симбиоз

Жить — не самый уместный в случае Олежи глагол, но всё же — с Димой Побрацким очень весело днями и очень задушевно вечерами-ночами. Но вот по утрам — полный пиздец. Иногда Олеже кажется, что, будь его воля, он бы лучше скинулся с окна во второй раз, только уже добровольно, чем блуждать во девяти Дантовским кругам ада под развеселую музычку Диминых будильников. На него они никакого эффекта не имели — продолжал спать младенчиком в луже слюней на подушке, уткнувшись лицом в стену, так, чтобы свет на лицо не попадал, пока Олежа бесновался от отчаяния, тщетно пытаясь вырубить будильники бесплотными ледяными пальцами (удачи, бро, этот сенсор и на живых-то людей не всегда реагирует). Как-то случайно было выяснено, что Дима питает иррациональную неприязнь к Егору Летову, несмотря на множественные идеологические пересечения. То ли голос ему не нравится, то ли слишком плотная образность текстов, то ли какая-то общая заунывность тональности, то ли просто настроение у Димы после очередного общажного сабантуйчика и теплого дешевого пива было пиздопротивное, но его пьяные ворчания на эту тему растянулись на полчаса. Олежа героически вытерпел, покивал в нужных местах и на следующий день, плотно обвившись замогильно-холодным хвостом вокруг чужой шеи, заставил поставить на будильник «Вечную весну» — мол, быстрее просыпаться будешь, чтобы выключить то, что не любишь. Дима нехотя послушался. Спустя сутки Олежа против своей воли знал песню наизусть — Побрацкий проснулся к шестому проигрышу по кругу. А на следующий день, как доказательство существования НЛП, Диму вдруг попустила его необоснованная ненависть к Летову. Орать поверх телефонных трелей не помогало от слова совсем, на звуки Дима вообще не реагировал, как будто ему заботливые ангелочки перед сном пихали ваты в ушки, лишь бы, бедняжечка, выспался. Щекотать пятки помогало от случая к случаю — иной раз Дима мог просто похихикать и поджать ноги поближе к груди, чтобы спрятаться от навязчивых прикосновений. Во время сессии такой ненадежный метод Олежу не устраивал: Побрацкий должен был быть на ногах как минимум за два часа до экзамена, чтобы через час быть уже в пути, и никак иначе. И пришлось прибегать к способам более нетривиальным. Как это впервые в голову пришло, Олежа и сам не помнит. Наверное, нежелание слушать «Вечную весну» по десятому кругу (беспочвенная ненависть, потеряв свое предыдущее вместилище, теперь перекинулась на него) было так сильно, что ему захотелось спрятаться в Диме. Он-то, судя по всему, вообще ничего не слышит.  И Олежа, как бы странно это ни звучало, нырнул внутрь чужого тела. Разморенное и тяжелое ото сна, горячее и живое, мерно дышащее. Вдруг почувствовал ток крови, биение сердца — всё то, что ты никогда не замечаешь при жизни, и уж тем более вычеркиваешь из воспоминаний после смерти. Обрадовался даже ощущению песка в заспанных глазах, сухости во рту и затекшей от неудобной позы шее. Сжал чужие пальцы в кулак, покрутил запястьями, воображая себя кукловодом и хихикая этой мысли. Неловко перевернулся на спину, вперился распахнутыми глазами в потолок, рассматривая знакомые и давно пересчитанные трещинки. Но смотреть на них чужими глазами было чем-то новым. Жалко, что он не может так взглянуть на самого себя — Димиными глазами. Ноги — самое сложное. В призрачном мире так и вовсе рудимент, от пользования которым Олежа давно отвык. Но сейчас, пока Дима всё ещё спит, и от смерти его спасать не нужно, можно растянуть момент, хорошенько вспомнить, прочувствовать каждую мышцу в чужом теле, взятом в аренду. Олежа ощущает, как колет его невесомое тело зависть, и как прокатывается внутри что-то ещё. Странное что-то.  Дима просыпается на первом несмелом шагу. Пугается жутко, вскрикивает от неожиданности, вторя всё ещё надрыващемуся Летову. Олежа вылетает из него пробкой шампанского, из-под потолка виновато глядит на рухнувшего на пол, и, судя по протяжности "ёб твою ма-а-ать", ушибившего копчик Побрацкого. — Ты чё?! — Дима, прости! Я разбудить хотел! У тебя зачет через два часа, будильники ты не слышишь, вот я и… — …ебанулся?! Нахуя так пугать! Я же спал! Скажи спасибо, что не обоссался от неожиданности! Сюрпризы, блять. — Спасибо. — Пожалуйста! Не лезь больше без спроса… в меня, понял? — на лице полностью отражен весь мыслительный процесс: как Дима искал синоним к этому, чтобы не звучать "странно", как проиграл своему вокабуляру, как боролся с тем, чтобы это вообще не произносить, и как проиграл снова. Олежа кивает. Без спроса он больше ни-ни. Но когда спустя час Диму попустят праведный гнев и боль в копчике, он со смехом решит, что это, вообще-то, самый лучший и самый эффективный будильник, давая Душнову карт-бланш на пользование своим телом. Первые дни Олежа пользуется данной ему возможностью только по назначению — сменяет Летова на посте будильника, справляясь, надо сказать, гораздо успешнее. Пробуждает Диму уже аккуратнее, не спеша сразу стаскивать с кровати. Трет непродранные глаза, разминает шею, ещё лежа на подушке. Момент пробуждения он замечает сразу: свои-чужие легкие вдруг резко наполняются, расширяя грудную клетку, словно пытаясь вытеснить пригревшегося призрака. Разленившееся за ночь сердце сбрасывает с себя дремоту и ускоряет бег.  — Доброе утро, Дим! — улыбается Олежа, выпорхнув из чужого тела наполовину, упирается ладонями Диме в грудь. Довольный, аж искрится в тусклом зимнем солнышке. — Доброе. А ты не хочешь, ну… — Дима кивает куда-то на свой живот, где исчезает Олежин хвост, складывает брови в какой-то пограничной эмоции между недовольством и смущением. — Ох, прости! В тебе просто так тепло.  — Леж… — Молчу-молчу! В какой момент в этом ритуале стали совершенно отсутствовать альтруизм и стремление быть Диме полезным, полностью заменившись эгоистичным желанием продлить свою жизнь хоть на крошечный кусочек, Олежа и сам не понял. Превращаться не то в паразита, не то в симбиота стало потребностью. Влезать в Димино тело еще за час до предполагаемого пробуждения, греть свое вымороженное смертью отсутствие органов о его плоть и кровь. Чувствовать, как бегают под закрытыми веками глаза — ему что-то снится. Как частит дыхание от тревожного сновидения, как рефлекторно сокращаются мышцы. Как — самое странное и самое стыдное — тяжелеет обыденным утренним возбуждением член.  Олежа смелеет не сразу. Его зависимость развивается неделями, прежде чем он решается хоть на какое-то действие. Глубокая ночь, Дима только недавно заснул, за минуту вырубился, измученный подготовкой к семинарам. Душнов, возомнивший наглость вторым счастьем, тут же нырнул в него, как в живой саркофаг. Привычно запер свою тщедушность внутрь чего-то живого и теплого. Дима свернут калачиком, как котенок — есть примета, что это к морозам, и Олежу почему-то жутко умиляет эта мысль и сравнение в целом. Он пригревается, прислушивается, причувствуется. Уже научился ловить импульсы от каждого нерва, пропускать этот ток через свою призрачную сущность. Олежа никогда не употреблял, даже не помышлял об этом, но воображает, что такую гиперчувствительность другие могут обрести только под марками. А ему потребовалось всего-навсего умереть и забраться в чужое тело. Он начинает с пальцев. Осторожно сгибает и разгибает, стараясь не нарушить целостность чужого сна. Даже микроскопические движения дарят эйфорию — ты не только чувствуешь тело изнутри, ты можешь им управлять. Оно словно бы твоё. Настоящее, полнокровное, живое. Олежа аккуратно двигает рукой. Дима, видимо, почувствовав что-то во сне, со звучным выдохом переворачивается на спину, пошатнув Олежу в его убежище и вспугнув призрачное сердце, но не просыпается. Хорошо. Так даже удобнее. Димина ладонь теперь лежит на его животе, под задравшейся домашней футболкой, и Олежа может легонько напрячь мышцы, чтобы почувствовать их твердость под не своими пальцами. Может провести ими чуть выше, куда-то под ребра. Может и ниже, стыдливо забуксовав у полоски жестких волос, уходящей под белье.  Дыхание — свое или Димино? — становится тяжелее. Олежа запоздало вспоминает, что сам давно уже не дышит. Это слияние с живым его слишком дурманит, заставляя забывать очевидное.  Он водит пальцами по животу, обрисовывая контуры мышц. Ни одного бездумного движения. Коснуться родинки у пупка, нащупать неизвестный тонкий шрам над тазовой костью. Составить карту чужого тела, которое на толику уже и его собственное. Дима просыпается резко. Не тревожно резко, как выплывший на поверхность, но словно бы кто-то щелкнул рубильником и включил свет в темном подвале — старая пыльная лампочка накаляется медленно. Моргает, всматриваясь в тени на потолке, поворачивает голову к соседней кровати. — Олеж? Душнову стыдно показываться. Он пойман с поличным.  — Я здесь, — он отвечает Диме его же ртом, его же голосом, — Ну… в тебе. — Ты… чё? Нахера ты… вставать уже что ли? Сколько времени-то? Темно ж еще! — Нет-нет! Дим, прости, я просто… — Лан, не объясняй. Я понял. Олежа съеживается внутри. Когда Дима говорит, он может слышать его голос будто бы изнутри, странно-глубокий. Когда он бодрствует, обостряется каждое чувство, и Олежа переполняется ими, почти вибрируя такого обилия ощущений. — Что понял?.. — Ты последнее время ваще, ну… вылезать из меня не хочешь. Как будто мёдом намазано. Я не знаю, что уж ты там чувствуешь… — Всё чувствую.  — Чего? — То есть, вообще всё. Тебя. Пульс, дыхание… каждую мышцу твою. И тепло. И это… Черт, Дим, прости, это так ужасно звучит, но мне это стало так необходимо! Я как будто снова живу через тебя. Чувствую все тело, замечаю все то, что не замечал в своем организме. Это так… Прости, я знаю, что это неправильно и так нельзя, но это такое пьянящее чувство — не быть мертвым хотя бы пару минут. Дима молчит. Долго. Тишина вокруг него густеет, как и рой темных Олежиных мыслей — сейчас разозлится и отменит всех их договоренности о будильниках. Придется заново привыкать к своему бестелесному небытию. — Мог бы сразу сказать. Это странно, конечно, что пиздец, но раз тебе так нравится… сиди, чё. Не постоянно только. — Дима… Это ведь, должно быть, некомфортно тебе? Как ты вообще это ощущаешь? — Говорю же — странно пиздец! Я вот щас с тобой разговариваю своим же голосом, хуйня какая-то, — Дима фырчит, и Олежа чувствует это, хоть и не видит. Но улыбается, представляя себе его лицо, — И это типа… Как будто я сам себе не хозяин. Типа я могу двигаться как обычно, все дела, но… Побрацкий в доказательство приподнимает руку, сжимает пальцы в кулак, в затем типичным тестом на опьянение зачем-то касается кончиком указательного пальца своего носа.  — …но как будто бы я знаю, что это может сделать кто-то ещё, и у меня все внутри какое-то раздвоенное. Сложно объяснить. — Ого, — глупо выдает Олежа. То, что Дима перечислил, звучит именно что странно, но при этом… не слишком дискомфортно? Не больно, не неприятно, просто странно. Непривычно.  — А если я тебя трогаю, — Душнов вдруг смелеет, повторяя Димин последний жест, но ладонь оставляет на лице — аккуратно очерчивает пальцами подбородок и вдруг поднимается к губам, — Ты это так же чувствуешь? — Нет, — незамедлительный ответ, — По-другому. Как будто мои руки, но бля, не мои. Знаешь, как будто они занемели и теперь ощущаются как чужие. Типа… моё тело, но не моё. Олежа угукает Димиными связками. С молчаливого согласия перехватывает контроль и вдруг Димиными губами целует Димины же пальцы. — Дурной? Чё творишь? — Прости, любопытно стало. Как это ощущается? — Как будто я педик-нарцисс! Олежа смеётся, разрешая себе наконец показаться и выплыть на поверхность — Дима не злится. Сейчас, в темноте, Олеже наконец видно его лицо, видно все то, что он читал по косвенным признакам, находясь внутри — смущение-смятение, все возмущённые фразы споткнулись о свой-чужой язык и застряли за зубами. Олежа улыбается, касаясь Диминого лба уже своей ладонью — полупрозрачной и навсегда холодной.  — Эксперименты тут устроил какие-то… — бурчит Дима, отводя взгляд. Если бы Олежины пальцы могли различать температуру, он обжегся бы сейчас, прикоснувшись к его скулам.  — Я ещё один хочу устроить. Можно, Дим, пожалуйста? И почему-то Побрацкий сразу понимает, о чем речь. До таких вещей всегда был догадлив — "дурное дело нехитрое". Смотрит на Олежу пристально своими расплескавшимися по радужке зрачками. Хмурится. Кивает. И Олежа ныряет обратно, в привычное и горячее — горячее обычного — нутро. Диму словно бы вскипятили за его двухминутное отсутствие, и хватило для этого одного вопроса. Олежа сразу чувствует, как тянет внизу живота, ощущает стремление крови к паху. Нервы оголяются, и в этом так много жизни, что Душнов ей почти захлебывается.  Он не разменивается на скромные касания через ткань — второго шанса может и не быть. Плоть требует плоти, это каждому известный природный закон. Олежа нарушает его, требуя плоти, будучи бесплотным. Возбуждение, в равной степени между ними двумя поделенное, Олежей ощущается, как купание в очень горячей ванной. Как пульсация и совсем немного — как покалывание. Как натянутые нервы. Он упивается незнакомым ранее ощущением контроля, когда обхватывает Димиными пальцами его же полувозбужденный член. Почти ликует, когда ломает паттерны мышечной памяти и касается Димы не так, как это делал бы он сам.  У Побрацкого все просто: дрочка — процесс естественный и быстрый, надо просто выпустить пар поскорее. Если видео особо интересное, можно немножко растянуть процесс, но если слишком интересное, то и не получится, сам собой завершится. Олежа, завладев его телом, начисто убирает резкость. Никуда не торопится, трогает его плавно, наслаждаясь самой возможностью. — Дим, — Побрацкий слышит свой голос изнутри самого себя, отвечает каким-то смятым полувздохом-полустоном, — Это так… классно. Я могу не спрашивать, нравится ли тебе, потому что всё чувствую. Всего тебя чувствую. Двойной объем ощущений для одного тела — слишком много. Олежа второй рукой оглаживает торс там, где уже касался и там, куда ещё добраться не успел. Сжимает ладонью грудь под грохот закрывшегося гештальта. Всегда хотелось. Дима — вокруг него, внутри него, будучи с ним одним целым, будучи им — сжимается и тяжело дышит. И Олежа дышит этим нагревшимся воздухом вместе с ним, приоткрывая рот и облизывая пересохшие губы.  Он заставляет Диму сесть, запинать одеяло в угол кровати и уставиться вниз, на свою руку же руку вокруг своего же члена, которой двигает кто-то другой. Так, как хочется ему, но так, как нравится тебе. — Олеж… — всхлип короткий, но Душнова пронизывает насквозь. От него осталась только душа, вот всю её в оргазме и сотрясает. Теплые капли спермы пачкают Димину ладонь, но Олежа продолжает ей двигать, несмотря на протестующие мычания. Пока не становится остро и колко, пока у Димы не подожмутся пальцы на ногах от переизбытка ощущений, а на нижней губе не останется явный след от зубов. Олежа нехотя покидает насиженное место, но неожиданное привычное небытие ощущается приятно спокойно после только что случившегося фейерверка ощущений. Эйфорию надо дозировать. Они смотрят друг на друга молча и изучающе, наверное, с полминуты. Дышат в унисон — Олежа слишком привык к Диминому ритму и теперь легко имитирует его дыхание, — а потом Душнов вдруг пикирует вниз, чтобы прижаться своими губами к Диминым. И это никак не ощущается. Просто жест и красивая картинка. А чтобы ощутить — он нырнет внутрь. Может быть, завтра. Может быть, минут через десять.