Корректор

Он называл себя «Очистителем».   Впрочем, вслух он этого никогда не произносил. Слова были для других, для тех, кто смотрел на него сверху вниз, кто не замечал, кто проходил мимо, зажимая нос от запаха перегара и немытого тела. Для них он был просто Кенни. Кенни-санитар, пока не выгнали. Кенни-пьяница, пока не пропивал последнее. Кенни-никто.   Но внутри, в темноте его черепной коробки, где годами копилась обида на мир, гнездилось нечто иное. Там он был воином света. Мстителем. Тем, кто закончит то, что начал тот, Другой.   Газеты называли его Глазным Художником. Кенни вырезал каждую статью, каждую мутную фотографию места преступления, каждую колонку, где дрожащим от сенсации голосом пересказывали детали. Он собирал их в обувной коробке под койкой в ночлежке и перечитывал по ночам, водя пальцем по буквам, шевеля губами.   «Жертва найдена с пустыми глазницами... Хирургическая точность... Никаких следов...»   Кенни закрывал глаза и представлял. Как он стоит над телом, держа в руке тонкий, блестящий инструмент. Как не торопится, потому что знает — никто не придёт, никто не помешает. Как забирает глаза — символы, знаки, доказательства того, что этот человек больше никогда не увидит этот грязный мир.   Я тоже так могу. Я лучше могу.   Мысль пришла не сразу. Сначала было просто восхищение, граничащее с религиозным поклонением. Кенни ходил в церковь только за бесплатным супом, но здесь, в историях о Глазном, он нашел то, чего не находил в проповедях. Справедливость. Чистоту. Смысл.   Потом восхищение сменилось чем-то другим. Завистью. Почему Он, а не я? Почему кто-то там, наверху, выбрал этого неизвестного, чтобы даровать ему силу, а Кенни, который столько лет мыл чужие тела в морге, который видел смерть ближе, чем любой коп, — почему он должен прозябать в этой вони?   А потом пришло озарение.   В тот вечер Кенни напился дешёвого портвейна и вышел помочиться в переулок за «Якорем». Там, в луже собственной мочи, он увидел отражение луны и вдруг понял. Он не один. Он — продолжение. Он — тот, кто придёт следом и сделает работу чище.   В кармане у него был складной нож. Тупой, зазубренный, купленный за доллар у бомжа с вокзала. Кенни вытащил его, посмотрел на лезвие в мутном свете фонаря. Не скальпель, конечно. Но разве дело в инструменте? Дело в руке, которая им владеет. И в сердце, которое знает, кто достоин жить, а кто — нет.   Первая жертва пришла сама.   Бомжиха по кличке Цыпа, старая, сморщенная, с глазами, выцветшими от алкоголя и бесприютности. Она спала в картонном ящике за теми же контейнерами, куда Кенни приходил мочиться каждую ночь. Она всегда что-то бормотала во сне, скребла ногтями по картону, и этот звук бесил Кенни до скрежета зубов.   «Она нечистота, — подумал он тогда, глядя на её скорченное тело. — Она загрязняет город. Глазной бы её не тронул — слишком мелкая, слишком никчёмная. Но я... я вижу. Я очищаю даже грязь.»   Он подкрался бесшумно. Удар нанес не в висок, как делал Он, а в шею, туда, где билась старая, слабая жилка. Цыпа дёрнулась раз, другой и затихла. Кровь была тёплой и липкой, она залила Кенни руки, и от этого он на секунду испугался — так много, слишком много.   Глаза он выковыривал долго, мучительно, то и дело соскальзывая лезвием, и в какой-то момент понял, что бомжиха, кажется, была ещё жива, потому что тело дёрнулось, и из горла вырвался булькающий звук. Кенни ударил снова, и снова, пока не перестало.   Глаза, мутные, подсохшие, он сунул в карман. Потом нашел кусок мела и, дрожащей рукой, вывел на стене: «ОЧИЩЕНО».   Он стоял и смотрел на свою работу. Кровь капала с пальцев, в голове шумело, но внутри разливалось странное, пьянящее тепло. Он сделал это. Он стал одним из Них. Нет, он стал Им — продолжением, тенью, рукой, которая дотянулась туда, куда Глазной не дотягивался.   Потом его вырвало. Прямо на труп, на грязный асфальт, на собственные ботинки. Он отполз в темноту, дрожа, и долго сидел, приходя в себя. Но когда рассвело, и он увидел свежие газеты с заголовками о «новом убийстве Глазного Художника», страх ушёл. Осталась гордость. И голод.   Два дня спустя   Вторую жертву Кенни выбирал тщательнее. Им оказался охранник из «Якоря». Мужик был груб, толкал Кенни, когда тот просил в долг, и однажды даже ударил. Свидетель. Унизитель. Тоже нечистота.   Убивать его пришлось долго. Мужик оказался сильным, отбивался, и Кенни в конце концов просто исполосовал его ножом, не глядя, пока тот не перестал дёргаться. Глаза вырезать было сложнее — лицо превратилось в кровавое месиво, и Кенни не был уверен, что взял то, что нужно. Но граффити оставил снова. «ОЧИЩЕНО». Пусть знают. Пусть видят, что Он вернулся, что Он везде.   В ту ночь, отмывая руки в луже у водокачки, Кенни чувствовал себя почти счастливым. Он пил дешёвое вино и смотрел на небо, где над городом висело розовое зарево «Калипсо». Где-то там, в этом храме порока, ходил Он. Настоящий. Глазной. Кенни мечтал однажды встретить его. Поклониться. Сказать: «Я твой ученик. Я продолжил твоё дело».   Он не знал, что в этот самый момент в другом конце города, в безупречно чистой мастерской, человек со звездой у глаза читал вечерние новости. И его пальцы, обычно такие спокойные, сжимали край стола с силой, способной гнуть металл.   На экране мелькнуло граффити. Кривое, неряшливое, идиотское «ОЧИЩЕНО».   Лесли смотрел на него, и внутри него, где всегда царил ледяной порядок, впервые за долгие годы закипала ярость. Не та, холодная и расчётливая, которую он использовал как инструмент. Другая. Горячая, иррациональная, оскорбленная.   Кто-то посмел. Кто-то взял моё. И испачкал.   Он выключил телевизор. Встал. Подошел к окну, глядя на огни города. Где-то там, в этой грязи, ползало существо, которое называло себя его именем. Которое марало его искусство, его подпись, его послание единственному зрителю, который стоил того — детективу Джонсу.   — Ты не ученик, — прошептал Лесли в темноту. — Ты опечатка. Грамматическая ошибка в чистовом тексте. И такие ошибки не исправляют переговорами.   Он вернулся к столу, открыл журнал. Рука дрогнула, когда он выводил новую запись. Впервые цифры не успокаивали.   «Субъект №?.  Имя неизвестно.  Погрешность: вандализм, профанация, нарушение чистоты замысла.  Статус: поиск.  Инструмент: любой, который вернёт тишину.  Особые отметки: это не коррекция. Это дезинфекция.   P.S. Детектив Джонс, если вы это читаете когда-нибудь — знайте: я иду за ним не потому, что боюсь разоблачения. Я иду за ним, потому что он оскорбил наш диалог. Мы продолжим, когда тишина восстановится.»   Он закрыл журнал и долго сидел в темноте, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Белая звезда у глаза пульсировала в такт сердцу.   Где-то в городе, в грязной ночлежке, Кенни сворачивался калачиком на тощем матрасе, сжимая в руке окровавленный нож и улыбаясь во сне. Ему снилось, что Он пришел. Что Он обнимает его, называет братом, благодарит за помощь.   Сны иногда врут. Этот врал особенно сильно.   Через три дня их тропы пересекутся в доках. И Кенни поймёт, что поклонялся не тому богу. Но будет уже поздно. Намного позже.