Корректор

Ночь опустилась на Сан-Лусар тяжело, как крышка гроба. Юкон сидел за кухонным столом в своей квартире и смотрел на листок бумаги, исписанный торопливыми каракулями. Адрес. Эспланада, 8.   Рядом с листком лежала фотография. Дети. «Группа «Солнышко»». Он смотрел на неё уже час, но в голове было пусто. Не та пустота, что приходит после долгого дня, — та, другая, что поселилась внутри после отстранения. После разговора с Брикнером. После того, как он понял, что остался один.   Телефон молчал. Луис не звонил. Мэтью не звонил. Никто не звонил. В этом городе у покойников нет друзей.   Юкон встал, подошел к окну. Внизу, в разрывах между крышами, пульсировало ядовитое око «Калипсо». Там сейчас этот человек разносит напитки, улыбается, принимает чаевые. А через несколько часов, возможно, выйдет в ночь с тонким скальпелем в кармане.   Что ты видишь, когда смотришь на мир своими холодными глазами? Что ты чувствуешь, когда вырезаешь глаза тем, кого считаешь недостойным жить?   Вопросы без ответов. Пока.   Он вернулся к столу, сел. Налил виски из початой бутылки — единственного собеседника, который не предавал. Сделал глоток, поморщился. Дешёвое пойло, но другого не было. Деньги кончались, работа кончилась, будущее кончилось. Осталась только эта фотография и адрес человека, который мог быть ключом ко всему.   Если я пойду туда, что я сделаю? Постучу в дверь? Скажу: «Здравствуйте, я бывший детектив, и я думаю, что вы убийца»?   Юкон усмехнулся. Горько, безрадостно.   Он представил эту картину: Одди открывает дверь, смотрит своими спокойными глазами, вежливо улыбается. Приглашает войти, предлагает чай. И Юкон должен будет войти в этот дом, сесть за этот стол, пить этот чай и делать вид, что не знает, чем пахнут руки хозяина.   «Смогу ли я?»   Ответа не было.   Он допил виски, налил еще. Фотография детей смотрела на него с укоризной. Двадцать пять пар глаз, которые уже ничего не видят. Двадцать пять жизней, которые оборвались из-за того, что кто-то когда-то решил, что деньги важнее.   А этот, Одди... он тоже так решил? Он убивает ради денег? Или ради чего-то другого?   Юкон закрыл глаза. В голове шумело от виски и усталости. Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались.   Что я хочу? Поймать его? Посадить? Убить?   Он не знал. Он знал только одно: этот человек — единственная нить, которая у него осталась. Единственное дело, которое не закрыто. Единственная правда, которую можно найти в этом городе лжи.   Юкон открыл глаза и посмотрел на адрес. Эспланада, 8. Завтра утром он поедет туда. Не чтобы арестовывать, не чтобы убивать. Просто чтобы увидеть. Чтобы понять. Чтобы посмотреть в глаза человеку со звездой и прочитать в них то, что не напишут в газетах.   А потом... потом будь что будет.   Он встал, подошёл к фотографии детей, висевшей на стене. Старая, пожелтевшая, с выцветшими лицами. Он смотрел на неё двадцать лет, и каждый раз видел одно и то же: свой провал, свою вину, свою неспособность ничего изменить.   — Завтра, — сказал он фотографии. — Завтра я сделаю шаг. Не ради вас — вы уже не вернётесь. Ради себя. Чтобы знать, что я хотя бы попытался.   Фотография молчала. Дети улыбались.   Юкон лёг на диван, не раздеваясь. За окном город гудел, переваривая очередную ночь. Где-то в этом гуле, среди розового неона и лжи, жил человек, который завтра может стать либо его врагом, либо союзником, либо смертью. Юкон не знал, что выберет судьба. Но знал, что выбора у него больше нет.   Он закрыл глаза и провалился в темноту. Без снов. Без кошмаров. Просто в пустоту.   Утро встретило его серым небом и тупой болью в затылке. Юкон поднялся, умылся ледяной водой, посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел чужой человек с опухшим лицом и пустыми глазами.   — Ты ещё жив, — сказал он своему отражению. — Значит, есть зачем.   Он оделся, проверил карманы. Деньги — жалкая пачка, на пару дней. Сигареты — полпачки. Фотография детей — на месте, во внутреннем кармане, там, где раньше лежал жетон.   Адрес он знал наизусть. Эспланада, 8.    Выходя из дома, он столкнулся с соседкой — пожилой женщиной, которая всегда здоровалась первой. Сегодня она отвернулась, сделала вид, что рассматривает что-то в сумочке. Новости уже разнеслись: Джонс больше не коп. Джонс — никто.   Юкон прошел мимо, не замедляя шага. Ему было все равно.   Машина завелась с пол-оборота — старая, но верная. Он вырулил со двора и взял курс на Эспланаду. Район, где он никогда не бывал. Район, где живут люди с деньгами. Или те, кто умеет их добывать.   Он приехал туда, когда солнце уже поднялось над крышами, заливая благопристойный фасад дома мягким светом. Он припарковался в переулке, откуда было видно главный вход и лавочки у подъезда.   И ждал. Сигарета за сигаретой, кофе из термоса. Он ловил себя на мысли, что ведёт себя как сталкер, как одержимый. И не мог остановиться.   И тогда он появился.   Не один. Он вёл под руку пожилую женщину — хрупкую, седовласую, в простом, но чистом платье. Его мать. Они медленно вышли из подъезда, и Лесли — нет, здесь он был не «Одди», а кем-то другим — бережно усадил её на лавочку, поправил шаль на её плечах. Потом сел рядом, достал из сумки книгу и начал читать вслух.   Юкон замер, затаив дыхание. Он видел не лицо — он видел преображение. Тот же профиль, та же звезда у глаза. Но выражение лица, осанка, сам воздух вокруг него были иными. Мягкими. Тёплыми. Полными бесконечного, беззаветного внимания. Он видел идеального сына. Святого в миру.   И это зрелище было в тысячу раз страшнее, чем холодный взгляд в баре.   Потому что это была не маскировка. Это была истина. Истинная, глубокая, болезненная любовь. И она существовала в одном человеке возможно наряду с той хирургической жестокостью, что оставляла пустые глазницы в тёмных переулках.   Раздвоение. Не лицемерие. Настоящее, глубокое расщепление. Монстр и ангел в одной плоти. И мостом между ними была какая-то извращённая, чудовищная логика, в которой одно оправдывало другое.   Лесли закончил читать, помог матери подняться. На пороге подъезда он обернулся, бросив беглый взгляд по улице. Его взгляд скользнул по машине Юкона, но не задержался. Ни на секунду. Как будто он не видел в ней угрозы. Или видел и считал незначительной.   Дверь закрылась. Идиллия растворилась за стеклом.   Юкон сидел ещё несколько минут, пока дрожь в руках не утихла. Теперь у него не было сомнений. Только леденящая ясность. Он завёл двигатель и уехал, чувствуя, как в голове складывается последний пазл чудовищной картины.   Он вернулся домой, в свою пустую квартиру. Сел за стол, достал блокнот. На чистой странице он вывел заголовок:   «ЧЕЛОВЕК СО ЗВЕЗДОЙ»   И начал записывать всё, что знал. Внешность. Место работы. Финансовый диссонанс. Связь с жертвами. И теперь — двойная жизнь. Любящий сын и хладнокровный палач. Портрет был убедительным и законченным. И абсолютно бесполезным для любого, кроме него.   Ему нужно было имя. Настоящее. Чтобы призрак обрёл плоть в документах, в прошлом, в следах.   Он взял телефон, набрал Луиса. Тот ответил после пятого гудка, голос сонный и раздражённый.   – Джонс? Чёрт, который час? У меня бар закрыт.   – Мне нужно имя, Луис. Этого парня со звездой и мертвыми глазами. Кто он?   На другом конце повисло тяжёлое молчание.   – Охренел? Ты решил меня в своё дело вплести? С этим? – Луис хрипел и тяжело вздохнул. – Его зовут Одди. Все его так зовут. Больше не знаю.   – Одди – кличка. Мне нужно настоящее имя. И всё, что о нём известно. Где жил до «Калипсо», откуда взялся.   – Ты сам себя хоронишь, – прошептал Луис. – Ладно. Спрошу. Но не сегодня. И это будет стоить. Дорого.   – У меня нет денег, Луис.   – Не денег, Джонс. Ящик. Твой старый ящик в участке. Там, наверное, есть кое-какие бумаги по старым делам. По делам, которые лучше не тревожить. Ты достанешь мне кое-что одно. Тогда поговорим.   Юкон зажмурился. Луис просил вытащить компромат. Это был последний шаг в пропасть. Из бывшего копа в настоящего преступника.   – Договорились, – хрипло сказал он. – Узнай имя.   Он бросил трубку. Руки дрожали. Он перешёл черту.   Ему нужно было думать быстрее. Если «человек со звездой» — тот, кем он его считает, то следующая жертва уже обречена. Вентворт. Или кто-то ещё, связанный с казино. Он должен был опередить. Но как, не зная ни графика, ни метода, ничего?   Он подошёл к окну. Город спал. Где-то в его глубине спал и его противник. А завтра тот выйдет на работу. И, возможно, приведёт в исполнение свой следующий приговор.   Юкон понял, что время уходит. Он не успеет всё проверить. Единственный шанс — опередить. Поймать его на месте. Но для этого нужно знать, где и когда будет следующая «коррекция».   Он вернулся к блокноту. Вычеркнул старую цель. Написал новую, отчаянную: «Предсказать следующую жертву. Быть там».   Это была авантюра. Самоубийство. Но другого выхода не было. Он был один в тёмной комнате, а его противник уже начал свой следующий ход в игре, правила которой знал только он.   В это же время, в своей мастерской, Лесли заканчивал последние приготовления. На столе лежал небольшой, изящный шприц. Внутри — чистейший тетродотоксин. Смерть от паралича дыхания, быстрая, тихая, без следов насилия. Идеально.   Рядом — маленькая шёлковая сумочка для денег Вентворта и его золотого портсигара. И новая записка. Не для полиции. Для того, кто следил за ним сегодня утром у дома. Для детектива, который начал видеть. Лесли записал в журнал предварительную запись: «№49. Вентворт, Арчибальд.  Погрешность: алчность, предательство, системное разложение.  Инструмент: «Тихий ветер» и скальпель №10.  Цель: капитализация активов + символизм.  Особое условие: объект предупрежден, возможна засада. Интересно.»   Он убрал журнал, потушил свет. Завтра будет тяжёлый день. Но и интересный. Потому что если детектив Джонс был так умён, как казался, он попытается вмешаться. А Лесли очень хотелось посмотреть, как тот будет играть, когда ставки станут по-настоящему высокими. Когда на кону будет не карьера, а жизнь.   Игра входила в самую увлекательную фазу. Фазу прямого противостояния. И Лесли с нетерпением ждал утра.