Корректор

Известие о «новом» преступлении Глазного Художника пришло не через Мэтью, а через кричащие заголовки вечерних газет, которые Юкон увидел в витрине киоска. «МАНЬЯК СВИХНУЛСЯ: ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕРТВА НАЙДЕНА В ТРУЩОБАХ!» Фотография переулка за дешёвым баром «Якорь». Знакомый брезент. Знакомое оживление копов.   Но что-то било в нос, даже сквозь стекло. Фальшь.   Он приехал, когда основные машины уже уехали. Остался молодой участковый, зябко куривший у входа в переулок. Увидев Юкона, он лишь пожал плечами: «Капитан сказал – не ваше дело больше, Джонс. Закрываем.»   Юкон проигнорировал его, шагнув за полицейскую ленту. Место было другим. Не уединённый тупик «Калипсо», не приватная парковка. Здесь пахло мочой, гнилыми овощами и отчаянием. И смерть здесь не была искусством. Она была грязной работой.   Мэтью не было. Тело уже увезли. Но на асфальте оставался контур мелом, бурые пятна, впитанные в камни, и… граффити. Кто-то из первых на месте, не дожидаясь экспертов, обвёл тёмным спреем то, что было на груди жертвы. Кривые, неряшливые буквы: «ОЧИЩЕНО».   Юкон замер. В его памяти всплыла безупречная каллиграфия на конверте, точный почерк в воображаемом журнале. Холодный, чистый интеллект. Это – было примитивно. Пошло. Плевок в лицо эстетике.   Это убийство было не коррекцией. Это был крик. Крик слабого, желавшего примазаться к силе. Или… провокация.   Он наклонился, разглядывая пятна. Кровь была везде – брызги на стене, мазки на асфальте. Борьба. Неуверенные удары. Это было не мгновенное оглушение скальпелем. Это была резня тупым ножом.   — Жертва? — спросил он у участкового, даже не оборачиваясь.   — Фрэнк «Стойкий» Моррисси. Вышибала из «Якоря». Мелкая сошка. Долгов набрал, с кем-то поругался. —  Голос был усталым, безразличным. Для системы это было удобно: бытовая разборка, которую можно было бы списать на что угодно, если бы не это идиотское граффити.   — Глаза? — спросил Юкон, уже зная ответ.   — Ну да… Вырезаны. Или выдраны. Короче, нет их.   Но Юкон знал. Он чувствовал разницу даже на расстоянии. Элмер не был здесь. Его присутствие оставляло после себя вакуум, ледяную, пугающую чистоту. Здесь же витал запах паники, пота и глупости.   Чья-то тупая, неумелая попытка сыграть в его игру.   И это означало одно: их с Элмером интимный, смертельный дуэт был нарушен. В их тихий, изощрённый диалог вломился пьяный крикун. И это, Юкон понимал с ледяной яростью, оскорбит его противника куда больше, чем любая полицейская облава.   В ту же ночь Лесли смотрел вечерние новости. На экране мелькали кадры грязного переулка, голос диктора срывался на истерику: «…зверская расправа, дерзкий вызов обществу…»   В гостиной было тихо. Мать спала. Но в его собственной тишине что-то надломилось. Не страх разоблачения. Нечто худшее.   Оскорбление.   Он видел граффити на экране. «Очищено». Какое убожество. Какая… вульгарность. Это слово застряло у него в горле, как кость.   Его искусство, его чистые, выверенные жесты, его диалог с единственным достойным зрителем – всё это было опошлено этим грязным мазком. Его коллекцию, его тихую бухгалтерию ада пытались скопировать каким-то алкашом с окровавленным ножом.   В его голубых глазах, отражавших мерцание экрана, не было бешенства. Там застыла холодная, бездонная ярость, тихая и куда более страшная.   Он подошёл к тайнику. Не для того, чтобы делать запись. Он взял блокнот, открыл его на последней, чистой странице, и его рука, обычно твёрдая, дрогнула. Он не стал писать цифры или отчёты. Он вывел одно слово, с таким нажимом, что перо прорезало бумагу:   «КОШМАР.»   Потом, ниже, строчки потекли быстрее, сбивчивее, почерк потерял свою каллиграфическую безупречность:   «Они испачкали её. Мою работу. Мою чистоту. Это… это как если бы обезьяна взяла скальпель и начала малевать на стенах морга. Это не коррекция. Это насмешка над самой идеей порядка. Надо… очистить. Удалить эту погрешность. Стереть. Но как? Он… он везде. Этот шум. Он заглушает тишину. Мама спрашивала, почему я такой бледный. Я сказал, что устал. Я не устал. Я… осквернён.»   Он отшвырнул перо. Оно покатилось по столу, оставляя чёрную кляксу на полированной поверхности. Лесли не обратил на это внимания. Он сидел, глядя в одну точку, его пальцы судорожно сжимались и разжимались.   Впервые за долгие годы его безупречный внутренний мир, его система, дала трещину. Не из-за внешней угрозы. Из-за отвратительной, безвкусной пародии. Это било по его самой уязвимой точке – по его мании величия, по его представлению о себе как о художнике.   И где-то в городе детектив Джонс, наверное, видел ту же новость. И, возможно, понимал. Возможно, даже усмехался про себя, видя, как его гениальный противник вынужден пачкаться в этой грязи.   Эта мысль была невыносима.   Лесли медленно поднялся. Он подошёл к окну, глядя на огни Сан-Лусара. Где-то там, в этой грязи, прятался ублюдок, посмевший надеть его маску. И его нужно было найти. Не для коллекции. Не для бухгалтерии.   Для ликвидации позора.   Игра изменилась. Теперь это была не только дуэль с детективом. Это была война на два фронта: против глупой, шумной системы и против её же уродливого, пародийного отродья. И в этой войне нельзя было оставаться безупречным. Придётся запачкать руки.   Он повернулся от окна, и в его взгляде, обычно ясном и холодном, теперь плясали отблески того самого хаоса, с которым он якобы боролся.   На следующее утро Юкон пришёл в бар «Третий рейс». Луис, протиравший стаканы, увидел его и без слов налил двойной виски.   — Видел новости? — хрипло спросил Юкон, не притрагиваясь к стакану.   — Видел. Похоже, у твоего приятеля появился фанат.   — Не фанат. Мусор. Который привлекает внимание. — Юкон наконец сделал глоток. Огонь распространился по желудку, но не согрел. — Брикнер теперь будет давить вдвойне. Ему нужен любой маньяк, лишь бы отчитаться. А этот… этот самопровозглашённый ублюдок – идеальная мишень. Или приманка.   Луис прищурился.    — Приманка? Для кого?   — Для Элмера, — тихо сказал Юкон. — Это оскорбление для него. Личное. Он не потерпит такого рядом со своим… искусством. Он выйдет его искать.   — И ты хочешь быть там, когда это случится.   Юкон кивнул. Он чувствовал это нутром. Хладнокровный, контролирующий Лесли, оскорблённый в самой своей сути, совершит ошибку. Он будет действовать не по плану, а из эмоций. Из гнева. А гнев слепит.   — Мне нужно найти этого подражателя первым, — сказал Юкон, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Не для того, чтобы сдать его Брикнеру. Чтобы использовать как наживку. Чтобы выманить настоящего художника из тени.   Луис долго смотрел на него, потом медленно покачал головой.    — Ты играешь с огнём, Джонс. С двумя огнями сразу. Один сожжёт твою карьеру. Другой… вырежет тебе душу.   — Карьеры уже нет, — хрипло усмехнулся Юкон. — А душу… её, кажется, уже кто-то начал коллекционировать.   Он допил виски, поставил стакан на стойку с глухим стуком. У него теперь была новая цель. Грязная, опасная, отчаянная. Найти жалкого подражателя и превратить его в петлю на шее гения. Это был не полицейский план. Это был план человека, которого загнали в угол и который научился думать как хищник, преследующий другого хищника.   Он вышел из бара в серое, промозглое утро. Где-то в этом городе были теперь два монстра. И он должен был стравить их друг с другом, чтобы уцелеть самому. Или чтобы найти в этом хаосе момент, когда можно будет нанести единственный возможный удар. Путь в ад был вымощен благими намерениями. А путь к маньяку, как выяснилось, лежал через другого, более глупого маньяка. Ирония судьбы была бы смешной, если бы не была так смертельно опасна.