Тень Шинигами

Тюремная камера

Камера Саске была небольшой — четыре шага в длину, три в ширину. Кровать, стол, умывальник. Стены без окон. Только решётка в двери, через которую льётся тусклый свет. Саске сидел на кровати, скрестив ноги, и медитировал. Его лицо было спокойно, почти безмятежно — если не считать шрамов на руках и тёмных кругов под глазами. В коридоре раздались шаги. Один человек. — Саске. Голос был знакомым. Тяжёлым. Саске открыл глаза. Какаши стоял за решёткой, прислонившись плечом к косяку. Маска на лице, повязка на глазу, руки в карманах. Он выглядел так же, как всегда. Но что-то в нём изменилось. Какая-то новая складка у глаз. Какая-то тяжесть в плечах. — Какаши, — Саске не двинулся с места. — Опять допрос? — Нет. Просто разговор. Какаши кивнул охраннику. Замок щёлкнул, дверь открылась. Он вошёл, сел на единственный стул у стола. Саске остался на кровати. Тишина повисла между ними. Тяжёлая, как влажный воздух перед грозой. — Ты знаешь, что Наруто изгнали? — спросил Какаши. Саске не ответил. Его лицо оставалось спокойным. — Я задал вопрос. — Я слышал, — голос Саске был ровным, безразличным. — И что? — И что ты об этом думаешь? Саске посмотрел на Какаши. В его глазах не было ничего — ни злости, ни радости, ни боли. Только пустота. Такая глубокая, что Какаши на секунду стало не по себе. — Он сделал свой выбор, — сказал Саске. — Я сделал свой. — Ты считаешь, это правильно? Что его изгнали? — Я считаю, — Саске чуть склонил голову, — что это не моё дело. Он сам решил вернуть меня. Он сам полез в драку. Он сам... — голос дрогнул на секунду, но только на секунду, — сам верил в эту деревню. Какаши сжал кулаки под столом. — Его изгнали из-за тебя, Саске. Саске посмотрел на него. Долго. Потом уголок его губ дёрнулся вверх — не улыбка, а её бледная тень. — Он дурак. Я говорил ему не тратить на меня время. — И ты не чувствуешь вины? — Нет. — Ничего? Саске молчал. Смотрел на свои руки. На шрамы от тренировок, на мозоли, на тонкие линии, оставленные кунаем, который он держал слишком крепко. — Ничего, — повторил он. Какаши поднялся. Подошёл к двери, остановился. — Знаешь, Саске, — сказал он, не оборачиваясь, — я тоже когда-то думал, что ничего не чувствую. После того как... ушёл Обито. После того, как я убил Рин. Саске не шелохнулся. — Это была ложь, — продолжил Какаши. — Я чувствовал всё. Просто не мог себе в этом признаться. Он вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Саске остался один. Сидел на кровати, глядя в стену. Лицо его было спокойным. Руки лежали на коленях. Если присмотреться, можно было заметить, как дрожат его пальцы. Он ничего не чувствовал. Или чувствовал слишком много, чтобы в этом признаться.

Утро в кабинете Хокаге

Цунаде сидела за новым столом. Старый она разнесла в щепки — дерево не выдержало её гнева. Новый был крепче, массивнее, но Цунаде всё равно смотрела на него с неприязнью, будто он был личным посланником всех её неудач. Перед ней лежала стопка бумаг. Свитки, донесения, официальные запросы. Она не спала вторую ночь подряд. Шизуне вошла с подносом чая, но Цунаде даже не взглянула на неё. Взгляд был прикован к одному документу. — Страна Волн заморозила торговое соглашение, — сказала она глухо. — Страна Чаи ведёт переговоры с Кумо. Суна... от Суны пока тишина, но это не надолго. Шизуне поставила чай на стол, заглянула в бумаги. — Цунаде-сама... может, стоит объяснить им ситуацию? Что Наруто... — Что Наруто — герой, которого мы вышвырнули, как мусор? — перебила Цунаде. — Отличное объяснение. Она откинулась в кресле, потёрла переносицу. Глаза щипало от усталости, но заснуть она не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними вставало лицо Наруто. Его спокойное лицо, когда он сказал: «Я ведь правда думал, что это мой дом». — Даймё Огня прибывает через три дня, — продолжила она. — И у меня нет для него ответов. Гаара... Казекаге будет через два. И у меня нет ответов и для него. — Цунаде-сама... — Я не смогла защитить мальчишку, Шизуне. — Цунаде посмотрела на свою помощницу. В глазах её была такая усталость, что Шизуне захотелось отвернуться. — Я поклялась быть ему бабушкой. Я поклялась, что он будет в безопасности. И что я сделала? Сидела в госпитале и штопала раны, пока эти... эти... Она не договорила. Сжала кулаки. В дверь постучали. Коротко, требовательно. — Войдите, — бросила Цунаде. Дверь открылась. На пороге стоял АНБУ — не новобранец, как в прошлый раз, а один из старых, опытных. Его маска была белой, без опознавательных знаков. — Цунаде-сама, — голос был глухим, безличным. — Старейшины вновь созвали экстренный совет. Без вашего ведома. Цунаде замерла. Тишина в кабинете стала вязкой, тяжёлой. Шизуне сделала шаг назад, инстинктивно, хотя знала, что гнев Цунаде не направлен на неё. — Без моего ведома, — медленно повторила Цунаде. — Так точно. Она посмотрела на стол. На новый, крепкий, массивный стол, который должен был выдержать её гнев. — Спасибо, — сказала она тихо. — Можешь идти. АНБУ исчез. Цунаде поднялась. Медленно, тяжело. Посмотрела на Шизуне. — Я иду в зал совещаний, — голос её был ровным, но в этой ровности было что-то жуткое. — Оставайся здесь. Разберись с бумагами. — Цунаде-сама, может, не стоит... — Шизуне, — Цунаде посмотрела на неё. В глазах горел холодный, твёрдый огонь. — Я сказала: разберись с бумагами. Шизуне сглотнула. Кивнула. Цунаде вышла из кабинета. Её шаги гулко отдавались в коридоре. Шизуне осталась одна. Смотрела на закрытую дверь и думала: «Новый стол... новый стол они не успели закрепить».

Совет без Хокаге (который теперь с Хокаге)

Дверь в малый зал совещаний вылетела с такой силой, что слетела с петель и с грохотом рухнула на пол. Все обернулись. Данзо сидел во главе стола. Слева от него — Кохару, справа — Хомура. В зале было ещё несколько человек — главы гражданского совета, два торговца, пара АНБУ у стен. Цунаде вошла медленно. Её халат развевался за спиной, кулаки были сжаты. Она не кричала. Не бежала. Просто шла, и от каждого её шага, казалось, вздрагивали стены. — Цунаде-сама, — Кохару приподнялась, лицо её было бледным. — Мы не ожидали... — Вы не ожидали, что я узнаю? — Цунаде остановилась в центре зала. Обвела взглядом присутствующих. — Или вы не ожидали, что я приду? — Цунаде-сама, — Хомура попытался взять себя в руки, голос его звучал ровно, но в глазах мелькнула тень страха. — У вас множество дел. Подготовка к приёму даймё, визит Казекаге... Мы не хотели вас отвлекать. — Не хотели отвлекать, — повторила Цунаде. — Вы. Не хотели. Меня. Отвлекать. Она усмехнулась. В этой усмешке было столько ярости, что гражданский совет вжался в стулья. — Я освободилась от дел, — сказала Цунаде. — Теперь совет может действительно начаться. И я хочу знать: зачем вы меня позвали? Тишина. Данзо поднялся. Медленно, тяжело опираясь на трость. — Мы собрались, чтобы обсудить дальнейшие действия, — сказал он. — Ситуация с союзниками... осложнилась. — Осложнилась? — Цунаде повернулась к нему. — Вы изгнали джинчурики без моего ведома, и теперь удивляетесь, что союзники недовольны? — Это было необходимо, — твёрдо сказал Данзо. — Необходимо, — кивнула Цунаде. — Хорошо. Что вы предлагаете теперь? Кохару подала голос: — Мы считаем, что Коноха не должна идти на поводу у эмоций. Казекаге — молодой правитель, он будет давить на нас, требовать объяснений, возможно, требовать вернуть Узумаки. Наша позиция должна быть твёрдой. — Твёрдой, — снова повторила Цунаде. — То есть вы предлагаете не выполнять требования Казекаге. Не отвечать на его претензии. Сделать вид, что ничего не произошло. — Мы предлагаем защищать интересы Конохи, — отрезал Хомура. Цунаде посмотрела на него. Долго. Так долго, что Хомура не выдержал и отвёл глаза. — А что вы будете делать, — спросила она тихо, — когда через три дня сюда приедет даймё Огня? Тоже будете делать вид, что ничего не произошло? Тоже скажете ему, что защищаете интересы Конохи, изгнав ядерное оружие без его ведома? В зале стало тихо. — Даймё... — начал было гражданский. — Даймё уже знает, — оборвала его Цунаде. — И он едет сюда не чай пить. Он едет спрашивать, почему его инвестиции в Коноху только что ушли за ворота пешком. Она обвела взглядом зал. — Вы, кажется, забыли, старейшины, что Хокаге подчиняется не только Совету. Хокаге подчиняется даймё. И если он решит, что вы не справляетесь... Она не закончила. Не нужно было. Данзо смотрел на неё пустыми глазами. Кохару замерла. Хомура побледнел. Цунаде развернулась. — Совет окончен, — сказала она. — В следующий раз, когда соберётесь без меня, я приду с кувалдой. И буду выбивать не только двери. Она вышла. В зале повисла тишина.

Учительская

В Академии было тихо. Уроки закончились ещё час назад. Коридоры опустели, классы замерли в ожидании утра. Только в учительской горел свет. Ирука сидел за столом, глядя на стопку бумаг. Контрольные работы, планы занятий, отчёты об успеваемости. Всё то, что он должен был проверить ещё вчера. Он не мог. Рука с ручкой застыла над листом, но мысли были далеко. Они были за воротами Конохи, в лесу, с мальчишкой, который сейчас, наверное, мёрзнет под деревом и пытается разжечь костёр. Ирука отложил ручку. Откинулся на спинку стула. — Дурак, — прошептал он. — Ты хотя бы взял тёплые вещи? Он вспомнил, как Наруто впервые пришёл в его класс. Маленький, тощий, с огромными глазами, в которых горела такая злость на весь мир, что Ируке стало страшно. А потом этот мальчик улыбнулся. Дурашливо, по-детски, и сказал: «Я стану Хокаге!» Ирука тогда не поверил. Кто бы поверил? Но прошло время, и он начал верить. Потому что Наруто был не таким, как все. Он падал, вставал, снова падал, снова вставал. Он менял людей вокруг себя. Он изменил самого Ируку. А теперь его нет. — Я должен был быть там, — сказал Ирука в пустоту. — На Совете. Я должен был кричать, бить кулаками в стол, требовать... Он замолчал. Сжал кулаки. Что бы он сделал? Они всё равно решили бы по-своему. Гражданский совет боялся. Старейшины манипулировали. Данзо... Ирука встал. Подошёл к окну. На улице темнело. В окнах домов зажигались огни, и в каждом из них была семья, ужин, тепло. А где-то там, за воротами, его ученик сидел у костра и учился выживать. — Прости, Наруто, — прошептал Ирука. — Я не смог тебя защитить. Он вернулся к столу. Взял ручку. Посмотрел на бумаги. Работать он сегодня не будет. Он просто сидел в тишине, смотрел на стопку не проверенных контрольных и думал о том, что его младший брат, которого он так и не смог спасти, сейчас один в лесу. А он здесь. И ничего не может сделать.

Донесение

Вечер опустился на Коноху синим бархатом. Цунаде сидела в кабинете, разбирая бумаги вместе с Шизуне. Стопка слева — «срочно», справа — «может подождать», посередине — «это можно выбросить, но кто-то потратил на это бумагу». — Цунаде-сама, — Шизуне протянула очередной свиток. — Из Суны. Подтверждение: Казекаге выехал, будет завтра к вечеру. Цунаде взяла свиток, пробежала глазами. Кивнула. — Хорошо. Подготовь комнаты для делегации. И скажи охране — никакой показухи. Гаара не тот человек, которого впечатлит почётный караул. — Поняла. Цунаде отложила свиток. Потянулась под стол — туда, где стояла припрятанная бутылка сакэ. Рука уже нащупала горлышко, когда Шизуне вдруг замерла. — Цунаде-сама... — Что? Шизуне показала на подоконник. Там, на тёплом камне, сидела жаба. Маленькая, зелёная, с огромными глазами. Она смотрела на Цунаде с невозмутимым спокойствием, свойственным всем жабам горы Мёбоку. — Гамакичи? — удивилась Цунаде. — Ты как здесь оказался? Жабка моргнула. Потом открыла рот и, с видимым усилием, выплюнула на стол свиток. Свёрнутый, перевязанный тонкой нитью — и, на удивление, совершенно сухой. Гамакичи довольно квакнул и замер, ожидая похвалы. Цунаде взяла свиток. Развернула. Почерк Джирайи был узнаваемым — крупный, размашистый, с вечными кляксами на полях. Но сегодня в нём не было обычной дурашливости. «Цунаде. Мальчишка жив. Пока. Но это заслуга только его упрямства, а не навыков. Первая неделя: — Спал под деревом, промок, чуть не замёрз. — Пил воду из ручья с дохлой рыбой. Последствия представляешь сама. — Пытался ловить рыбу голыми руками. Упал в ручей. — Потратил три дня на попытки разжечь костёр. Справился. — Съел ядовитые ягоды. Выжил. Как — не спрашивай. — Впервые убил врага. Не в ярости, не в бою. Добил. Потому что понял: если не сделает он, сделают другие. После этого не ел два дня. — Начал задавать вопросы. О клане. О себе. О тебе. О Конохе. Я рядом. Не вмешиваюсь. Только наблюдаю. P.S. Ни одной женщины. Ни в одном горячем источнике. Ты можешь мной гордиться. P.P.S. Если ты сейчас смеёшься — зря. Я серьёзен как никогда. P.P.P.S. Если ты сейчас не смеёшься, а плачешь — выпей сакэ. За нас. За него. Джирайя.» Цунаде читала. Перечитывала. Потом положила свиток на стол. — Что там? — осторожно спросила Шизуне. — Джирайя выполняет свою задачу, — ответила Цунаде. Голос её был ровным, но Шизуне заметила, как дрогнули её пальцы. — Наблюдает. Не вмешивается. — И как Наруто? Цунаде помолчала. — Никаких навыков выживания, — сказала она. — Пил грязную воду. Ел ядовитые ягоды. Не мог разжечь костёр. Учится с нуля. — Бедный мальчик... — Бедный? — Цунаде усмехнулась. — Он жив, Шизуне. Он пьёт грязную воду, ест ядовитые ягоды, спит под открытым небом — и он жив. Это не бедность. Это упрямство. Она посмотрела на свиток. На постскриптумы Джирайи. На его дурацкие шутки, которые не могли скрыть того, что он тоже переживает. — И самое удивительное, — добавила она, — в сообщении нет ни одного извращённого слова. Ни про женщин, ни про горячие источники, ни про... Она замолчала. Шизуне подняла бровь: — Может, он наконец понял, что с ним будет, если он отвлечётся? Цунаде посмотрела на неё. В глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, удовлетворение. — Или, — сказала она, — он понял, что этот мальчишка важнее его похотей. Она взяла свиток, сложила, спрятала в ящик стола. — Шизуне, — сказала она. — Да? — Принеси сакэ. Одну бутылку. Потом ещё работу. Шизуне улыбнулась — робко, но тепло. — Сейчас принесу. Она вышла. Цунаде осталась одна. Посмотрела на подоконник, где сидел Гамакичи. — Передай своему хозяину, — сказала она, — что если он упустит мальчишку из виду, я сдержу обещание. Все его мужское достоинство. Полностью. До последней капли. Гамакичи квакнул, будто понял, и растворился в воздухе. Цунаде откинулась в кресле. Закрыла глаза. — Держись, Наруто, — прошептала она. — Мы ещё встретимся. За окном зажигались звёзды.