Тень Шинигами

Возвращение

Запах крови, лекарств и страха въелся в стены госпиталя Конохи намертво. Цунаде чувствовала его даже сквозь марлевую повязку, закрывающую нижнюю часть лица. Впрочем, сейчас она его почти не замечала. Слишком много часов подряд. Слишком много ран. Она вышла из операционной, стягивая перчатки. Руки дрожали — не от усталости, хотя усталость была дикая, а от перенапряжения чакры. Спасать мальчишку Ли было всё равно что штопать порванную в клочья тряпичную куклу. Нога... чёрт, с ногой пришлось повозиться. Но он будет жить. Будет ходить. Может быть, даже станет ниндзя снова, если не дурак и будет выполнять все предписания. Шизуне ждала в коридоре. Цунаде заметила её не сразу — слишком устала, слишком затуманенным было зрение. Но когда увидела лицо своей помощницы, внутри что-то ёкнуло. Шизуне была бледна. Не просто «устала» или «переволновалась». Бледна так, как бывает только от очень плохих новостей. — Что? — спросила Цунаде коротко, бросая окровавленные перчатки в утилизатор. Шизуне шагнула вперёд. В руках у неё был свиток — плотная бумага, перевязанная тонким шнурком с печатью Совета Старейшин. — Цунаде-сама... — голос Шизуне дрогнул. — Пока вы были в операционной... Совет собрался. Без вас. Цунаде замерла. Медленно, очень медленно повернула голову. — Что значит «без меня»? Шизуне протянула свиток. Руки у неё тоже дрожали. — Его принёс АНБУ. Новобранец, кажется. Сказал, что это... решение Совета. И что ваша подпись нужна только для протокола. Цунаде вырвала свиток из рук Шизуне. Рванула шнурок так, что тот лопнул. Развернула бумагу. Читала она недолго. Секунд двадцать. Потом её пальцы сжались. Бумага жалобно хрустнула, пошла складками, но не порвалась — качественный пергамент, специальный, для важных документов. — Цунаде-сама... — прошептала Шизуне, делая шаг назад. Она видела это лицо раньше. Обычно оно означало, что сейчас что-то или кто-то будет ломаться. Цунаде молчала. Смотрела в одну точку перед собой. Потом, сквозь зубы, выдавила: — Изгнание. — Что? — Они изгоняют Наруто. — Голос Цунаде был пугающе спокоен. — Собрались без меня. Пока я тут мальчишек штопаю. И приговорили моего шиноби к изгнанию. Шизуне прижала ладони ко рту. — Боже... Цунаде-сама, но как же... это же незаконно! Совет не имеет права собираться без Хокаге! — Имеет, — оборвала Цунаде. — В экстренных случаях. Когда Хокаге не может присутствовать по уважительной причине. Она подняла глаза на Шизуне. В них горел ледяной огонь. — А знаешь, что они написали в уважительной причине? Лечение команды перехвата. Спасение жизней детей. — Она усмехнулась — страшно, безрадостно. — Всё по правилам, Шизуне. Всё чисто. Она сунула свиток в карман халата. — Где они? — Цунаде-сама, не надо... — ГДЕ ОНИ? Шизуне вздрогнула и пискнула: — В малом зале совещаний. Кохару-сама и Хомура-сама ещё там, кажется. И Данзо-сама с ними. Цунаде уже шла по коридору. Быстро. Жёстко. Халат развевался за спиной, как белый флаг, но она не собиралась сдаваться. Шизуне побежала следом, но догнать не пыталась. Только шептала в пустоту: — Ой, мамочки... сейчас что-то будет...

Столкновение

Дверь в малый зал совещаний не открылась — она вылетела внутрь, едва не слетев с петель. Гулкий удар расколол тишину, и трое людей, сидевших за длинным столом, одновременно повернули головы. Кохару вздрогнула. Хомура нахмурился. Данзо даже бровью не повёл. Он сидел во главе стола, опираясь на трость, и смотрел на вошедшую Цунаде пустыми глазами человека, который никогда ничему не удивляется. — Как вы посмели? — Голос Цунаде гремел под сводами зала. — Как вы посмели собрать Совет без Хокаге?! Кохару первой пришла в себя. Она выпрямилась, поправила воротник кимоно и ответила с ледяным спокойствием: — Цунаде-сама, вы были заняты. В госпитале. Жизни детей — приоритет. Мы не хотели отвлекать вас от лечения. — Не хотели отвлекать?! — Цунаде шагнула вперёд, и пол под её ногой жалобно скрипнул. — Вы решили судьбу моего шиноби! Без меня! Без моего слова! Без права голоса! Хомура поднялся. Медленно, с достоинством старика, который привык, что его слушают. — Решение было принято большинством голосов. В соответствии с уставом деревни. Ваше присутствие, конечно, желательно, но не обязательно, если вопрос не терпит отлагательств. — Не терпит отлагательств? — Цунаде расхохоталась — зло, резко. — Мальчишку, который только что спас одного из ваших драгоценных Учих, выгоняют из дома, и это, по-вашему, не терпит отлагательств? Данзо заговорил впервые. Его голос — тихий, ровный, лишённый эмоций — заполнил зал, как холодный туман. — Речь идёт о безопасности деревни, Цунаде. Джинчурики, который теряет контроль, — это угроза. Вы сами должны это понимать лучше других. Вы видели, что бывает, когда Биджу вырывается наружу. Цунаде резко повернулась к нему: — Не смей говорить мне о Биджу! Я видела достаточно! И я видела этого мальчика! Он не монстр! Он — ребёнок, который... — Который через пять лет может стать оружием массового поражения в руках врага, — перебил Данзо. Всё так же ровно. Всё так же спокойно. — Или, что ещё хуже, может взорваться прямо здесь, в центре Конохи. Вы готовы взять на себя ответственность за тысячи жизней, Цунаде-сама? Цунаде шагнула к нему. Вплотную. Остановилась в полуметре. — Я готова взять ответственность за свои решения. В отличие от вас, Данзо. Вы прячетесь в тени, дёргаете за ниточки и делаете вид, что это не ваши руки в крови. Но я знаю, что вы за человек. Данзо даже не моргнул. — Мои руки в крови? Возможно. Но эта кровь — на благо Конохи. А ваша... ваша пока только на халате. Кстати, как мальчик? Ли, кажется? Выживет? Цунаде сжала кулаки. Кохару, почувствовав, что разговор уходит в опасное русло, поспешила вмешаться: — Цунаде-сама, решение принято. Оно законно. Вы можете его оспорить, но для этого нужно собрать общий Совет кланов, а это займёт не меньше недели. Джинчурики будет изгнан завтра на рассвете. Такова воля Совета. — Воля Совета, — эхом повторила Цунаде. — Где гражданские голосовали за, потому что боятся за свои лавки. Где Хиаши промолчал, потому что Хьюга выше всего этого. Где Асума... — она осеклась, сжав челюсть. Хомура вздохнул: — Цунаде-сама, мы понимаем ваше расстройство. Но поймите и вы: мы делаем то, что должны. Джинчурики — не просто шиноби. Это оружие. И оружие должно быть стабильным. Если оно нестабильно... — Заткнитесь, — оборвала его Цунаде. Голос её упал до шёпота, но в этом шёпоте звенела такая угроза, что Хомура реально замолчал. — Вы... вы даже не представляете, что вы сделали. Не сегодня. Не завтра. Через год. Через пять. Когда этот мальчик станет сильнее. Когда он перестанет верить в людей. Когда он встретит тех, кто не предаст его. И тогда... тогда вы пожалеете, что не убили его сразу. Данзо чуть склонил голову: — Это ваше право — так думать. Наше право — делать то, что считаем нужным для защиты деревни. Цунаде стояла, тяжело дыша. Смотрела на них троих — на высохшую Кохару, на надменного Хомуру, на непроницаемого Данзо. И понимала: они правы. Не в том, что изгнать Наруто — правильно. А в том, что политически она проиграла. Собрать новый совет? За неделю? Да они уже завтра утром объявят приговор, и всё будет кончено. — Вы хотите расколоть Совет? — тихо спросил Данзо, будто прочитав её мысли. — Прямо сейчас? Когда деревня и так нестабильна после смерти Третьего? После вторжения Суны? После всего? Хотите гражданскую войну между кланами, Цунаде-сама? Цунаде молчала. Кохару поднялась, одёргивая кимоно: — Мы закончили. Если у вас есть вопросы по протоколу — обратитесь к секретарю. Доброй ночи, Цунаде-сама. Она направилась к выходу. Хомура — за ней. Данзо поднялся последним, задержался на миг, глядя на Цунаде в упор. — Знаете, — сказал он почти задумчиво, — я не желаю зла этому мальчику. Правда. Но желания одного человека ничего не значат, когда речь идёт о тысячах. Запомните это, Цунаде-сама. Когда-нибудь это знание вам пригодится. Он ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим, издевательски вежливым щелчком. Цунаде осталась одна в пустом зале. Стояла. Смотрела на стол, за которым только что решили судьбу ребёнка. На пустые стулья. На гербы кланов на стенах, которые молчаливо взирали на происходящее. — Суки, — выдохнула она в пустоту. — Старые, гнилые суки. Она развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась уже не так вежливо. Гораздо громче.

Бессилие

В кабинете Хокаге было темно. Цунаде не стала зажигать свет. Свет резал глаза, а глаза и так болели. Всё болело. Она подошла к окну. Распахнула створки. Ночной воздух ворвался внутрь, холодный, свежий, пахнущий дождём. Где-то далеко погромыхивало — надвигалась гроза. Шизуне стояла в дверях, не решаясь войти. Она ждала. Просто ждала, когда Цунаде заговорит первой. — Шизуне, — сказала Цунаде, не оборачиваясь. — Сколько у нас сакэ? — Цунаде-сама... — Я спрашиваю: сколько? Шизуне сглотнула: — В баре три бутылки. Ещё в подсобке, кажется, две. — Хорошо. Оставь меня. Шизуне шагнула в кабинет, но не ушла. Остановилась в двух шагах. — Может... может, позвать Джирайю-сама? Он где-то в Стране Чая, говорят, видели его неделю назад. Если послать быстрого... — Он уже в пути, — перебила Цунаде. — Я чувствую. Или знаю. Неважно. Но он не успеет. Она обернулась. Лицо её в темноте казалось вырезанным из камня. Только глаза блестели. — Ты иди, Шизуне. Правда. Я сама. Шизуне колебалась. Потом кивнула и выскользнула за дверь, прикрыв её почти беззвучно. Цунаде осталась одна. Она подошла к столу — массивному, тяжёлому, тому самому, за которым Третий Хокаге просидел десятилетия. Провела рукой по столешнице. Потом перевела взгляд на стену, где в рамке висела фотография — Хирузен Сарутоби, старик с добрыми глазами, улыбающийся в объектив. — Ты знал, старик? — спросила она тихо. — Знал, что они такие? Фотография молчала. — Ты же сидел здесь годами. Смотрел, как они плетут свои сети. Данзо, Кохару, Хомура... вся эта гниль. И ты ничего не делал? Или делал, но мало? Или не мог? Молчание. — Я думала, я смогу. Думала, если стать Хокаге — можно всё изменить. А они... они просто собрались без меня. Как будто меня нет. Как будто я — пустое место. Она отвернулась от фотографии. Подошла к окну. Встала, глядя на спящую Коноху — огоньки в домах, тёмные силуэты крыш, верхушки деревьев. — Прости, Наруто, — прошептала она. — Я обещала защищать тебя. Я клялась, что буду тебе бабушкой. А теперь... теперь я должна сказать тебе, что твой дом выгоняет тебя. Что ты больше не нужен. Гром грянул ближе. Первые капли дождя ударили по подоконнику. Цунаде закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Выдохнула. — Завтра, — сказала она твёрже. — Завтра я скажу ему сама. Лично. Чтобы он слышал это от меня, а не от этих... марионеток. Она открыла глаза. В них больше не было боли. Только усталость и сталь. — Пусть приведут Наруто завтра утром. В кабинет Хокаге. Я хочу видеть его лицо, когда он узнает правду. Дождь хлынул стеной, заливая подоконник, задувая в кабинет холодной влагой. Цунаде стояла под ним, не двигаясь, пока не промокла до нитки. Потом закрыла окно. Подошла к столу. И со всей силы ударила по нему кулаком. Дубовая столешница жалобно хрустнула, пошла трещинами. Цунаде ударила снова. И снова. Дерево ломалось с тяжёлым, утробным звуком, но она не останавливалась, пока стол не рухнул, развалившись на три части. Она стояла над обломками, тяжело дыша. Смотрела на них и молчала. Потом отошла к стене, сползла по ней на пол и закрыла лицо руками. Завтра. Завтра она скажет ему. А сегодня... сегодня можно просто сидеть здесь и ненавидеть себя за то, что не смогла.