Человек без имени

      Серое небо сливается с бесконечной полосой асфальта в единую всепоглощающую субстанцию. Дождь замыливает взгляд, размывает линию еле видимого горизонта, к которому Эндрю так старательно присматривается. Больше суток за рулём — огромная ошибка. Стоило остановиться в том мотеле, что был двадцать миль назад, а не надеяться на большой стакан кофе и пару банок энергетика с приторным вкусом манго. Кепка давит на виски. Эндрю готов поклясться, что дешёвая джинсовая ткань втирается в кожу каждый раз, когда он щурит глаза, чтобы высмотреть силуэт очередной вывески.              Уже третий год Миньярд сидит за рулём внушительной фуры, разъезжая из одного штата в другой. Работа не шибко пыльная и напряжённая, не считая затёкшую спину и сухость в глазах. Эти проблемы решаемы. Пока Эндрю способен оплачивать брату учёбу, значит всё в порядке.              «В отделе кадров сказали, что деньги за семестр зачислены. Спасибо.»       «Как ты?»              Эти сообщения пришли пару часов назад, когда телефон ещё ловил связь. Эндрю игнорирует их, как и другие сообщения, которые приходят на потёртый смартфон от брата или кузена. Они отвлекают. От работы, от дороги, на которых сконцентрировано всё внимание. От отдыха, которому посвящаются недолгие часы во время остановок в мотелях или забегаловках, раскиданных вдоль безжизненных трасс. Хватает и тех недолгих созвонов в дни возвращения в родной город. Встречи — поразительная редкость.              С тех пор, как в жизни Эндрю начал существовать кто-то ещё, помимо самого Эндрю, собственные желания и планы отошли на второй план. Образование можно получить и в сорок, раз уж на то пошло. А обещание, данное брату, весит куда больше, чем возможность проводить беззаботную студенческую рутину на территории какого-нибудь престижного университета. Пусть этим занимается Аарон.              Радио шипит уже около пятнадцати минут. Возможно, это шипение доносится совсем не из радио. Вероятно, источник где-то глубже. Шкребёт в черепной коробке, давит на виски, раздражает. Спускается по позвоночнику, царапает кости, разрывает острыми когтями лёгкие, оседая внутри горечью. Ничего не мешает протянуть руку, сменить радиостанцию или вовсе переключиться на свой плейлист. Но всё внимание приковано к дороге, к сгущающимся сумеркам, расступающимся перед тёплым светом фар.              Насколько можно верить утверждению, что Мир несправедлив? Разве Мир виноват в решении Эндрю отложить поступление ради заработка и оплаты учёбы брата? Разве из-за Мира у Эндрю так внезапно появились какие-то родственники? Мир слишком сложен и непостоянен, чтобы так сильно заморачиваться о происходящем вокруг, произошедшем в прошлом и том, что поджидает в будущем. Действовать по ситуации — самый беспроигрышный вариант. Не отклоняться от собственных привычек и действовать согласно выработанному алгоритму — стандартная стратегия, которой Эндрю придерживается. Редкие перерывы, нескончаемый маршрут из точки «А» в точку «Б», однотипный товар, раскиданный по коробкам, которые время от времени перекатываются от стенки к стенке контейнера на поворотах. Никаких отклонений.              Ближе к очередной остановке виднеются полосы фонарей. От тусклого света, падающего на асфальт, в глазах рябит. Эндрю жмурится до белых пятен под веками. Кажется, держит глаза закрытыми непозволительно долго, но на самом деле проходит не больше пары секунд. Теперь линии горизонта совсем не видно. Взгляд сосредотачивается на мерцающем фонаре близь не примечательной остановки. Свет его резко потухает, а в образовавшейся темноте возникает что-то новое. Что-то непривычное, отклоняющееся от нормы, к которой привык Эндрю.              Экран мобильного телефона маячит в полумраке, как сигнальный огонь, выпущенный ракетой в небо, затянутое мглой. Эндрю никогда не берёт попутчиков. Не из страха, что один из них может оказаться разыскиваемым преступником, маньяком, избавляющимся от наивных водителей. Хотя, глупо было бы такому «маньяку» рассчитывать на простую расправу над дальнобойщиком. Просто попутчик чаще всего — лишняя морока. Глупые разговоры, глупые вопросы, слишком много лишнего внимания и постороннего шума.              Тем не менее, ладони плавно тянут руль в сторону, заставляя фуру прибиться к обочине. Прожав педаль тормоза, Эндрю останавливается в нескольких футах от остановки и включает аварийки. Лобовое стекло тут же заливает тёплым дождём, и дорога, устремлённая далеко вперёд, за линию горизонта, совсем размывается. Кабина вздрагивает, качнувшись в сторону. Эндрю переводит взгляд на окно со стороны пассажирского сидения и цепляется за взмокшие медные кудри, на концах которых скапливается влага. Нажав кнопку, Эндрю опускает стекло, позволяя духоте улицы вторгнуться в охлаждённый кондиционером салон. Духоте и чужому сияющему взгляду, слишком радостной улыбке, расползшейся чуть ли не от уха до уха.              — Bonjour, подбросите до города? — спрашивает незнакомец достаточно буднично. Французское приветствие и ненавязчивый акцент, просачивающийся меж слогов. Эндрю помнит его со школы.              Вместо ответа, краткий жест головой. Мол, садись, не трать ещё больше времени, чтобы ещё сильнее промокнуть и затащить всю эту влагу в салон. Довольство на чужом лице, украшенном нетипичными для обычной неуклюжести шрамами, знакомо подбешивает. Эндрю игнорирует странное чувство дежавю, ведёт плечами, стараясь прогнать тянущую боль в спине, пока незнакомец забирается в кабину, кидает себе под ноги вымокший рюкзак. Дверь захлопывается, кабина фуры медленно наполняется ароматом тёплого дождя. Им пропитана одежда, завитки пламенных локонов и улыбка, не слезающая с чужих губ. Французы всегда были такими улыбчивыми? Или только этот?              — Чёрт, я уж думал, что проторчу на этой остановке ещё с несколько часов, — речь торопливая, шустрая, слова слетают с языка незнакомца, подобно дождю, беспощадно бьющему по лобовому стеклу. — Но мне безумно повезло с Вами, Monsieur.              От лёгкой жестикуляции рук новоиспечённого попутчика на приборную панель падают прозрачные капли. Кажется, Эндрю наблюдает их траекторию мельчайший кадр за кадром. Видит линию полёта, замечает крохотные брызги от удара о тёмную поверхность. Затем медленно возвращает взгляд на француза, замечая, что тот смотрит в ответ, пристально, испытывающе. Действительно, как пламя на ветру, вечно колышущееся, изгибающееся от любого дуновения, играючи вытягивая обжигающие языки к небу. Эндрю протягивает руку, задерживается в паре сантиметров от мокрой ткани футболки на плече незнакомца. И чувствует резко возросшее напряжение. Колючее, пугливое. Секундная заминка сковывает кабину толстой коркой льда. Неосязаемое мгновение, которое звучит громче любого слова, произнесённого французом ранее.              Никаких лишних вопросов. Никакого беспочвенного волнения о незнакомце. Эндрю аккуратно заводит руку за спинку пассажирского сидения, достаёт и протягивает попутчику сухое чистое полотенце. В ясно-голубых глазах мелькает осознание ситуации и разливается спокойствие. Условное спокойствие, которое может потревожить любой неправильный жест или вздох, подобно встревоженной поверхности безмолвного озера. Дрогнувшие уголки губ возвращаются на дежурную позицию, француз вновь расцветает услужливостью и благодарностью, принимая полотенце. Мотор фуры рычит, пробиваясь дребезжанием сквозь шум дождя. Колёса скрипят по мокрому асфальту, выворачивая на дорогу. И, наконец-то, с невесомого нажатия пальца, по салону расплывается ненавязчивая трель акустической гитары, заполняющая повисшую тишину.              — А Вы не из болтливых, — броский, глухой комментарий, зашелестевший в складках полотенца, прижатого к лицу, привлекает внимание.              — Ты, — коротко отвечает Миньярд.              — Что? — Француз поднимает сконфуженный взгляд на водителя, не улавливая сути. — Я? В сравнении, я очень, ну прям очень-очень болтливый. Молчуном меня назвать довольно трудно.              Неловкий смех пробивается сквозь торопливые слова. Перебивает тоскливую мелодию гитары из динамиков. И выбивает из лёгких сбитый смешок. Эндрю сам за собой не замечает, как кратко качает головой. И картинка перед глазами на секунду расплывается, будто лобовое стекло вновь заволокло стеной бесперебойного дождя, а дворники не справляются с буйным потоком воды, истошно расплёскивая её во все стороны.              — Обращайся ко мне на «ты», — поясняет он, перебивая воцарившуюся в салоне неловкость. — Не думаю, что между нами большая разница в возрасте.              Лёгкий вздох облегчения слышится со стороны, и Эндрю почти уверен, что прочувствовал его кожей, будто оно пронеслось настолько близко, что затронуло каждую клеточку, встревожило, взбунтовало. Симпатичные люди — большая проблема. И ещё одна причина без лишних пояснений, почему Миньярд никогда не берёт в своих рейсах попутчиков.              — О, très bien! — Мурлыкающий французский акцент ласкает ушные перепонки, и Эндрю ёжится, ведёт затёкшими плечами, пытаясь отмахнуться от приятного наваждения. — Так будет намного проще. Не хочу быть наглым, ведь уже напросился к тебе, но и не хочу терять возможности выжать максимум пользы от поездки.              Миньярд косится на пассажира, щурится устало, предполагая, к чему именно ведёт этот разговор. Само наличие разговора не то чтобы его радует. Интуиция же подсказывает, что ничего хорошего от продолжения мысли попутчика ждать не стоит.              — Меня зовут Стефан Руссо, — чужое имя, наконец-то прозвучавшее в диалоге, режет слух. — Я студент по обмену из Франции.              — Разве сейчас не каникулы? — Эндрю покрепче сжимает руль в ладонях, словно прощупывает не стыкующиеся условности в толике полученной информации.              — Oui, но я решил остаться в Штатах, чтобы собрать материал для исследовательского проекта, — горделиво заявляет Стефан. — Делать социологические проекты в родном городе неинтересно. Там дают слишком предсказуемые ответы. О реальной статистике можно и не мечтать.              Небольшая пауза в разговоре позволяет Эндрю обдумать сказанное Руссо. Пока что легенда будто бы звучит достаточно складно. Но градус подозрительности от этого меньше не становится.              — Полагаю, ты ждёшь от меня уточняющих вопросов, да? — Взгляд на мгновение перебегает от дороги на пассажира, задерживается на Стефане ненадолго в немой оценке, после чего вновь возвращается к бесконечной полосе асфальта за окном. — И о чём же твой исследовательский проект?              Руссо тянет хитрую ухмылку, сдерживая смешок, садится в полоборота и буквально прожигает ледяными глазами дыру в районе виска Миньярда. Слишком пронзительный взгляд. Слишком много внимания. Слишком непривычно для стандартных будней молчаливого дальнобойщика.              Просто сам из себя этот француз… слишком-слишком.              — Ты более сговорчивая публика, чем показалось сначала, — шутливо отзывается студент, усаживаясь удобнее. — Но, прежде чем я продолжу… Ты не представился.              — Это важно?              — Конечно.              Эндрю хмурится. Накладно. Разговорчивый попутчик-студент, приехавший по программе обмена из Франции. Из двух вариантов — оставить незнакомца чахнуть на остановке или подобрать мокрого котёнка с обочины — был выбран самый неудачный. В любом случае, никаких проблем за собой обычное представление не повлечёт.              — Эндрю Миньярд, — кратко, без излишних подробностей.              Это встреча, которая ничего не поменяет в жизни Миньярда. Скорее всего нарисовавшийся попутчик перескочит с фуры на фуру, как только они сделают остановку у ближайшего мотеля. До города Эндрю не дотянет. Даже на подпитке в виде энергетиков. И уж точно не в такую погоду.              — Ravi de vous rencontrer, Эндрю, — в мурлыкающем акценте читается сложная эмоция, которой не получается сходу дать точного описания.              Хоть слова и знакомы, хоть и откликаются где-то далеко в прошлом, голова сейчас не соображает настолько, чтобы на ходу выдать перевод. Эндрю кратко смотрит на Стефана, одним лишь взглядом дав понять, что смысл произнесённых слов ускользнул мимо кассы.              — Очень приятно познакомиться, — стушевавшись, поясняет Руссо.              — И впредь сократи французский до минимума.              — Конечно, без проблем, — Эндрю слишком отчётливо слышит ухмылку в чужом голосе, но никак не реагирует. Лишняя морока — как-либо распыляться на то, что не требует особого внимания. — А теперь чуть подробнее о проекте.              Стефан кажется воодушевлённым. Доносится шебуршание, звук проехавшейся по молнии собачки. Эндрю косится, выхватывая взглядом, как француз копошится в рюкзаке, выуживая оттуда блокнот и ручку              — Я провожу опрос среди сотрудников транспортных и логистических компаний, — шелест бумаги, тихое ругательство о том, что края блокнота промокли. — В основе своей у полевых сотрудников. То есть — дальнобойщиков. Максимально простые вопросы для максимально простого и приятного диалога, чтобы скоротать время в дороге.              Довольный собой, Стефан перелистывает искривлённые влагой листы, вероятно, в поиске более-менее сухого и пустого пространства. У студента-исследователя ведь трудно найти чистый лист в записной книжке, не так ли?              — Проект социологический, — Руссо повторяется, усердно выговаривает направление своей проектной деятельности, делает излишний акцент. Хочет создать безопасную зону, чтобы Эндрю расслабился и позволил разговору протекать как можно более естественно? — Вопросы базовые, повседневные.              — Например? — коротко интересуется Эндрю, перебирая пальцами по ободку руля.              В салоне ненадолго воцаряется тишина. Звучит лишь влажный шелест бумаги. Разве те самые «простые вопросы» уже не должны быть заученными наизусть? Или Эндрю первый дальнобойщик, который попался непутёвому студенту на пути выполнения проекта? И прямо сейчас он ищет заранее составленный список вопросов, подготовленных для общения с водителями. Сомнительно. Это выглядело бы более реалистичным, если бы Стефан попался Миньярду где-то на выезде из города. Край — в какой-нибудь забегаловке или где-нибудь на заправке недалеко от черты ближайшего населённого пункта.              — Например… — Руссо щёлкает ручкой, стучит по листу наконечником, явно оставляя блеклые точки на пустом пространстве. — Каким был самый чудаковатый товар, который тебе приходилось везти?              Брови грузно сдвигаются к переносице, пока в памяти всплывают документы, реестры, с которыми приходилось ознакамливаться за всё время работы. Эндрю сжимает и разжимает пальцы на ободке руля, разминиает, внимательно всматриваясь в тёмно-серую полосу асфальта.              — Бракованная партия игрушек утконосов.              — Что? — Студент давит краткий смешок в переплёте блокнота, который прижимает к губам. — Ты перевозишь игрушки?              — В этом есть что-то странное?              — Хах, нет, абсолютно ничего странного. Это скорее мило, чем странно, — комментарий встречают беглым усталым взглядом. Эндрю не успевает пересечься с холодными глазами Стефана. Тот уже сосредоточенно записывает что-то в своём блокноте.       Пока сомнительный незнакомец с одинокой остановки не пытается забраться поглубже в душу, не старается задеть личного, нет причин быть чересчур подозрительным. Но и совсем расслабляться тоже не стоит.              Тем не менее француз тихо смеётся. Вероятно, представляет себе неуклюжих плюшевых утконосов, с перекошенными клювами и несоразмерными телу хвостами. Эндрю забрал одного с разрешения заведующего складом. Небольшая бесплатная прихоть привнести в своё окружение что-то не подходящее под норму выстроенной системы Мира, в которой приходится жить.              — Хорошо. Даже отлично, — в голосе Стефана слышится улыбка. Он, закончив первую пометку, сразу переходит к следующему вопросу. — Ты ведь довольно много времени проводишь в дороге. Какую музыку предпочитаешь ставить на фон?              — Мы заполняем анкету из журнала для девочек-подростков? — Миньярд скептично отвечает вопросом на вопрос, склоняя голову набок, чувствуя, как натягиваются мышцы шеи, с ноющим напряжением.              — Не буду отрицать, что вдохновлялся разделами «Ответь на эти вопросы, чтобы узнать, какой тип парней тебе подходит» и всё в таком духе.              — М-м… Это всё объясняет. Акустическая гитара. Просто музыка, без слов. Редко — Фрэнк Синатра или Майкл Джексон. Когда ловит радио, слушаю то, что крутят.              Скрип стержня шариковой ручки вплетается в мелодию из динамиков ненавязчивым пением. Словно инопланетный солист поёт сопливую балладу о разбитом сердце, но в мажорной тональности. Пытается скрыть боль за улыбкой, натягивает маску, повествуя о попытке пережить многострадальный период своей жизни.              Игра в интервью на удивление не так сильно раздражает. Вопросы незатейливые. Базовые. Действительно будто бы стянутые из какого-то подросткового журнала, где по результатам теста ты сможешь узнать, кто ты из черепашек-ниндзя. Помнится, в средней школе, когда выдавалась возможность прогулять урок, затаившись в библиотеке, Эндрю частенько от скуки решал подобные тесты за пузатыми мониторами стареньких пыльных компьютеров. Чтобы скоротать время. Кстати, сколько бы раз он не решал этот тест, всегда по ответам выпадал Рафаэль.              И, помнится, человек, который проводил с ним время в той самой библиотеке и решал те же тесты про черепашек-ниндзя, вечно в результате выходил на Лео. Эндрю это совершенно не обижало, потому что быть лидером для него — худшее, что можно придумать.              — Итак, с этим мы разобрались, — Стефан кратко кивает сам себе. Миньярд замечает блеск медных волн боковым зрением, мимолётный, похожий на стоп-сигнал стоящей впереди машины перед светофором. — Следующий вопрос… Есть ли кто-то, кто ждёт тебя дома после рейсов? Родные, жена, дети?              А вот и личные вопросы. Эндрю поправляет козырёк кепки, слишком ярко ощущая, как джинсовая ткань чуть ли не режет кожу. Безмятежная атмосфера, ранее наполнявшая кабину, медленно растворяется в неловкой тишине. Эндрю этой неловкости совершенно не чувствует. Наоборот. Навязчивое жжение ощущается под подушечками пальцев, медленно взбирается от запястья к локтю, крадётся по плечам, пока не стекается к груди, оседая неприятной тяжестью.              Озвучивать свои предпочтения незнакомцу — бред при белой горячке. Миньярд далеко не глупый человек, чтобы раскидываться интимными фактами о себе направо и налево. Да и в общем и целом он не тот человек, который с лёгкостью стал бы делиться подробностями личной жизни с первым встречным. Личная она как раз потому, что никого волновать и касаться не должна, кроме тех, кого Эндрю готов впустить в свой узкий круг общения. И студент по обмену из Франции никак туда не вписывается.              — Нет, — спустя долгую паузу звучит ответ. В сравнении с предыдущими, в нём нет никаких лишних комментариев, разъяснений. Всё до чистого коротко и ясно.              Сбоку слышится спокойное: «Понял». Никаких попыток узнать больше Стефан не предпринимает. Эндрю чуть сбавляет ход фуры, проследив, как стрелка спидометра опускается до безопасных цифр, после чего переводит взгляд на студента.              Улыбается.              Руссо улыбается. Не так ярко, как в момент встречи. Спокойно, расслабленно. Безмятежно что-то пишет в своём блокноте, что-то загадочное и такое далекое, хотя не стоит никаких усилий протянуть руку и выцепить блокнот из чужой хватки, чтобы посмотреть, что именно запечатлевает Стефан на покосившихся волной страницах. Кажется, впервые за весь разговор Эндрю интересно. Интересно, что записано в блокноте. Интересна причина неординарной радости такому сухому ответу. Или французы всегда имели склонность быть странноватыми?              — Ты веришь в случайности? — Новый вопрос, вынуждающий шестерёнки с шумом прокрутиться, запустить мыслительные процессы.              — Какого плана случайности ты имеешь в виду?              — Ну, вот наша встреча. Это случайность или всё было предопределено?              — Случайность, — без колебаний отвечает Миньярд.              Нельзя быть уверенным на все сто процентов, что каждое событие в жизни каждого ныне живущего человека расписано поминутно в книжке какого-нибудь всеведущего безликого мудреца. Эндрю не верит в предопределённость чего бы то ни было. Их столкновение с братом — случайность. Отказ от образования и полный уход в работу — последствия этой случайности. Эндрю мог бы никогда не столкнуться с Аароном, не знать его имени, не знать факта их родства. И когда-нибудь, случайно столкнувшись на улице с ним, можно было бы списать всё на присказку о том, что на планете есть около пяти-шести человек, что безумно похожи на тебя. Пройти мимо и забыть об этом, словно никогда Эндрю не приходилось сталкиваться с точной своей копией.              — Вот как, — хмыкает Стефан, снова постукивая ручкой по бумаге. — А мне кажется иначе.              Миньярд вскидывает бровь, косится на студента с тусклой заинтересованностью.              — И в чём же предопределённость нашей встречи? Ты торчал на остановке посреди пустыря во время ливня и знал, что именно моя фура остановится, чтобы подвезти тебя? — с иронией накидывает вопросы, не пытаясь сдержать грубоватой насмешки.              — Ты мог проехать мимо, — парирует Руссо. — Но в итоге решил остановиться и подобрать меня.              — Хочешь сказать, что меня на это решение подтолкнула судьба, а не обстоятельства, в которых ты застрял?              — Ты не очень-то и горел желанием подбирать меня с остановки. Потому что ты всё также недовольно морщишь нос, когда делаешь то, чего не хотел бы… — ехидно отмечает Стефан, ёрзая на своём месте.              И резко смолкает. Эндрю ещё раз прогоняет сказанное, хмурится, пытаясь уловить ниточки, связывая всё в единую картину, но в силу усталости и расфокуса, теряется, когда Стефан прочищает горло, продолжая мысль:              — Кхм, люди очень часто неосознанно делают так. Морщатся, невербально показывают недовольство. Считывать мимику и жесты — важный пункт для качественного опроса, — деловито завершает студент, закрывая эту тему, сразу приступая к следующему вопросу, не позволяя вставить и слова. — Продолжим. Тебе не одиноко проводить столько времени в дороге в соло?              — Нет, — на выдохе отвечает Эндрю, снова воздерживаясь от подробностей.              Одиночество никогда его не пугало. Наоборот. Эндрю всегда стремился отстраниться от окружающих, чтобы было проще контролировать свою жизнь. Когда появляется слишком много переменных, выстраивается бесчисленное количество связей с посторонними людьми, неосознанно начинаешь возлагать на себя лишнюю ответственность. Приходится вымученно поддерживать контакт, чтобы не потерять связующей нити, соединяющей тебя с другими чем-то вроде родственных, дружеских или романтических отношений.              Было достаточно переболеть этим в подростковые годы. Выпускной класс средней школы. Время, когда всё навалилось разом. Внезапное появление родственников, возникших буквально из ниоткуда. Исчезновение привычного комфорта. Тот самый Леонардо из библиотеки. Человек, за которым хотелось тянуться, на которого хотелось тратить своё время, при котором не зазорно было показывать свои эмоции и озвучивать потаённые желания. Леонардо растворился незадолго до выпускного вечера. Пропал со всех радаров, затерялся в навалившейся «взрослой» суете. Самое несправедливое, что его образ в памяти осел программной ошибкой, из-за чего черты лица в воспоминаниях о средней школе кажутся размытыми, неясными. И это раздражает.              В боковом зеркале мигнули яркие противотуманные фары. Эндрю хмурится и устало выдыхает, прокручивая руль в сторону, прижимаясь ближе к обочине. Параллельно ожидает очередного вопроса от попутчика, но тот на удивление молчит. Взгляд прослеживает сначала за промчавшимся слишком близко седаном. Шины легкового автомобиля неприятно проскрипели на скорости, пока торопливый водитель обгонял фуру. Затем медленно Эндрю выезжает на свою полосу, уделяя мгновение, чтобы проверить студента.              Руссо нетипично вжимается в кресло, скатившись по спинке вниз настолько, что голые коленки упираются в крышку бардачка, а джинсовые светлые шорты скатываются гармошкой на бёдрах. Это можно было бы счесть соблазнительным, если бы взгляд студента не прожигал колючим холодом удаляющийся свет фар проехавшей мимо машины.              — Что-то не так? — Эндрю интересуется не из-за волнения. Скорее пытается понять и объяснить самому себе поведение попутчика.              — Нет… Всё в порядке. — Удаётся выхватить натруженную улыбку. Она отличается от дежурной, не похожа на искреннюю. Больше вынужденная, чтобы внушить собеседнику мысль о том, что допытываться до правды — так себе затея.              Большого желания и не возникает. Допытываться и выбивать истинные эмоции из малознакомого человека никогда не было хорошей идеей. Поэтому Эндрю и не берётся. Возвращает всё внимание на дорогу, вслушиваясь в робкий шелест листов блокнота. Стефан не торопится продолжить опрос. Елозит на пассажирском, мельтешит в зоне бокового зрения. Пока наконец-то не подаёт голос.              — Расскажи мне вот что… — тянет тише прежнего, совсем отлично от того, с каким задором начиналась непредвиденная встреча. — В школьные годы ты был таким же молчуном?              Странный вопрос. Если предыдущие были хоть как-то связаны с деятельностью Эндрю, как водителя фуры, разъезжающего из штата в штат между масштабными складами, принадлежащими глобальной сети магазинов детских товаров, даже если и пытались задевать что-то из личного… Сейчас интерес студента совершенно отклоняется от поставленной темы заявленного социологического проекта, о котором в самом начале Руссо так распинался.              — Не улавливаю, как это может быть связано с моей работой, — Миньярд хмурится, неспешно подносит ладонь к лицу, протирает сначала один глаз, затем другой, чтобы не терять из виду дорогу.              — Как я и говорил до этого, ты не из болтливых. Некоторые водители рассказывали, что взяли в привычку разговаривать с самим собой во время дороги или подпевать каким-нибудь песням, что-то в таком духе. Вот мне и стало интересно, всегда ли ты был таким молчаливым.              — Только с тобой.              — О, это объясняет, почему ты первым не начинаешь никакой темы разговора, — натянуто усмехнувшись, Стефан вновь маячит где-то сбоку, его силуэт занимает всё боковое пространство, из-за чего Эндрю невольно косит взгляд, заметив, что студент облокотился на приборную панель, всматриваясь в свет фар фуры, растекающийся по мокрому асфальту. — Итак. Что насчёт школьных лет? Тоже не отличался болтливостью?              — Не отстанешь, пока не отвечу?              — Не-а.              Вымученный сухой вздох кратко сотрясает воздух. Эндрю опускает одну руку на коленку, тарабанит пальцами по ткани чёрных свободных шорт. Настырный.              — В школьное время был человек, который говорил за меня. Поэтому мне и не приходилось.              Дребезжащий смешок срывается со стороны. Стефан давит смех в кулаке. А затем Миньярд кожей чувствует, как в него впивается льдистый взгляд, прожигающий опасным холодом. Не с точки зрения страха. С перспективы привлекательности, которой стоило бы сторониться.              — Ты выступал в роли куклы-чревовещателя? — ехидничает студент.              — Остроумно, — Эндрю невольно закатывает глаза, возвращая руку на руль и крепче сжимая в ладонях. — А под твоей фотографией в школьном альбоме не было подписи «Клоун»?              — Туше, — сдаётся Руссо. — Но всё-таки, что ты имеешь в виду, говоря про того человека?              — Я проводил много времени с человеком, у которого рот не закрывался. Также как у тебя.              Лео из библиотеки стал частым спутником в преддверии выпускного. Перевёлся в середине учебного года. Мало с кем общался. Но стоило однажды столкнуться с ним в глубине пыльных стеллажей школьной библиотеки, как образ загадочного нелюдимого парня безбожно порушился. Выстроенные на его счёт ожидания и действительность не нашли точек соприкосновения. Лео не был тихим и скромным. Во всяком случае, не рядом с Эндрю. А когда их компания стала аксиомой для остальных одноклассников, Лео весьма филигранно вписался в окружение, и надобность поддерживать контакт со всеми отпала. С этой задачей справлялся тот, кому в тесте про черепашек-ниндзя каждый раз выпадала роль лидера.              Наконец-то в зоне видимости обнаруживается вывеска мотеля. Чем более ярким становится красное неоновое свечение, тем бóльшую усталость ощущает Эндрю. Отдых. Ему требуется остановка. Передышка от всего. От дороги. От шума сбившегося радио. От бесконечного потока вопросов студента-попутчика.              — Я сворачиваю в мотель, — предупреждает, когда до поворота остаются считанные минуты. — Возможно, там будет кто-то, к кому ты сможешь пересесть и поехать дальше.              Комментария от Руссо не поступает. Ждать утвердительного ответа от него — бессмысленно. Всё-таки, это чужое дело, как продолжать собственное путешествие. Тем более, для социологического проекта явно требуется больше, чем ответы одного-двух дальнобойщиков.              Миньярд в аккурат по линиям, расчерченным на парковке, останавливает фуру, и с немым довольствием глушит мотор. Лёгкий гудёж, сотрясавший водительскую кабину всю дорогу, наконец-то смолкает.              — Эндрю, — собственное имя из чужих уст прошибает тело током.              Впервые за всё время пути получается без натуги посмотреть на студента. Мягкое волнение касается внутренностей, заставляя клеточки организма сотрясаться. Звучало… знакомо. До грёбанных мурашек знакомая интонация.              — Нет… Забудь, — Руссо качает головой. — Я тоже переночую в мотеле и продолжу завтра. Тем более…              Льдистый взгляд не обращён в сторону водителя. Он медленно скользит по парковке, внимательно оглядывается по сторонам.              — Здесь всего две фуры. Одна — твоя, вторая уже без водителя. Думаю, сегодня уехать у меня не получится.              Щёлкает ручка двери. Салон наполняется звуком разбивающихся дождевых капель. Эндрю смотрит вслед студенту, удаляющемуся в сторону магазинчика при мотеле. И пытается сложить пазл воедино. Картинка кажется чёткой, но ключевых деталей как будто бы всё ещё не хватает.              Распихав ключи, телефон и кошелёк по карманам, Эндрю тоже выбирается на улицу. Путь выдался тяжёлым и странным. Непривычным. Ситуация с французом заставила стандартную жизненную систему Миньярда отклониться от нормы. Но усталость перебивает всякое желание разбираться с поставленной задачкой. Спустить всё на самотёк? Сейчас это, как кажется, наилучшее решение.              В магазине играет ненавязчивая джазовая мелодия. Саксофон выдаёт весёлые ноты. Эндрю лавирует между полок, быстро наталкиваясь на стойку с алкогольными напитками. Чтобы быстрее уснуть, требуется подходящее снотворное. Схватив банку не крепкого пивного напитка, Эндрю направляется к кассе.              И там же снова сталкивается со Стефаном. Он оказывается повыше, чем изначально казалось. А ржавый блеск смоченных дождём волос на самом деле более насыщенный. Стефан встречается глазами с Эндрю, и последний не находит лучшего решения, как отвести взгляд на транспортную ленту у кассы, куда ставит банку пива. Там же замечает одноразовый тюбик шампуня и геля для душа. Но ничего не говорит. Слышит вздох. Руссо набрал в лёгкие воздух, будто собирается прямо сейчас что-то ему сказать.              — С вас три доллара, — вымученный голос кассирши перебивает попытку студента.              Оплатив, он отходит в сторону. Исчезает из поля зрения. Эндрю дожидается, когда ему пробьют товар, просит добавить в чек пачку сигарет, после чего оплачивает покупки картой и направляется к выходу. Осталось снять номер и позволить себе наконец-то отдохнуть.              — Пока идём на ресепшн, — внезапно доносится со стороны. Миньярд отрывается от распаковки сигарет и чуть задирает голову, чтобы из-под козырька взглянуть на студента, как оказалось, дожидавшегося его у дверей, — ответишь ещё на один вопрос?              Двери разъезжаются, выпуская приезжих из магазина. Эндрю выбрасывает прозрачную плёнку в мусорный бак у входа, тут же выуживая сигарету и цепляя губами. Не торопится с ответом. Хлопает по карманам, не обнаруживая зажигалку. Осталась в кабине, чёрт бы её побрал. В тот же миг звучит росчерк, почти перед носом возникает пламя. Стефан держит зажжённую зажигалку в сантиметре от кончика сигареты. Краткий благодарный взгляд, затяжка, блаженный выдох.              — Не отвечу, — спрятав пачку в карман, Эндрю неспешно начинает путь к административному одноэтажному зданию.              — Почему?              Шаги отзываются влажным эхом на полупустой парковке. Миньярд слышит, как чужие звучат наперебой с его собственными. Студент торопливо его нагоняет, равняется. И вновь холодный взгляд прожигает ему висок. Чувство дежавю нарастает с каждым пройденным футом.              — Всё, что касалось твоего опроса для проекта, осталось в кабине фуры, — Эндрю замедляется, приподнимает подбородок, перекидывает сигарету из одного уголка губ к другому, прежде чем взглянуть на Стефана. — Как видишь, мы сейчас не в кабине. Значит никаких опросов.              — Кто придумал такое правило? — резко выпаливает Руссо, всплеснув руками.              — Я.              С чужого языка почти срывается что-то о несправедливости, но Эндрю этого не слышит. В ушах слишком ярко нарастает шум дождя. Или это вновь радиопомехи, шипящие и раздражающие, заглушающие собственные мысли.              На ресепшене выдают два ключа с номерками «3» и «10». Всего в мотеле четырнадцать номеров. Эндрю слишком устал, чтобы тащить себя на второй этаж, поэтому первым подхватывает ключ от третьего номера и выходит на улицу, направляясь к гостевому зданию.              Мотели мало чем друг от друга отличаются. Только если послужным списком совершённых в их стенах преступлений. Убийств, насилия, производства и сбыта запрещённых веществ. Время от времени что-то такое попадается в новостных статьях, невольно оседая в памяти. В остальном все мотели — однотипные комнатки с личными ванными и санузлами. Двуспальные кровати с жёстким матрасом и толстым одеялом. Выбеленное постельное. Странные лампы с абажурами, расставленные на прикроватных тумбах.              Эндрю накидывает цепочку на дверь. Старая привычка. Оградить себя от посторонних, от Мира, оставшегося за ненадёжно тонкой дверью, которая навряд ли выдержит крепкий удар с ноги. Не говоря уже о хрупкой цепочке.              В тишине щёлкает открывашка банки с пивом. Эндрю падает в кресло, делая первый глоток. Газы ударяют по горлу. Холодный напиток обжигает, но совершенно безболезненно.              Сверху слышатся шаги. Тонкие стены, тонкие полы-потолки. Эндрю запрокидывает голову, упираясь макушкой в спинку кресла. Движется взглядом по потолку, рисуя траекторию передвижений попутчика по номеру. Торопливо. Хлопок двери. Скрип ручек крана. Звук льющейся воды. Стоило прихватить в магазине беруши в довесок к пиву.              В кармане вибрирует мобильный. Словил сигнал местных телефонных вышек. Синий свет бьёт по уставшим глазам, Миньярд невольно щурится, перечитывая старые и вникая в новые сообщения от брата.              «В отделе кадров сказали, что деньги за семестр зачислены. Спасибо.»       «Как ты?»              «Когда будешь в городе?»       «Кейтлин с родителями приглашает нас на ужин.»              «Ники тоже приедет.»       «Прошу, не отказывайся. Подумай. Мы будем рады тебя видеть.»              Пальцы замирают над кнопками. В голове так не вовремя всплывает вопрос Стефана, что аж зубы сводит.              «Есть ли кто-то, кто ждёт тебя дома? Родные?...»              Эндрю сделал слишком долгую паузу, прежде чем ответить отрицательно. Потому что на деле каждый раз, когда он возвращался в родной город, его ждали те самые Родные, которых он никогда и ни у кого не просил. Ждали, искали встречи, писали и звонили, чтобы узнать о самочувствии, о настроении и прочих бесполезных вещах, о которых могут спрашивать только родственники.              Именно от этой отчётности перед теми, с кем связан кровью, Эндрю и сбегает. Тратит всё время на работу, прерываясь на редкие выходные и отправляясь в короткий отпуск лишь по настоянию начальства. Потому что сложно позволить себе просто взять и сблизиться с теми, кого не знал более десяти лет сознательной жизни и встретил тогда, когда не готов был принимать кого бы то ни было в своё общество. Но отдалиться вовремя не получилось. Ники был слишком настырным, а у Эндрю не нашлось никаких сил на противостояние.              Оставив телефон на столике у кресла, Миньярд включает телевизор. Новостной канал оказался единственным работающим без помех. Посмотрев подробный разбор произошедшего за минувшую неделю, телеведущая оповещает о краткой сводке о пропавших. Фотографии чужих лиц мелькают на экране. Эндрю всматривается в разнообразные черты, пробегаясь взглядом по краткой информации. В основном — молодые люди, вероятно, сбежавшие из дома, поддавшись веяниям бунтарского подросткового начала. Последователи антисистемы, возжелавшие кардинально изменить свою жизнь.              Среди потока незнакомых детей, подростков и молодых девушек на глаза попадается имя, отзывающееся на что-то тёплое из прошлого.              Нил Джостен. 20 лет. Рост… Был одет… Ушёл из дома…              Эндрю выпрямляется, садясь ближе к краю на кресле, чтобы не пропустить ничего. Галопом перескакивает от слова к слову, спешно читая текст, после чего переводит взгляд на фотографию. Обрезанную фотографию с весеннего бала. Сзади вывеска с наименованием школы, которую сложно стереть из памяти.       В ушах нарастает звон. Не может такого быть. Несправедливый Мир, конечно, состоит из малообъяснимых случайностей, и Эндрю сам не так давно обсуждал с болтливым попутчиком, что в этом Мире нет никаких предопределённостей, но… Стефан не может быть Нилом. Не может существовать такой случайности. Чтобы посторонний человек оказался кем-то из размытого прошлого. Кем-то, кто в то время стал действительно важной частью жизни. Тем человеком, к которому сам Эндрю тянулся.       «…ты всё также недовольно морщишь нос, когда делаешь то, чего не хотел бы…»              Что-то щёлкает в голове, когда слова попутчика по имени Стефан Руссо колокольным звоном всплывают в памяти. Последний кусочек пазла, вставший на место в самом центре картинки, собравший всё воедино. Эндрю только сейчас понимает, что невольно сжал в руке алюминиевую банку, оставив неровные вмятины от пальцев. Слишком ясно ощущает каждый её изгиб, проложенный под подушечками. Он убирает покарёженную банку пива на стол, затем вновь смотрит в потолок, натужно хмуря брови. Не может быть, чтобы это был один и тот же человек.       Тот же парень, что выдавал наиглупейшие шутки не к месту, которые чаще всего понимал только Эндрю, хоть и не подавал виду, что ему на самом деле смешно. Тот самый парень, который подначивал сбегать с последнего урока, а Эндрю никогда не отказывал и просто молча шёл за ним. Тот парень, засыпавший в неудобной позе за столом в библиотеке, притомившись на солнце словно бродячий кот.              Миньярд подозревал, ещё тогда, в школе, что его непутёвый болтливый библиотечный компаньон носит цветные линзы. Но шрамы, которых в то время на чужом лице не было, и цвет волос, который был на несколько тонов темнее и лишь в свете солнечных лучей отдавал благородной медью…       Тысяча вопросов беспокойным шквалом застилает расслабленную голову. Отзывается ноющая боль в висках из-за недосыпа, но Эндрю игнорирует тревожные сигналы организма. Их заглушает что-то более громкое и томительно-тревожное. Если прислушаться, тянет из самой глубины грудной клетки. Подобно густому прозрачному мёду, медленно стекающему по ложке. Он оседает приторно-сладкой оболочкой на сердце, проникает в самые глубокие раны, закупоривает шрамы, согревает. И каждый удар давно заглохшего мотора с плавной отдачей распыляет жар по телу.              Раздаётся тихий стук в дверь. Резко внимание смещается туда. Эндрю встаёт с кресла, в пару-тройку шагов преодолевает расстояние до двери, сразу стаскивая цепочку. Он знает, кто там, ещё до того, как открывает. Потому что вода в десятом номере уже не шумит. Знает, что это он. Стефан, Лео, Нил. Пусть называет себя, как ему угодно. Самое главное, что Миньярд наконец-то его вспомнил.              На пороге стоит притворный студент по обмену из Франции. Белая футболка немного липнет к влажному телу. Через шею перекинуто полотенце с эмблемой мотеля. В рыжих кудрях местами виднеется пена. А на лице до боли в уголках глаз знакомая полуулыбка. Глуповатая, немного кривая из-за шрамов на щеке, но узнаваемая. Теперь узнаваемая. Теперь, когда у Эндрю есть возможность рассмотреть своего попутчика с особой тщательностью. Считать каждую мелкую деталь. Уловить знакомые завитки ресниц, рассмотреть россыпь не ярких веснушек. Впервые настолько безнадёжно утонуть в глубине ясно-голубых глаз.              — В моём номере душ накрылся… — неловко начинает Нил.              Самый настоящий Нил Джостен. Тот, кого с трудом удавалось заткнуть во время посиделок за бестолковыми журналами в библиотеке. Тот, который специально брал себе порцию десерта на обеде, чтобы отдать её Эндрю. Тот, кто с головой уходил в решение интегралов на уроках математики и с отвратительным удовольствием отдавался сдаче нормативов по бегу во время занятий по физкультуре.       Нил Джостен, из-за которого действительно хотелось появляться на пороге школы. Чувства к которому зародились постенно, но так и не были озвучены. Человек, создавший внутри Эндрю пустоту, развеять которую у него не хватило сил. И единственный, кто смог стать размытым воспоминанием, даже если именно его забывать никогда не хотелось.       И Эндрю не забывал. Он помнит. Каждую встречу, каждый разговор. До самого незначительного вздоха, до краткого взгляда, до мимолётного прикосновения. Просто сейчас воспоминания обретают более яркий, чёткий контур, вырисовывая картинки, наполняющие жизнь Эндрю Миньярда смыслом, который он почти успел потерять.              — Позвони на ресепшн. Я тебе не сантехник, — отвечает после небольшой паузы, и в голосе не проскальзывает ни единого намёка на грубость.              — Мне только волосы сполоснуть, — Нил сводит брови домиком, говорит чрезмерно жалостливо. Акцента в словах совсем нет. Или Эндрю просто перестал его замечать.              Миньярд молчит. Впускает его в номер взглядом раньше, чем рукой. Нил переступает порог, и комната в один миг становится тесной. Пахнет дождём, дешёвым шампунем и чем-то ещё — тем, от чего у Эндрю немеют пальцы.              Он хватает Нила за запястье и тянет на себя. Без злости. С каким-то выдохом, который копился годы.              Дверь захлопывается за чужой спиной, в которой чувствуется минутное напряжение. Но оно растворяется достаточно быстро, оседая пылью на старом ковре под ногами. Эндрю смотрит в глаза человека, который исчез из его жизни порядка шести лет назад. И в этом взгляде нет ни ненависти, ни обиды.              — Стефан, — не обращается, просто озвучивает, с горьковатой усмешкой, делая нарочито долгую паузу. — Тебе совершенно не подходит это имя.              В холодной глубине глаз напротив мелькает что-то похожее на облегчение. Чужие плечи расслабляются, опускаясь.              — А ты бы смог придумать мне имя получше? — знакомая игривая язвительность просачивается тонкими нитками в неординарном вопросе.              Срабатывает, как спусковой крючок. Эндрю хватает мимолётной возможности запечатлеть ненавязчивую ухмылку на губах Джостена, чтобы в ту же секунду схватиться за края полотенца на чужой шее и потянуть на себя. Стереть задорную наглость поцелуем. Чувственным, многословным. Буквально кричащим обо всём и сразу, но утопающим в шумном безмолвии. Не отстраняясь слишком сильно, не отпуская дешёвой ткани полотенца, Эндрю вбирает воздух в лёгкие, будто собирается сорваться на возмущения, но на самом деле лишь пытается унять пытливую дрожь.              — Нил-мать-его-Джостен, — проговаривает на одном дыхании измождённым шёпотом, — я собирался сделать это ещё на выпускном.              — Стоило меня предупредить, — отвечает Нил. Улыбка на мгновение становится мягче, серьёзнее. И Эндрю замечает, как дрогнули его ресницы. — Возможно, я бы задержался на пару дней, чтобы узнать, что тебе этого хотелось.              Миньярд хмурится. Устало и недовольно. Сложно сказать, что перевешивает. Но полутора суток в пути дают о себе знать.              — Мне тоже хотелось сделать что-то такое с тобой.              Внезапное откровение выбивает землю из-под ног. Удивление слишком явно отражается на лице, что не ускользает от внимательного взгляда Джостена. Быть пойманным — бесит.              Исчезновение Нила перед выпускным — бесит.              Ехидство, плещущееся в голубых озёрах, — бесит.              А вместе с ними — и весь Нил Джостен. Целиком.              Но именно из-за этого второй поцелуй кажется не менее желанным. Руки ловко перебираются с кончиков полотенца на шею, пальцы зарываются во влажные волосы на затылке. Они кажутся более мягкими наощупь, чем тогда, в школе. Горячее дыхание опаляет губы. Эндрю медленно прикрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте, отключить голову, забыть обо всех заботах и проблемах, которые находятся за пределами скромного номера в мотеле.       Короткий ворс ковра под ногами тихо шелестит, прокладывая дорогу от двери до кровати. Эндрю врезается в неё икрами, почти готовый прерваться и осесть, но вместо этого чувствует тепло ладони у себя на пояснице. Сдерживающее, мягкое. Спину прошибает мурашками. Внутри всё клокочет и бьётся в дикой эмоции, жадной и страстной. И Эндрю слишком явно чувствует себя жадным маленьким ребёнком, которому наконец-то досталась та самая желанная, вкусная конфета. И Нил действительно кажется ему сладким. Слаще приторного энергетика со вкусом манго. И слаще тех десертов, которыми Джостен делился с ним в школе.       — Какого чёрта ты исчез тогда? — Эндрю спрашивает бегло, шепчет в губы, не пытаясь отстраниться. Будто сделай он хотя бы шаг в сторону, Нил тут же растворится, исчезнет в небытие, и его образ снова станет размытым и нечётким в единственных светлых воспоминаниях.       — Ты действительно хочешь поговорить об этом прямо сейчас? — мурлыкает Джостен, отвечая вопросом на вопрос, увиливая, и клонит голову вбок, утыкаясь носом чуть ниже мочки уха.       Невесомое прикосновение дыхания, кажется, способно оставить на коже шеи ожог. Расторопные поцелуи вычерчивают узор, сверху-вниз. И Эндрю чувствует, как начинает плавиться под этим спешным натиском. Волнение, пульсирующее в венах, разгоняет кровь. Усталость, желание и страх сливаются, перемешиваются друг с другом, зарождая новую, совершенно дикую, необузданную эмоцию, которой раньше никогда не приходилось испытывать. Пальцы торопливо перебирают белую ткань всё ещё влажной от дождя футболки, тянут, снимают. Стирают границы, которые раньше казались до необъяснимого страха чёткими и опасными.       В школе Эндрю только смотрел. Желал в тайне, ждал подходящего момента. Как идиот решил, что лучше выпускного вечера не выдастся случая поделиться чувствами. Перечитал подростковых романов и журналов? Вполне вероятно. И ужасно наивно.       Сейчас же, осязая, наблюдая, чувствуя нутром и кожей, прикасается мягко, прощупывает, исследуя. Линии шрамов, которые раньше не видел. Рельеф торса, на который до этого мог лишь взглянуть исподтишка. Запоминает каждую деталь, словно на утро всё это окажется бредовым сновидением, возникшим на фоне переработок и переутомления. Теперь Эндрю ни за что не забудет, кто такой Нил Джостен. Высечет на подкорке черепа его имя и портрет, чтобы вновь не лишиться самого ценного, что хранит его память.       Хватает спешного поворота и лёгкого толчка, чтобы усадить Нила на кровать. Жестковатый матрас проседает под коленками, когда Эндрю садится верхом, надавливая ладонью на оголённую грудь, заставляя чуть отклониться и упереться руками за спиной. Натруженный взгляд скользит от плеч вниз. Смакует, насыщается.       Симпатичные попутчики всегда были большой проблемой. А симпатичные попутчики с общим прошлым — лестница, ведущая к висилице. Эндрю похоронит себя словесно за все импульсивные действия. Но утром. Сейчас всё, что его действительно интересует, собрано в единственном и неповторимом человеке, чьи руки чрезмерно мягко касаются подола футболки, но не спешат сдёргивать ткань. Будто бы спрашивают разрешения. И глаза. Испытывающе долго смотрящие на Эндрю снизу-вверх, ожидающие. Краткий кивок служит безмолвным согласием. Как будто любой лишний звук, кроме глубокого дыхания, способен моментально испортить всё.       И Эндрю говорит спасибо. Но не словами. Он притягивает Нила за шею, и весь грёбанный Мир сужается до влажного трения губ, до привкуса хмеля и лёгкой табачной горечи. До одного-единственного выдоха, который не нужно озвучивать. Этого достаточно. Красноречивее любых фраз.       Они не вели диалогов до утра. Не затрагивали ни философии, ни прошлого, ни того, чем занимались, пока были порознь. Только дыхание, только движение, только тепло, которое Эндрю боялся спугнуть. И редко, но чувственно произнесённые в приглушённом свете имена, торопливо, между поцелуев, заземляющие, немного привязывающие к реальности.       Ночь, пропитанная запахом дождя и пыли. Самая насыщенная за последние шесть лет. Незабываемая, слишком похожая на сон. Когда номер наполняется утренним светом из-за неплотных штор, и Эндрю наблюдает, как лучи, просачиваясь, тянутся по потолку, он впервые чувствует, что действительно выспался. И, как только наваждение постепенно сходит, уступая место медленно вступающему в права осознанию реальности, Эндрю протягивает руку, касаясь ладонью второй половины кровати.       Смятые простыни на пустой стороне постели обжигают холодом, заставляя тело подорваться. Миньярд садится, осматривает кровать, убеждаясь, что Нила нет. Ни Нила, ни Лео, ни Стефана. Кем бы он себя не называл, Его нет. В висках снова нарастает пульсация, будто Эндрю и не спал вовсе, будто только-только выполз из кабины фуры после полутора суток езды. И снова склизкое чувство несправедливости Мира окатывает его с головы до пят холодной водой, оседая в сердце тоскливой болью. Как тогда, в день выпускного вечера. В ушах колотится бесперебойный звон.       — Уже проснулся?       Тело вздрагивает на автомате. Эндрю отрывает взгляд от кровати, в которой почти прожёг дыру, и смотрит в сторону ванной комнаты. В дверях стоит Нил. Промакивает влажные рыжие волосы полотенцем, улыбается мягко, смотрит сияющими глазами. Вопрос в мгновение кажется таким чудным, словно Эндрю и не просыпался вовсе, а сон до сих пор продолжается, чтобы позже ещё больше травмировать, отобрав у него всякую надежду на реабилитацию после эмоциональных потрясений такого рода. Именно поэтому, прежде чем ответить, Миньярд сначала с излишним нажимом прищипывает себе кожу на руке, щурится, явно ощущая боль.       — Как будто бы да, — отвечает неуверенно, оставляя лазейку для сомнений.       Нил проходит по комнате, садится на остывшей свободной половине кровати.       — Наш договор в силе? Ты ведь довезёшь меня до ближайшего города?       Хочется ответить отказом. Выбросить ключи от фуры в унитаз и смыть. Остаться в потрёпанном номере мотеля навсегда. Не давать этому сну закончиться.       — Только если по пути ты расскажешь, почему исчез перед выпуском, — насколько долгой и невероятной будет эта история, Эндрю совершенно не важно. Главное — не потерять Нила Джостена снова. Не забыть его лица и голоса. Не забыть его имени.       Где-то в глубине бьётся желание выдать ещё одно условие.       «И если останешься со мной, не убежишь, не растворишься, превратившись в галюцинацию, привидившуюся на фоне измождения организма.»       — Расскажу, — отвечает Нил, и Эндрю чувствует аккуратное прикосновение к своей ладони, опускает взгляд и замечает, как испещрённые различными шрамами пальцы переплетаются с его собственными. — Но, боюсь, нам не хватит времени в пути, чтобы я смог рассказать всё.       Эндрю слабо хмурится. Навязывать свои желания Нилу он не собирается. Поступать так эгоистично — не в его характере.       На столике у кресла вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении. Эндрю не поворачивает к нему головы, всё ещё выдерживает паузу, прикидывая в уме план действий. После кратко сжимает в своих пальцах тёплую ладонь Нила.       — Тогда заночуем у моего брата, когда доедем до города. Сколько потребуется. Пока не расскажешь всё, не думай, что сможешь снова так просто исчезнуть, — последнее говорит без нажима. Звучит, как обычное предложение интересно провести вечер. И если Нил откажется, Эндрю не станет его держать.       Ненадолго воцаряется тишина. В ясных голубых глазах напротив считывается разнообразный спектр эмоций. Удивление, отблески тихой радости, тревожное волнение. Но в итоге Нил спрашивает только одно:       — У тебя есть брат?       Эндрю коротко улыбается, не давая ответа. Встаёт с кровати, подходит к столику и берёт в руки телефон, начиная неспешно печатать ответ на сообщения Аарона.       «Я приеду. Буду с другом. Заночуем у вас дома.»