одну песню. Девушка несколько мгновений боролась с собой. Их могут увидеть, тогда все узнают. Но близость его тела, его дыхание на её коже и рука на пояснице сводили с ума. И она решилась: — Только на эту песню… Их губы встретились. Аккуратно, нежно, но она утонула в этом поцелуе. Мелодия плавно шла на спад. В этой густой полутьме Марион позволила себе сдаться: просто закрыть глаза и чувствовать. Его губы, его руки на своём теле. Слушать его неровное дыхание, тяжёлую вибрацию басов сквозь подошвы, сумасшедший пульс в собственных венах. Чувствовать, как под её рукой бешено бьётся его сердце. Внутри вспыхнуло дикое, отчаянное желание: пусть эта музыка не заканчивается. Никогда. Но бас стих. Песня оборвалась. Она осторожно отстранилась и стёрла следы своей помады с его губ, осторожно взяв его за подбородок и проведя по ним большим пальцем. Прошептала: — Мы совершенно сошли с ума… Он поймал её запястье, не давая убрать руку. Его губы, всё ещё влажные от их поцелуя, прижались к её ладони. — Да, — согласился он хрипло, его взгляд всё ещё был прикован к её лицу. — Но это самое разумное безумие в моей жизни. Вокруг них зал взорвался аплодисментами, свет стал ярче, вытаскивая их из уединённого пузыря. Но Айен не отпускал её, его пальцы всё ещё сжимали её талию. — Песня кончилась, — сказал он тихо, почти для себя. — Но я не готов отпускать тебя. Она ответила так же тихо, прикрыв глаза: — Но нужно. И отстранилась на расстояние, допустимое по этикету. Через некоторое время всё‑таки вернулись Мерцелла и Лайс. Они все вместе обсуждали музыку, смотря остаток концерта вчетвером. Но Марион то и дело встречалась глазами с Айеном и вспоминала их поцелуй…

***

Утро после концерта началось как обычно: холодный душ, строгий костюм, чашка горького кофе без сахара. Марион смотрела на своё отражение в зеркале — безупречная причёска, сдержанный макияж, взгляд, в котором не должно читаться ничего лишнего. Но стоило ей на мгновение закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивали картины минувшего вечера: его губы, его дыхание, его шёпот — «пусть весь зал увидит, как я тебя целую». «Это была ошибка. Всего лишь момент слабости. Мы оба потеряли голову под музыку, но теперь нужно вернуться к реальности». Она пыталась рассуждать рационально. В конце концов, она — атташе Дома Истри, дипломат, привыкший взвешивать каждое слово и действие. Но логика давала сбой. В коридорах поместья она ловила на себе его взгляды — короткие, почти незаметные, но от этого ещё более волнующие. Каждый раз, встречая Айена, она чувствовала, как пульс ускоряется, а в груди что‑то сжимается. За завтраком, сидя напротив него и Мерцеллы, Марион старательно поддерживала разговор о грядущем аукционе. Голос звучал ровно, фразы были выверенными, но внутри всё дрожало. Она замечала, как он чуть дольше задерживает взгляд на её губах, как машинально проводит пальцем по краю чашки — точно так же, как тогда, касаясь её нижней губы. Ночью, лёжа без сна, она перебирала в памяти детали. Не только поцелуй — всё: как он вёл её в танце, как его пальцы скользили по её спине, как в полумраке ложи его глаза смотрели в её глаза. «Мы не говорили о будущем. Ни разу до этого. Были встречи — тайные, жаркие, но без обещаний, как мы и договаривались. Он никогда не говорил, что хочет чего‑то большего. И я не спрашивала». Это пугало больше всего. До концерта их связь была простой: страсть без обязательств, способ ненадолго забыть о долге. Но теперь всё изменилось. Она хотела большего. Хотела слышать его голос по утрам, видеть его улыбку, чувствовать его рядом не украденными ночами, а открыто. Но они обещали друг другу остановиться, если это начнет заходить дальше. «Я должна дистанцироваться, — решала она каждое утро. — Меньше встреч, меньше разговоров, никаких случайных прикосновений». Но стоило ей увидеть его в коридорах резиденции или за ужином, как все твёрдые решения рассыпались в прах.

***

Айен тоже пытался вести себя как обычно. Он погрузился в дела Дома с удвоенной энергией — отчёты по ремонту гостевой резиденции, согласование маршрутов перемещения делегаций, проверка безопасности коридоров и залов, подготовка помещений к приёму высоких гостей. Бумаги, чертежи, графики — всё это должно было отвлечь, занять разум до предела. Но даже среди схем расстановки мебели и списков ремонтных бригад его мысли снова и снова возвращались к тому моменту: её губы, её дыхание, её шёпот — «мы совершенно сошли с ума». Он сидел в кабинете, глядя на стопку документов — планы резиденции с пометками, карты маршрутов, сметы на отделку, — и понимал: что‑то необратимо изменилось. До концерта их связь была простой — тайные встречи, страсть, ни слова о будущем. Они оба знали правила: никаких обещаний, никаких иллюзий, только здесь и сейчас. Но поцелуй вскрыл то, что они долго прятали, обнажил чувства, которые больше не получалось загнать обратно в глубину души. «Я переступил черту, которую мы провели. И хуже всего то, что не жалею об этом». Его мучили противоречия. Ответственность давила на плечи: он обещал Мерцелле брак по расчёту — спокойный, деловой, лишённый страстей. И это было честно с самого начала: они оба понимали, на что идут. Союз скреплял договорённости между семьями, а не чувства — и в этом была своя надёжность. Мерцелла знала о его романе с Марион, но не возражала: их договорённость строилась на взаимном уважении и прагматизме, а не на иллюзиях. Но поцелуй с Марион показал, что он способен на страсть — на что‑то настоящее, живое, обжигающее. И теперь это знание жгло изнутри, словно раскалённый металл. Оно противоречило всему, что они с Мерцеллой решили: чёткие границы, отсутствие эмоциональных потрясений, союз как инструмент политики. Мерцелла была добра к нему, честна и никогда не требовала невозможного. Она не пыталась изменить его, не навязывала свои ожидания — просто выполняла свою часть соглашения, оставаясь спокойной и надёжной опорой. В каком‑то смысле это восхищало: её способность отделять личные симпатии от долга, её трезвый ум и твёрдость. Он не хотел становиться тем, кто разрушит их хрупкое равновесие. Не потому, что боялся последствий для Дома или репутации — хотя и это имело значение, — а потому, что не желал предать человека, который доверился его слову. Мерцелла пошла на этот брак осознанно, ради блага своей семьи, зная все условия, и он не имел права переписать правила посреди игры. Но в то же время мысль о том, чтобы навсегда отказаться от того, что вспыхнуло между ним и Марион, казалась невыносимой. Всю жизнь его учили, что эмоции — уязвимость, что настоящий лидер должен быть холоден и расчётлив. А теперь он сознательно пошёл на риск, показав Марион свою слабость. И это оказалось… освобождающим. Впервые за долгие годы он почувствовал себя живым, настоящим — не наследником Дома Атрау, а просто мужчиной, который хочет быть рядом с женщиной. Противоречие разрывало его изнутри: с одной стороны — долг, чёткие договорённости, стабильность; с другой — внезапное, яркое чувство, которое не вписывалось ни в какие планы, но делало его по настоящему живым. И чем сильнее он пытался найти баланс, тем яснее понимал: рано или поздно придётся сделать выбор. А пока он продолжал жить на этой грани, стараясь не навредить никому — и прежде всего тем двум женщинам, чьи судьбы оказались так тесно переплетены с его собственной. А что, если не подчиняться правилам? Что, если бросить вызов и выбрать то, что действительно хочет сердце? Но сразу следом приходил холодный расчёт: договоренности, репутация, обязательства — всё это рухнет, если он пойдёт наперекор устоявшемуся порядку. Айен замечал, как Марион старается держаться отстранённо: короткие ответы, избегающий взгляд, формальный тон. Это ранило — но он понимал её. Она тоже разрывалась между чувством и долгом, между тем, что хочется, и тем, как должно быть. Однажды вечером, проходя мимо её комнаты, он остановился. Из‑за двери доносился тихий звук — она включила запись той самой песни, под которую они танцевали. Айен закрыл глаза, вслушиваясь в ритм, и улыбнулся. Знакомые аккорды, медленный темп, тот самый момент, когда он впервые решился на большее, чем просто прикосновения. Озвучить то, что давно витало между ними. «Она тоже помнит. И, может, так же боится, как и я. Но если мы оба будем молчать, всё исчезнет. Нужно что‑то решать». Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Пальцы повисли в воздухе, так и не коснувшись двери. Ещё не время. Пока что важнее всего — не навредить ей. Пусть она сама решит, как поступить. Он не станет давить, не станет требовать ответа здесь и сейчас. Днём он был безупречен: проверял готовность гостевой резиденции к приёму делегаций, уточнял маршруты их перемещения с безопасниками, вежливо улыбался Мерцелле, поддерживал разговоры о грядущих событиях. Ни один человек не заподозрил бы, что за этой маской спокойствия бушует настоящая буря. Но по ночам, оставшись один в своей комнате, он вспоминал её взгляд — тот, что был в ложе: полный боли, желания и страха. Как она смотрела на него, когда музыка стихла, как осторожно стирала следы помады с его губ, как шептала эти слова — «мы совершенно сошли с ума»… «Мы никогда не говорили о будущем. Ни разу. Были встречи, но без слов. Без обещаний». И впервые в жизни он хотел эти слова произнести. Хотел сказать ей, что готов рискнуть всем — репутацией, будущим, — ради того, чтобы видеть её рядом. Не украденными ночами, не тайными встречами, а открыто, честно. Но он не знал, готова ли она к такому выбору. Не знал, хочет ли она того же. Поэтому он ждал. Наблюдал. Ловил её взгляды, запоминал каждое случайное касание — как она на мгновение задержала руку на его рукаве, когда передавала документы, как на секунду встретилась с ним глазами за ужином, как чуть улыбнулась, услышав его шутку о том, что главный зал всё ещё напоминает склад стройматериалов. И надеялся, что однажды она сделает шаг навстречу — или даст понять, что это невозможно. Потому что молчать становилось всё труднее. С каждым днём, с каждым взглядом, с каждой минутой, проведённой рядом, тишина между ними тяжелела, превращаясь в незримую стену, которую нужно было либо разрушить, либо признать непреодолимой.

***

Вечером за ужином Айен выглядел утомлённым, но собранным. Он перекинулся с отцом парой коротких фраз о прогрессе работ — его ответы были чёткими и деловыми. Его взгляд скользнул по Марион, задержавшись на мгновение дольше, чем на других. В его глазах промелькнуло что‑то вроде усталого признания — мол, вижу тебя, но сейчас не время. — Гостевой дом будет готов к сроку, — заверил он Габбаса, отрезая кусок мяса. — Но если кто‑то из гостей ожидает роскоши в стиле центральных секторов, их ждёт разочарование. Мы восстанавливаем функциональность, а не позолоту. Марион ответила на его взгляд немного затравленным и усталым взглядом — она прекрасно понимала его нагрузку и показывала, что сейчас примерно в том же состоянии. Марион вмешалась в разговор Габбаса и Айена: — Гроссмейстер Габбас‑шаар, если позволите, я настоятельно рекомендую озаботиться и так называемой позолотой. Габбас поднял бровь, отложив нож. Вся семья за столом на мгновение затихла — внимание переключилось на неё. Айен перестал есть, его взгляд переключился на Мари и  стал пристальным и оценивающим. — Обоснуй, — коротко сказал Габбас. Его голос был спокоен, но в нём чувствовался вызов. Марион почувствовала, как под столом Мерцелла слегка толкнула её коленом в поддержку. Она сделала глубокий вдох, собирая мысли: — Видите ли, я понимаю, что в двадцать втором секторе ценится аскетизм, но в центральных секторах очень ценится и эстетика. И так как резиденция будет принимать гостей из центральных секторов в том числе, то на этот момент будут обращать внимание. К тому же сам Автарх почтит нас своим присутствием. Девушка отпила немного вина из бокала: — Думаю, леди Мерцелла со мной согласится. Марион толкнула её коленом под столом. Мерцелла слегка вздрогнула от толчка, но быстро собралась. Она кивнула, её лицо стало серьёзным, дипломатичным: — Марион права, — сказала она, обращаясь к Габбасу. — Восприятие — это всё. Скромность может быть истолкована как неуважение или… бедность. А мы не можем позволить, чтобы Дом Атрау выглядел немощным в глазах столичных гостей. Айен медленно отпил из своего бокала. Его серые глаза изучали Марион поверх края стекла. В них читалось не раздражение, а скорее интерес — как будто он видел в её словах не просто совет, а нечто большее. Марион на мгновение повернулась и улыбнулась Мерцелле, выражая благодарность. Затем продолжила: — Как говорят в центральных секторах, красота внешняя является отражением красоты души. Что думаете по этому поводу? Габбас хмыкнул — звук был сухим и неодобрительным: — В центральных секторах много чего говорят. Большая часть — пустой звук. Девушка на мгновение поджала губы. Айен уже знал, что она делает так тогда, когда недовольна чем-то, поэтому он решил заговорить. Он неожиданно вмешался, поставив бокал на стол с тихим стуком: — Отец, она не предлагает нам выставлять напоказ богатство. Она предлагает говорить на языке, который наши гости понимают. Он перевёл взгляд на Марион, и в его глазах промелькнула тень уважения: — Если мы хотим, чтобы нас воспринимали всерьёз, мы должны играть по их правилам. Хотя бы частично. Марион отправила кусочек мяса в рот и, хоть и устало, но благодарно посмотрела на Айена. Пока она наблюдала, понимая, что старые устои и привычки рушатся не так быстро. Она осознавала: при необходимости нужно будет снова вернуться к этому разговору, подготовив ещё парочку аргументов. — Я не говорю о позолоте в буквальном смысле, — продолжил Айен. Его голос стал тише, но от этого только весомее. — Речь о деталях. Качественной ткани на окнах, нескольких предметах искусства в общих зонах, которые покажут, что мы ценим не только утилитарность. Это инвестиция в восприятие. Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул от отца к Марион: — Я могу выделить небольшой бюджет из средств на ремонт. Если леди Марион согласится курировать этот… эстетический аспект. Предложение повисло в воздухе. Это был не просто компромисс, а прямое признание её компетенции. Марион кивнула и улыбнулась: — Конечно, я готова помочь. Внутренне она, конечно, мечтала о небольшой передышке, но соблазн добиться своего и проводить время с Айеном перевешивал. — Хорошо, — отрезал Габбас. Его тон говорил о том, что дискуссия окончена. — Пусть этим займётся Айен. Но без излишеств. Он снова взялся за нож, возвращаясь к ужину. Разговор был исчерпан, но победа, хоть и небольшая, осталась за ними. Айен встретился взглядом с Марион. В уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка — быстрая, почти неуловимая, но искренняя. Он тихо сказал, чтобы слышала только она: — Завтра утром в моём кабинете. Обсудим детали. Она на мгновение победно улыбнулась. Задача выполнена, хоть и породила собой ещё кучу работы. Одними губами ответила Айену, чтобы не прерывать тишину ужина: — Хорошо. Ужин продолжился в более спокойной атмосфере: звон ножей и вилок, тихие разговоры о делах. Айен казался погружённым в свои мысли, но его нога под столом на секунду коснулась её ноги — лёгкое, почти случайное прикосновение, которое говорило больше, чем слова. Когда его нога дотронулась до её ноги под столом, Марион подняла взгляд от тарелки. Медленно перевела взгляд на него и, увидев, что он, как ни в чём не бывало, ест, хитро прищурилась. Когда подали десерт, он отодвинул свою тарелку, едва притронувшись к сладкому: — Если позволите, я удалюсь, — сказал он, обращаясь к отцу. — Есть кое‑какие бумаги, которые нужно подготовить к завтрашнему дню. Его взгляд скользнул по Марион, полный скрытого смысла. Работа была лишь предлогом, и они оба это знали. Она спокойно встретила его взгляд. Конечно, она понимала, почему он поддержал её идею. Иначе они бы виделись только за ужинами — и то в лучшем случае, потому что то не успевал он, то не успевала она. Девушка продолжила ужин, вслушиваясь в беседы за столом и время от времени в них участвуя. Через некоторое время она тоже извинилась, сославшись на усталость после долгого дня. Мерцелла кивнула ей с пониманием, а Габбас лишь отрывисто махнул рукой. Выйдя в прохладный коридор, Марион не пошла сразу в свою комнату. Она задержалась у высокого окна, глядя на ночную Цереру, ожидая. Шаги послышались через несколько минут — тихие, но уверенные. Айен остановился рядом, не глядя на неё: — Ты была убедительна, — сказал он просто, глядя в ту же темноту. Девушка усмехнулась: — Твой отец так не посчитал. Сдаю позиции. Повернулась к нему: — Ты правда понимаешь, почему я пыталась донести это до твоего отца или дело в личной заинтересованности? Мари сложила руки крест‑накрест на груди и улыбнулась. Он повернул голову, и в тусклом свете коридора его серые глаза казались почти чёрными: — Оба варианта, — ответил он без колебаний. — Твоя логика была безупречна. И да, я заинтересован. Его рука поднялась, и он провёл кончиками пальцев по её щеке — лёгкое, почти невесомое прикосновение: — Но если бы твои аргументы были слабыми, я бы не стал рисковать. Доверие отца — не та валюта, которую я готов тратить бездумно. Девушка чуть прикрыла глаза на мгновение. Оба понимали, что в общих помещениях большей близости они позволить себе не могли, но даже такой небольшой, украденный момент был как бальзам на душу. Марион кивнула: — Я понимаю. Но как житель центрального сектора и посетитель различных светских мероприятий могу сказать, что по внешнему виду всего — начиная от помещений, заканчивая оформлением буклетов для аукциона — будут очень судить о репутации семьи. — Я знаю, — он опустил руку, но его взгляд оставался прикованным к её лицу. — Именно поэтому я согласился. Внешний вид — это язык, на котором говорит наша семья с остальным миром. И сейчас этот язык… устарел. Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до опасной. Его дыхание коснулось её кожи. — Завтра в кабинете мы обсудим всё подробно. А сейчас… тебе стоит уйти. Пока кто‑нибудь не увидел нас здесь. Она провела рукой по его щеке, но тут же отняла её и отступила, озираясь по сторонам: — Ты прав, не стоит задерживаться. Мне стоит отдохнуть — работы теперь будет ещё больше. Марион устало улыбнулась: — Впрочем, тебе тоже не помешает принять душ и немного отдохнуть. Девушка по рабочей привычке, чуть нахмурившись, осторожно смахнула строительную пыль с его плеча: — Доброй ночи, Айен. Мари ушла в свою комнату. Он стоял неподвижно, пока звук её шагов не растворился в тишине коридора. Затем его пальцы сами собой коснулись того места на плече, где только что была её рука. — Доброй ночи, Марион, — тихо произнёс он в пустоту. Только тогда он развернулся и пошёл в противоположном направлении — к своему кабинету. Мысль о душе казалась привлекательной, но бумаги на столе не подпишутся сами. По дороге он снова машинально потрогал плечо, всё ещё чувствуя призрачное прикосновение её пальцев. Это было нелепо — взрослый мужчина, наследник влиятельного Дома, теряет голову из‑за нескольких секунд близости… Но в то же время он отчётливо понимал: именно такие моменты — мимолётные, запретные, наполненные невысказанными словами — и делают жизнь стоящей. Войдя в кабинет, Айен зажег лампу и сел за стол. Перед ним лежали чертежи гостевой резиденции, сметы, списки подрядчиков. Но взгляд снова и снова возвращался к двери, будто ожидая, что она вот‑вот откроется и на пороге появится Марион — с этой её усталой, но упрямой улыбкой, с блеском в глазах, который появлялся, когда она отстаивала свою точку зрения. Завтра они сядут напротив друг друга, разложат бумаги, обсудят ткани, цвета, расположение предметов интерьера. И никто не догадается, что за этими деловыми разговорами скрывается нечто большее — возможность быть рядом, возможность говорить не только о ремонте резиденции.

***

Марион быстро подготовилась ко сну и села поработать. Необходимо было проверить ответы от экспертов, сверить пришедшие бумаги на подлинность. К тому же она очень ждала ответа от одного из экспертов, с которым работал Дом Истри. Его найм для работы над аукционом не только повысил бы престиж мероприятия, но и серьёзно разгрузил и без того перегруженных Марион и Мерцеллу. Сейчас вопрос был лишь в том, согласится ли он приехать работать на Цереру — бюджет на его найм был давно подготовлен. Пролистав различные ответы и сделав пару запросов, девушка отложила одолженный у Айена планшет и, выдохнув, облокотилась на руку. Её собственный планшет, к сожалению, после перегрузки от гамма‑излучения восстановлению не подлежал — пришлось привыкать к чужому устройству с непривычным интерфейсом. Она услышала, как хлопнула дверь в комнату Мерцеллы, и поспешила к ней зайти: им нужно было согласовать график на завтра. — Ты не торопилась с ужина… — заметила она, заходя. Мерцелла стояла у зеркала, снимая серьги. Она обернулась, и на её лице мелькнула усталая улыбка: — Габбас задержал. Вопросы о предстоящих поставках, — она махнула рукой. — Скучная бюрократия. А ты? Я видела, ты вышла раньше. Она присела на край кровати, внимательно глядя на Марион. Та опустилась в кресло. — Да, решила закончить с некоторыми хвостами, чтобы спланировать день на завтра. По дороге в комнату встретила Айена. — И как он? — спросила Мерцелла. Её голос звучал нейтрально, но в глазах читалось понимание — она знала об их тайных встречах. Марион потянулась к графину с водой на тумбочке, налила себе стакан и чуть поморщилась: — Примерно так же, как и мы. Выглядит уставшим. Она сдавила пальцами переносицу: — Завтра утром обсудим у него в кабинете задачи по оформлению гостевой резиденции, поэтому утром работой тебе придётся заняться самой. Но, вроде, мои задачи тебя не коснутся — я всё решила сегодня. Потому что час я занималась той самой «бюрократической волокитой». — Ты слишком много берёшь на себя, — мягко сказала Мерцелла, отпивая воду. — Айен тоже. Вы оба пытаетесь нести всё в одиночку. Она поставила стакан и взглянула на подругу: — Но я рада, что он тебя слушает. Значит, доверяет. Это важно. Марион усмехнулась: — Ты же знаешь, груз работы — это временно. Осталось совсем ничего до приёма. Когда закончим, все сможем выдохнуть. А до этого всё должно быть сделано идеально. — Согласна, — кивнула Мерцелла. — В принципе, здесь я могу доверять полностью только тебе и… ему, пожалуй. Немного помолчав, Марион спросила: — Вижу, ты стала больше времени проводить с Лайсом. Наладилась дружба? Мерцелла слегка покраснела, её пальцы нервно перебирали край одеяла: — Он… не такой, как я думала, — призналась она, и голос стал тише. — Менее надменный. И не спрашивает лишнего. Она посмотрела на Марион, и в её глазах промелькнула тень сомнения: — Это странно? После всего, что было? Марион хохотнула: — А в нашей ситуации в целом есть что‑то нормальное? Но я рада, что у тебя наладилось с ним общение. Он неплохой парень. Как минимум из его достоинств могу отметить прямолинейность. А как атташе могу считать это знаком успешной интеграции. Она помедлила: — К слову, меня беспокоит, что эксперт Ши ещё не ответил. Я понимаю, что у него очередь на полгода вперёд, но нам бы очень пригодились сейчас лишние руки. Мы с тобой уже перегружены работой. — Ши известен своей загруженностью, — вздохнула Мерцелла, вставая и подходя к окну. — Но если он согласится, это изменит всё. Престиж, внимание… И наша нагрузка действительно снизится. Она обернулась, опершись о подоконник: — Отправь ему ещё одно напоминание завтра утром. Иногда он проверяет сообщения в нерабочие часы. Странная привычка. Мари усмехнулась — ведь она делала то же самое час назад: — Хорошо. Ладно, увидимся завтра после обеда. У выхода она обернулась и показала подруге язык: — Если освободишься раньше, то можешь провести время с Лайсом! Прежде чем подушка, которую в неё кинула Мерцелла, попала в девушку, она закрыла дверь и юркнула в свою комнату. Марион рухнула в постель, утомлённая и вымотанная. Мысли ещё крутились вокруг завтрашних задач, аукциона, ответа Ши, но усталость взяла своё — она практически сразу забылась сном, едва коснувшись головой подушки.