Забыла, как плакать.

      Свежий воздух бьёт кнутом по розоватым щекам, окрашивая их в более яркий, ягодный оттенок. Голубые глаза медленно смыкаются под тяжестью свинцовых век, будто не желая пятнадцатую по счёту минуту рассматривать багряный закат. Окно в рабочем кабинете едва запотевшее от перепада температур, капли конденсата играют до победного, сбегая с верхушки пластиковой основы. С той же скоростью беспощадно падали на пол горькие слёзы, которые держать в себе больше не было сил.       Веббер сдалась, размахивая белым флагом над головой. Признала собственную слабость, лишь бы не поперхнуться острым комом обиды.       Чужой голос смешивается в единую симфонию с тембром совести в черепной коробке. Оба, словно две назойливые мухи, нашептывают морально истощённой девушке самые подлые слова. «Виновата. Виновата. Виновата» – с каждой мимолётной секундой она признавала собственную вину, которую не видела изначально. «Не вернётся. Не вернётся. Не вернётся» – пересохшие от уличного воздуха губы тряслись, словно у трусливого зайца в гремучем лесу. К слову, Маргарита тоже боялась, но не кровожадных животных, больше неё в несколько раз. Она боялась именно того, о чём так яростно шептал внутренний голос.       Адель не вернётся.       Казалось бы, потеря лишь одной подопечной абсолютно ничего не меняет в жизни молодой практикантки. До появления кудрявой бестии она активно получала знания на учёбе, проходила практику и сдавала зачёты. То же самое будет происходить после внезапного конфликта. Но именно этот конфликт выбил землю из-под ног молодого психолога, и теперь Веббер сомневалась в постоянности простых вещей.       Она бы нагло солгала, если бы заявила, что после неприятной ситуации всё продолжает идти своим чередом. На протяжении двух суток у Веббер всё валится из рук: то опрокинет стакан с кипятком на чистые брюки, то ручка внезапно потечёт, то принтер отказывается видеть стопку бумаги в лотке, то сломает каблук на ровном месте. Безусловно, все эти формальности можно смахнуть на врождённую неуклюжесть. Однако Маргарита переборола её, будучи студенткой факультета психологии, поэтому все эти случайности далеко не случайны. Они систематичны с определённого момента времени.       И когда на новых капроновых колготках внезапно образовалась длинная, заметная невооружённому глазу стрелка, она не выдержала. Нервная система дала сбой. Слёзы градом стали размывать пыль подоконника, к которому отвернулась практикантка.       Сил не осталось на элементарный приём пищи, который критически необходим после последствий хронического заболевания. Однако рабочий процесс никто не отменял – Веббер обязана закончить неделю психологии, как бы плохо ей ни было. Именно поэтому, наплевав окончательно на свой внешний вид, она заявилась в просторный зал отнюдь не в официальном стиле.       Чёрная олимпийка была застёгнута до самого конца, создавая эффект вытянутой шеи. Серые спортивные штаны сжимали бёдра тугой резинкой. Вместо привычных туфель на высоком каблуке — кроссовки известного бренда, имитирующие большую стопу.       Неподобающий вид для психолога, но кого это волнует в данный момент?       — Прошу прощения, задержалась, — шатенка вошла в помещение впопыхах, заправляя прядь каштановых волос за ухо.       Уверенность в том, что её внешний вид не привлечёт особого внимания, была наивной. Подопечные моментально замечают опухшие голубые глаза с тёмными кругами, которые ярко подчёркивали усталый вид даже через тонкую оправу очков. Вдобавок к этому на её бледном лице не было ни единого намёка на декоративную косметику, которой она подводила светлые глаза и пухлые губы. Более того, голос, обычно серьёзный и звонкий, звучал тихо и довольно хрипло, словно Веббер переболела ангиной за несколько часов.       — Чё с ней? — девушки, прекрасно замечающие взаимоотношения одной из них с психологом, принимают решение поинтересоваться самочувствием Веббер у Адель. Крылова мягко толкает одноклассницу в бок локтём, на что кудрявая почти не реагирует.       — Не ебу, — сухо. Холодно. Незаинтересованно.       Веббер, несмотря на моральное состояние, начинает объяснять цель их сегодняшнего сбора. Очевидно, новая психологическая практика, направленная на выявление слабых мест и их излечение. С собственной истерзанной душой она была готова заклеить пластырями их кровоточащие раны, наплевательски относясь к самой себе. В этом заключалась её работа – протягивать руку помощи другим, пока утопает сама.       В процессе объяснения условий тренинга шатенка боковым зрением замечает, насколько её речь не вызывает привычного любопытства у Шайбаковой. Более того, младшая плевала с высокой колокольни ей в душу, тяжело вздыхая и усаживаясь на паркет. Кудрявая прижалась спиной к стене, поджимая колени к груди и не реагируя на просьбы своего факультета встать на исходную позицию.       — Адель, тебе не интересно? — на вопрос психолога Адель также отказывалась реагировать. Губы её были поджаты тонкой нитью, а узловатые пальцы щупали ткань лимитированных джинсов. — Я с кем разговариваю?       «Ты чё творишь?», «Адель, встань, пожалуйста», «Она же для нас старается» — подопечные прекрасно понимали, насколько тяжело даётся молодой практикантке усмирить их протест. К тому же, каждая понимала единственное условие: пока Шайбакова не встанет, Веббер не продолжит говорить.       И Маргарита Алексеевна действительно молчала. Скрестив руки на груди, она пристально смотрела на подопечную, которой резко захотелось показать свой характер. Детский, наивный характер, не предусмотренный в стенах проекта.       Ей никогда не приходилось сталкиваться с обесцениванием труда. Как уважаемая всеми и уважающая других, Веббер не смела перебивать преподавателей на лекциях или устраивать бойкоты. Быть может, в школьные годы и подростковый период подобные протесты проскальзывали в её поведении, но, будучи совершеннолетней, мудрой девушкой – никогда. И сейчас она столкнулась с неуважением к бессонным ночам, во время которых старалась составить более комфортный и интересный тренинг для подопечных. Столкнулась с неуважением к себе, хотя сама всегда принимала их буйные характеры.       Горькое чувство обиды предательски разрезало стенки горла. Ощущение, будто шатенка теряет авторитет среди подопечных. Более того, теряет себя, отдавая каждой из них частицу собственной души и лучика света. Всё это было обесценено одним протестом Адель, после которого Веббер не смогла терпеть этого.       — Если тебе это не нужно, ты можешь покинуть помещение. Я всё пойму.       Такое условие распространялось на каждую подопечную. Перед началом любого тренинга Веббер всегда говорила, что если у кого-то нет интереса прорабатывать собственные травмы – она может смело уходить, и всё останется между ними. Но ни одна подопечная не тронулась с места в сторону выхода. Даже Шайбакова.       Кудрявая понимала, насколько подставляет оба факультета своим протестом, однако покидать помещение не намеревалась. Она знала, что Веббер ведёт отчёт посещаемости, потому не хотела попадаться на крючок директора или старшего психолога. Но теперь на эту удочку попадут все. Потому что либо они, либо она.       — Занятие окончено. Всем спасибо.       Шатенка не горела желанием церемониться, поэтому приняла решение уйти самостоятельно. Входная дверь в просторный зал громко захлопнулась за её спиной, а шаги постепенно углублялись в сторону второго этажа. Своим протестом Адель подставила два факультета, за что девушки высказали своё недовольство.       — Адель, чё за хуйня? — Крылова вновь пихает одноклассницу, но теперь кончиком кроссовка в голень.       — Если тебе реально было неинтересно её слушать, ты могла просто уйти, — вмешалась в конфликт Усачёва, — Дай возможность другим меняться, если тебе это не нужно.       Шайбакова молчала. У неё не было заинтересованности в школьном конфликте, который не приведёт ни к чему хорошему.       — Пиздец, и куда она пошла? — Костенюк всплёскивает руками в воздухе, прекрасно понимая, насколько психолога задел данный бойкот, — Иди теперь ищи её.       — В натуре. Нам всем по пропуску выпишут, и дружно домой поедем, — Люда поддержала слова Кати.       Однако слова одноклассниц не сподвигнули кудрявую на действие. Она не собиралась оббегать территорию двухэтажного дома в поисках шатенки, с которой находится в плохих отношениях.       Долгое бездействие приводило к пониманию того, что необходимо брать ситуацию в свои руки. Веббер без угрызений совести может написать отчёт о неуспеваемости чёрного факультета или вовсе заявление на увольнение. Именно поэтому состав из трёх девушек мгновенно покинул помещение, начиная активные поиски психолога.       А Адель... Она продолжила сидеть на холодном паркете, изредка смакуя привкус гадкой победы на губах.       Розыск шатенки не занял много времени. Как ни крути, за несколько недель обучения они досконально изучили места, где могла бы находиться молодая практикантка. Одним из таких мест был её личный кабинет, в котором она чувствовала себя в полной безопасности.       — Нашла! — Лида, сорвавшаяся с места раньше всех, сообщает одноклассницам о небольшой победе, а затем дёргает дверную ручку в попытках войти, — Маргарита Алексеевна, откройте.       За деревянной преградой была гробовая тишина, которая заставляла насторожиться испуганных девушек. Переживание за собственные души подкреплялось волнением за моральное состояние психолога, бесцеремонно ушедшего в самом начале испытания. Они прекрасно понимали: на эмоциях человек способен рубить с плеча. И Веббер определённо может сделать точно так же: написать заявление об увольнении, выставить каждой по пропуску, собрать вещи и покинуть пределы загородного дома.       На фоне всех этих аспектов появлялся новый, главный страх. Если молодая практикантка сгоряча примет решение забрать документы и уехать домой, то вместо интересных практик у учениц школы будут сплошные лекции. Лекции, которые проводит Елена Анатольевна, не вызывают такого же яркого интереса, как это получается у Веббер.       — Марго, открой. Здесь все свои, — Ира осторожно стучит костяшкой указательного пальца по деревянной поверхности, пытаясь привлечь внимание психолога.       Тишина. Давящая. Страшная. Мёртвая.       Ни единого шага в сторону входной двери, ни единого всхлипа от горьких слёз, ни единого намёка на существование шатенки за той стеной. Казалось, дверь попросту заклинило от сквозняка, а сама девушка и вовсе давно покинула загородный дом. Навязчивые мысли такого характера порождали гнев, с которым Костенюк безудержно стала дёргать железную ручку.       — Алексеевна, если не откроешь – дверь выбью как нехуй делать, — угрожает, но не получает никакой реакции в ответ.       Напряжение электризовалось лёгкой дымкой в воздухе. Три крепкие девушки не могли открыть дверь, запертую изнутри на ключ. Следовательно, Веббер не намерена никого видеть в данный момент. С этой мыслью крадутся другие, более коварные, с плохим исходом событий.       А если Маргарита Алексеевна что-нибудь сделает с собой? А вдруг она уже уехала? Быть может, она потеряла сознание?       Бесконечный поток тревожности прерывают тихие, но уверенные шаги. Кудрявая макушка вырисовывается на лестнице второго этажа. Шайбакова не спешила к кабинету психолога, темп её шагов был медленный, расслабленный и едва замученный, что сразу подметила Костенюк.       — Чё, совесть загрызла?       — Типа того, — пренебрежительно отвечает Адель, не желая разводить скандал с ненавистной одноклассницей.       Даже в этой ситуации у младшей было огромное преимущество. За несколько недель тесных связей с Маргаритой она узнала слишком много информации о ней и о рабочих аспектах. Искривление лица Лауры Альбертовны, когда Новоселова озвучивает имя молодой практикантки. Детская травма, связанная со старшим братом. Юная мечта, которой так и не удалось сбыться. И, конечно же, местонахождение запасного ключа, открывающего её кабинет.       Шайбакова одним движением руки просовывает железный предмет в замочную скважину, делая несколько оборотов. Деревянная преграда мгновенно открывается, позволяя всем присутствующим войти в кабинет. Однако, хитро дёрнув бровями перед одноклассницами с посылом «Учитесь», Адель пересекла порог в одиночку, а после снова закрылась изнутри.       За стеной раздались недовольные голоса, а вместе с ними – шаги, спускающиеся на первый этаж. Когда Шайбакова была полностью убеждена в том, что за дверью никто не подслушивает их будущий диалог, она повернулась. За рабочим столом, обложенным по краям различными стопками бумаги, сидела шатенка. Лицо её было привычного, бледного оттенка, на котором выделялись синяки под глазами. Более того, она вовсе не плакала, как можно было подумать изначально и провести линию к тому, что личная истерика не позволяет ей открыть дверь. Всё было гораздо проще – шатенка вновь ничего не слышала из-за беспроводных наушников в ушах.       Ещё один факт, с которым ознакомлена только Шайбакова: большую часть работы Веббер выполняет под тихую музыку, собранную в специальный плейлист.       До последнего момента Маргарита Алексеевна не замечала постороннего человека в кабинете. Её взгляд голубых глаз был зациклен на рабочем листе, в котором она активно заполняла пустые поля чёрной ручкой. Адель мгновенно перетягивает край одеяла под названием «внимание» на себя, выдернув левый наушник из её уха. Шатенка мгновенно отстраняется от работы, выключая музыку на телефоне и вопросительно смотря на подопечную.       — Чё ушла? — кудрявая присаживается в мягкое кресло напротив психолога, вальяжно откинувшись на спинку и расставляя локти на подлокотники.       — Максимально глупый вопрос, даже отвечать не буду, — шатенка вскидывает брови в удивлении, снова принимаясь заполнять рабочую таблицу.       Ещё в самом начале их взаимоотношений Шайбакова просила акцентировать внимание на ней, отвлекаясь от рабочего плана. Так она чувствовала, что Веббер действительно заинтересована в их разговоре. И Маргарита, прекрасно зная этот аспект, намеренно продолжала работать, не поворачиваясь к подопечной. Не стерпев ответного хамства, Адель потянула лист бумаги на свою сторону, что было сделано довольно быстро и ловко. Шатенка тяжело вздохнула, осознавая, что всё-таки придётся поговорить.       — Проводи свой тренинг. Я уйду, — кудрявая диктует свои условия, забывая о разных статусах с шатенкой.       — Об этом надо было думать раньше, — вздохнув, Веббер в привычной манере сняла с переносицы тонкую оправу, протирая стёклышки о спортивные штаны, — Я изначально говорила: кому не интересно, тот уходит. Если такой расклад не устраивает, ухожу я. Теперь, когда весь твой факультет схлопотал пропуски, мне беспокоиться не о чем.       Сердце пропускает удар. Поступок Адель поставил под угрозу абсолютно весь чёрный факультет. Первоначально шатенка, безусловно, не собиралась подвергать других подопечных риску. Но теперь, когда пришло осознание, что неделя ответственности для Шайбаковой прошла даром, она не переживает за души остальных.       — А они-то тут при чём?       — У меня к тебе встречный вопрос, — снова дёргает бровью в надменной манере, что заставляет кудрявую нервно сжать челюсти, — Почему из-за твоих протестов должны страдать другие, и я в том числе?       Переосмысление собственного поступка дало некоторые плоды. В чёрном факультете и без того были напряжённые отношения, о которых Веббер, к сожалению, была не в курсе. Теперь под угрозой стоит полноценное угнетение Шайбаковой, ведь если бы не она, то никакой речи о пропусках и не шло.       — Ты выносишь наш конфликт на публику, а это детский поступок, — материнские и педагогические инстинкты слились воедино, слетая с обветренных уст психолога. — Подойди ко мне, поговори со мной лично, без каких-либо бунтов. В чём сложность?       — В твоей Кате, — огрызается кудрявая, отводя глаза в правый нижний угол. Руки, держащие лист бумаги, самопроизвольно цепляются в крепкий замок на груди. — Ты постоянно с ней возишься. Что ночью, что утром. Не отлипаете друг от друга.       — Ревность — тоже детское чувство, — свободно пожимает плечами, раздражая подопечную собственным спокойствием.       Адель никогда не видела её настолько возвышенной над другими, как сейчас. Несмотря на усталый внешний вид, Веббер максимально оборонялась от негатива в свой адрес. Тому виной — бессонная ночь, проведённая с пачкой сигарет и горькими слезами, о чём никогда не узнают другие.       — За четыре дня Катя была у меня всего один раз. Она заходила ночью, чтобы позаимствовать подушку. У неё шея болит от пуховой, поэтому попросила перьевую.       — Ты мне-то басни не рассказывай, — Адель кривится в лице после услышанного. Слова Веббер были восприняты сладкой ложью, прикрывающей взаимоотношения психолога и подопечной. По крайней мере, такой политики придерживалась младшая. — Она четыре ночи подряд куда-то ходит. А к кому ещё можно пойти в такое время, если не к тебе?       Не сдержавшись, Веббер позволяет истерическому смеху вырваться наружу. Она откидывается на мягкую спинку компьютерного кресла, прорезая недолгое молчание между ними своим хохотом. Услышанная информация настолько захлестнула её позитивом и забавой, что в уголках глаз образовались слёзы.       Но смех — это защитная реакция, о которой Маргарита Алексеевна догадывается и сама. Потому что в прошлую ночь ей было вовсе не до смеха.       — Я не знаю, куда ходит Катя по ночам. Могу сказать одно: у меня она была всего один раз, — Веббер настаивала на своём слишком уверенно, что всё-таки смогло вызвать внутреннее сомнение у младшей. — Если тебя так волнуют её личные дела, сходи на пост охраны. Они покажут тебе записи с камер, и ты поймёшь, что ко мне она не заходит.       — Даже если так, — несмотря на внутренний протест, Адель медленно соглашается с версией психолога. Как ни крути, она была вполне разумной и весомой. — Это не отменяет того факта, что ты возишься с ней.       Веббер удивляла не только непоколебимым спокойствием, но и сохранением здравого ума в трудную минуту. Она оставалась мудрой и красноречивой даже тогда, когда сотня кошек предательски скреблась на душе, желая то ли разорвать нутро в клочья, то ли выбраться наружу.       — Заметь, я, как ты выразилась, вожусь с каждой из вас. С одной поговорить надо, другая помощь просит, третья, оказывается, по ночам шарахается, — очередное оправдание в собственный адрес звучит ригидно. Настолько уверенно, что Адель не к чему придраться. — Я – психолог, который обязан быть ежеминутно с вами на коротком поводке.       — Со всеми, кроме меня?       Внутренний ребёнок по-прежнему боролся за справедливость. Детское собственничество и чувство ревности не отступали. Они сливались в единый, гремучий коктейль, прожигая клетки организма изнутри. Как бы Адель ни старалась скрывать обиду, слова слетали с её пухлых уст слишком холодно и грубо, что вовсе не свойственно её привычному поведению. И Веббер заметила это сразу, ещё пару дней назад.       Но как только обветренные уста психолога размыкаются, за деревянной преградой слышится голос подопечных. Их негодование подкрепляется громкими стуками в дверь, которой осталось не так много для того, чтобы слететь с несмазанных петель. Выставив указательный палец, мол «Мы ещё не закончили», Веббер спешит открыть дверь.       — Алексеевна, мы, конечно, всё понимаем, но за какие заслуги нам пропуски? — как только в дверном проёме появляется небольшая щель, весь чёрный факультет проникает в кабинет психолога. Костенюк начинает высказываться за всех, не желая покидать проект раньше времени. Всё-таки правило трёх пропусков порой запугивало всех.       Веббер едва усмехается при виде озадаченных лиц. Пока подопечная отвлечена присутствием одноклассниц, она осторожно выдёргивает из её рук лист бумаги с табелем посещаемости. Узловатые пальцы демонстрируют напечатанную таблицу с почти заполненной посещаемостью чёрного факультета.       — Ты про эти пропуски? — лист бумаги в руках психолога мгновенно превращается в несколько кусочков с оборванными концами. Бумажные клочья улетают в мусорное ведро под столом. — Через полчаса жду всех до единого в зале. Иначе своими же руками будете оформлять посещаемость практических занятий.       На последних словах шатенка сделала акцент, скрестив руки на груди. Она проговаривала эти слова, пристально смотря на Адель, у которой теперь не было выбора. Явиться на тренинг необходимо, как и договорить с психологом, которая резко испарилась из кабинета.

***

      Практическое занятие, о котором так старательно рассказывала шатенка ещё утром, заключалось в обыкновенном анкетировании на двадцать вопросов. Ничего сложного — поставить галочки в подходящих окошках, проанализировать тему опроса и со спокойной душой сдать листочек. Задача Веббер же была немного труднее. Ей было необходимо перечитать каждую анкету несколько раз, составить по ней письменный анализ взаимоотношений двух факультетов и донести ведомость по практике до Елены Анатольевны.       Однако всё это — проблемы следующего дня. Начался умиротворённый период суток, когда психолог не обязана бегать за подопечными.       Ночная прохлада приятно поглаживает оголённые участки кожи, покрывая их мелкими мурашками. Лёгкий ветер спутывает каштановые пряди волос, что предательски выбивались из слабого пучка на макушке. Шёлковая пижама никаким образом не спасёт её от очередной простуды, до достижения которой осталось не так много, ведь Веббер снова стоит на террасе босиком. Факт временного заболевания беспокоил не так сильно, как пьяный голос по ту сторону провода.       — Егор, давай мы потом с тобой поговорим, ладно? — тяжёлый вздох сопровождается новой затяжкой ментоловой сигареты. Разговаривать с этим человеком без никотина в лёгких было сущей пыткой. Отравляющее вещество ещё хоть как-то сглаживало острые углы. — Мне некогда. Я работаю.       Отмазка в виде плотного графика была озвучена в качестве защиты. Как бы сильно она ни страдала от чувства одиночества в городе, здесь ей не хотелось разговаривать с этим человеком, особенно когда он не в трезвом виде. Но заявить о собственной занятости было глобальной ошибкой, ведь теперь ей не отвертеться от дополнительных вопросов.       — Психолог, — называет свою профессию без единого намёка на заинтересованность. Она не любила разглашать информацию о себе даже близким, не включая родителей. — Какая разница, где? Психолог и психолог, этого вполне достаточно.       В то же мгновение слышится разъярённый голос из фальшивого динамика телефона. Веббер по врождённой неуклюжести наступает на те же грабли, грубо обращаясь к человеку, который нанёс ей физический вред.       Старший брат.       Телефонный разговор с ним стал внезапным событием ближе к полуночи. Сама того не ожидая, шатенка увидела имя родственника на дисплее, когда складывала постиранные вещи в шкаф. Смятение мгновенно одолело её ватную голову: отвечать или оставить пропущенным? Долгие раздумия привели к тому, что звонок был неоднократным. Первый. Второй. Третий.       Лишь на пятый Веббер младшая осмелилась ответить, что было зря.       Ничего нового она не услышала. Те же пьяные оскорбления, те же слова о её бездарности, те же нетрезвые возгласы в попытках воспитать сестру. Однако ей далеко не шестнадцать, и их разделяют сотни тысяч километров, благодаря чему появлялось чувство безопасности. Фантомной безопасности.       От одного только голоса старшего брата тело предательски немело, теряя равновесие. Это далеко не привязанность и не любовь, о которой пишут в любовных романах молодые писатели. Это дикий страх, подкрепляемый тревожностью и ощущением загнанности в тёмный переулок, выход из которого невозможен.       — Егор, прекрати этот цирк. Мне не шестнадцать лет, — она всеми силами пытается предотвратить семейный конфликт, который длится на протяжении пяти лет. Однако её мягкого голоса недостаточно.       Оскорбления брата провоцируют девушку на новую, более глубокую затяжку. «Какой из тебя психолог? Тебе самой мозгоправ нужен» — казалось бы, в этих словах нет ничего цепляющего. Подобные оскорбления в некоторых взаимоотношениях брата и сестры принимаются за выражение любви и заботы. Однако, прекрасно зная характер старшего брата, она понимала, что он выражает свою любовь несколько иначе. И все эти слова о её никчёмности — далеко не сахар в кружке крепкого кофе.       Элементарно сбросить звонок и со спокойной душой уйти спать не получится. Изучив подобные выходки старшего брата максимально детально, Веббер не сомневается в том, что следующий звонок поступит родителям. Казалось, в этом нет ничего сверхъестественного. Однако после прошлого, подобного разговора мама Маргариты писала ей гневные сообщения посреди ночи: «Маргош, какие наркотики?! Ты сказала, что поехала учиться. Немедленно возьми трубку!».       В этом случае наступать на те же грабли Веббер не намеревалась. Ей проще выслушать тридцатиминутную балладу о её бездарности, нежели в очередной раз подрывать доверие родителей.       — То, что ты проткнул руку своей сестре, — это не повод для гордости, — Егор вновь поднимает тему физического насилия, с громким хохотом упоминая едва затянувшийся шрам на руке шатенки. — Радуйся, что полиция поздно приехала, и тебе удалось сбежать.       Воспоминания рокового дня в судьбе Маргариты бьют током по худощавому телу. Басистый голос по ту сторону провода будто подкармливает некий ужас в её грудной клетке, порождая настоящего монстра. Перед голубыми глазами, подобными чистому источнику воды, проскальзывают фрагменты минувшего ужаса: три полицейских патруля, шум сирены скорой помощи, истерический крик маленькой Маргариты и родительская паника. В ушах снова звенит, как в тот вечер. Губы предательски дрожат, как в момент истерики того вечера. Внутренние уголки глаз снова наполняются слезами. Всё в точности как в тот вечер.       «Тебе понравилось школу в больнице прогуливать? Хочешь, я приеду, по той же схеме прогуляешь работу?»       Взрыв.       Шатенка швыряет телефон в стену, не выдержав морального давления со стороны старшего брата. Веки наливаются тяжестью, пока с нижних медленно скатываются горькие слёзы. Тугой ком в горле лишает возможности полноценно вздохнуть свободной грудью, в связи с чем проталкивать осадок приходится последней затяжкой никотина.       Последней затяжкой, за которой следует эмоциональный всплеск.       Солёная жидкость вызывает красные язвы на лице, напоминающие змеиные укусы. Они предательски щипят, отдаваясь тупой болью и заставляя каждый раз вспоминать травмированное прошлое. Башня под названием «нервная система», которую она по кирпичикам выстраивала на протяжении пяти лет, резко обрушилась. Её остатки выползали наружу в виде горьких, отчаянных слёз, вызванных тревожностью и страхом.       Маргарита больше всего на свете боялась возвращения старшего брата из Германии.       Комок тревожных мыслей назойливо рисует его силуэт перед глазами, вынуждая беспомощную девушку подавлять душераздирающий крик. В попытке восстановиться она протирает лицо руками, заползая узловатыми пальцами в копну собранных волос. Медленный поворот в сторону выхода на террасу был ошибочным — широкий образ в полумраке не на шутку пугает Веббер, заставляя пятиться назад с тяжёлым дыханием и предварительным криком.       — Чё орёшь? Свои, — знакомый до чёртиков голос снижает риск того, что тревожные мысли сподвигли её на видение паранормальных явлений.       — Что ты здесь делаешь? — проговаривает на одном дыхании психолог, вопросительно дёргая бровью.       — Поговорить пришла. Ты же обещала, — Адель спокойно пожимает плечами, делая маленькие шаги в сторону старшей. Она старалась не пугать её своим приближением, потому остановилась по центру. — Но ты опять занята другим разговором. Спасибо, что не с Катей.       Неловкое молчание повисает в воздухе, наэлектризованном после двух конфликтов, в которых была замешана Веббер. Будучи вовсе не скандальным человеком, её удивляло количество недопониманий, свалившихся на её тёмную макушку в одно и то же время. Один завершился разбитым экраном телефона, который валялся где-то в углу террасы. Завершится ли вообще другой?       Боль незажившей психологической раны подводила к положению психолога. Как бы сильно она ни хотела вернуть хорошие взаимоотношения с Адель, сегодняшнее состояние не поддерживало той же идеи. Скопление солёной жидкости в уголках глаз, которая так старательно рвалась наружу, не позволяло говорить. К её действиям добавлялся ком невысказанной обиды на старшего брата, который теперь застревал в горле, будто колючая, ржавая проволока.       — Адель, пойми меня правильно, — установив локти на деревянных перилах так, чтобы скрыть ладонями лицо, Веббер принялась объяснять ситуацию, — Тебе лучше уйти. Я не готова сейчас разговаривать.       Она придерживалась позиции, что психолог не должен показывать слабость перед подопечными. Это становилось причиной, почему Веббер так скептически относится к душевным разговорам о собственных чувствах и проблемах. Более того, за несколько недель, построенных на доверии, плакать она могла не перед всеми. Искренние, горькие слёзы молодой практикантки удавалось видеть только Шайбаковой. Но даже сейчас, когда перед ними глубокая пропасть, Веббер не даёт ей и шанса успокоить себя.       Кудрявая тоже не из робкого десятка. Сопротивление психолога никогда не ограничивало её в действиях. Поэтому Шайбакова не торопится покидать террасу — татуированные руки осторожно касаются хрупких плечей, бережно поглаживая в качестве успокоения.       — Прошу, уходи.       Голос молодой практикантки звучит подавленно, едва слышимо в ночном полумраке. Обветренные губы содрогаются при произношении просьбы, которая, как показалось кудрявой, не была желанной искренне. Если бы Веббер действительно хотела, чтобы подопечная ушла, она бы не стала церемониться с ней на пороге.       Татуированные руки, чувствуя преимущество и огромную возможность, крепко обхватывают чужие плечи. Одним лёгким рывком Адель прижимает старшую к собственной груди, мягко проходясь щекой по её холодному виску. Дрожащие ладони Веббер будто намертво приклеились к лицу — она не демонстрировала бессильных слёз, подобных жемчужинам на её розовых щеках. И эти односторонние объятия, в которых Шайбакова будто не заслуживала взаимности, били тугой плетью по лицу. Обеим.       — Если я уйду — ты меня больше не увидишь, — Адель была максимально серьёзна и уверена в сказанном. Ей не составит труда совершить очередную глобальную ошибку, после которой встреча с психологом будет невозможна. — Подумай ещё несколько раз, хочешь ли ты этого.       Осознавая, насколько громкие слова слетели с её уст, Шайбакова невольно и сама начинает задумываться о последствиях. Если Веббер действительно горит желанием разорвать все связи, то это их последняя встреча. Встреча, которая останется в памяти серым пеплом от сигареты.       Чужое, хрупкое тело продолжает дрожать в объятиях татуированных рук. Обе боятся попрощаться друг с другом, ведь за некоторое время между ними образовалась тонкая грань. Эта грань – миниатюрный мир, освобождённый от бесконечной работы Веббер и конфликтов в коллективе Шайбаковой. Именно здесь обе испытывали чувство умиротворения и непринуждённости, будто ангельские крылья самопроизвольно вырастали за спиной. И сейчас, когда Адель лично поставила шатенку перед выбором, эта стеклянная, хрупкая грань может беспощадно треснуть, впиваясь острыми осколками в клетки кожи каждой.       Не смея давить на старшую, она в ожидании трётся кончиком носа о её собранные каштановые волосы. Запах свежести и невинной чистоты мгновенно ударяет в ноздри, загружая фотоплёнку с воспоминаниями. Эти двое суток без неё были невыносимы, и Адель невольно ловит себя на мысли, что скучала по ней. Не так, как скучают родители по ребёнку, когда тот уезжает в летний лагерь. Не так, как скучают от безделья, сидя в четырёх стенах холодной квартиры. Скучала с особым чувством, описать которое практически невозможно.       Вместо искреннего сожаления о сказанном, вместо сотни слов с извинениями худощавые руки внезапно обвивают широкую шею. Это звучит как зелёный свет светофора для того, чтобы прижать тело психолога ближе. Крепче. Любвеобильнее. Одним своим робким действием Маргарита подала знак, что не готова прощаться с подопечной. Эти глаза разного цвета, этот древесный запах свежести после дождя, эти тёплые татуированные руки – Веббер не сможет отпустить. Она не сможет отпустить её.       Молодая практикантка позволила не только сильнее обвить её осиную талию. Помимо этого, она дала вольность собственным слезам и горьким всхлипам, которые с душераздирающей болью глушились в районе чужой шеи. Чувствительный участок кожи намокает от солёной жидкости, создавая некий дискомфорт, подобный щекотке. Однако Шайбакова не смеет отстраняться – наоборот, прижимает шатенку настолько близко к своей груди, что чувствует, как их сердцебиения сливаются в единое целое.       Их конфликт далеко не исчерпан, но Адель знает одно: прощаться рано. Впереди – долгие, медленные шаги к примирению.