Корректор

Грязь переулка за баром «Якорь» въелась Юкону под ногти, в поры кожи, в лёгкие. Он стоял, глядя на кривое граффити «ОЧИЩЕНО», и чувствовал не ярость, а осквернение. Его личное. Тихое, интимное осквернение.   Всё, во что он вцепился последние дни — изысканная жестокость Элмер, их странный, безмолвный диалог, правила той безумной игры — всё это было опошлено, обляпано грязной кровью и идиотскими буквами из баллончика.   Это была не работа мастера. Это был вопль дегенерата. И этот вопль сейчас на всех первых полосах, в устах ведущих новостей, в протоколах Брикнера. Его историю, историю Глазного Художника, крали. Присваивали. Делали дешёвым сыром для толпы.   Юкон вышел из переулка, и его вырвало в сточную канаву. Не от вида тела. От стыда. Стыда за то, что он, сам того не желая, стал частью этого цирка. Что его погоня за Элмером, его молчаливое признание его «искусства», привели к этому — к появлению уродливой, кривляющейся пародии.   Он сел в машину, долго сидел, не заводя мотор, и смотрел на свои руки. Они были грязными. Он вспомнил белые, бархатные перчатки Элмер. Стерильные перчатки в гараже. Чистоту. Пусть и чудовищную. Здесь же была только грязь. И он теперь был в ней по уши.   Мысль пришла медленно, как холодный ток по проводам.   Элмер это увидит. Он это уже увидел. И для него это будет в тысячу раз хуже.   Не потому что привлечёт внимание полиции. А потому что оскорбит его эстетику. Осквернит его замысел. Как если бы в Лувр вломился пьяный вандал и намалевал усы на Джоконде.   И в этом… была возможность.   Юкон завёл двигатель. В его голове, затуманенной отвращением, прорезалась холодная, ясная линия новой тактики. Он больше не просто охотился на Элмера. Теперь у него был козырь. Не против него. Против их общего врага — этого хаоса, этой грязи, этого уродливого шума, который угрожал стереть тонкие грани их смертельной игры.   Он поехал не домой. Он поехал искать след. Но не Элмера. Подражателя. Он должен был найти этого ублюдка первым. Не чтобы сдать Брикнеру. Чтобы… контролировать. Чтобы понять, как использовать этот фактор. Как превратить этот вонючий комок грязи в камень, который можно бросить. Либо в Элмера, чтобы вывести его из равновесия. Либо… в кого-то ещё.   Впервые за много дней на его лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Безрадостную, хищную. Игра менялась. Появлялся третий игрок. Глупый, шумный, непредсказуемый. И в этой непредсказуемости был единственный шанс.   Тем временем на Эспланаде запах лавандового одеколона в ванной не перебивал запах, который стоял у него в ноздрях. Не физический — метафизический. Запах пошлости. Глупости. Уродства.   Лесли смотрел на вечерний выпуск новостей на маленьком экране на кухне. Мать дремала в гостиной. На экране — тот самый переулок, кричащие заголовки, идиотское граффити. Диктор срывал голос, произнося «новый виток безумия Глазного Художника».   Лесли выключил звук. Картинка прыгала беззвучно, как немое кино кошмара. Его пальцы непроизвольно сжались. В его безупречно отлаженном мире что-то сломалось. Не снаружи. Внутри. В самой логике.   Кто-то взял его знак, его подпись, и превратил её в мазню сумасшедшего. Кто-то играл в его игру, не зная правил. Кто-то вломился в его тихий, выверенный храм и устроил там пьяную драку.   Он подошёл к окну, глядя на огни Сан-Лусара. Где-то там, в этой грязи, ползало существо, которое решило, что оно достойно носить ту же маску, что и он. Это было не просто оскорбление. Это было заражение. Его чистая, кристальная концепция коррекции была заражена вирусом примитивного, животного насилия.   И детектив Джонс… он там был. Он видел это. Видел это убожество. И, возможно, сейчас сидит в своей конуре и смеётся. Или, что хуже, — путает. Смешивает в кучу работу мастера и блевоту подмастерья.   Этот страх — страх быть неправильно понятым, быть приравненным к отбросам — был для Лесли страшнее любого полицейского облавы. Облаву можно предсказать, обойти, использовать. А это… это была порча смысла.   Он сдержался. Сделал глубокий вдох. Эмоции — это погрешность. Их нужно исправлять. А как исправить это?   Устранить источник заражения. Быстро, чисто, без лишнего театра. Это не будет коррекцией. Это будет дезинфекция.   Но как найти его? Это не целеустремлённый грешник из «Калипсо». Это хаотичная, шумная частица городского гноя. Её нельзя предсказать по расписанию игр или долгам.   И тогда его мысли снова вернулись к Джонсу. Детектив уже на месте. Он видел, как тот оценивал фальшивку. В его глазах было не торжество, а… то же самое оскорблённое понимание. Он тоже видел разницу. Чувствовал эту профанацию.   Возможно… возможно, он даже полезен. Его полицейские методы, его доступ к низшему миру города… он может найти этого червя быстрее. Не для правосудия. Для очищения.   Лесли закрыл журнал. План начал выстраиваться. Холодный, практичный. Ему нужно было дождаться. Наблюдать. За подражателем. И за Джонсом. И в нужный момент вмешаться. Не как мститель. Как санитар. Чтобы стереть это пятно с лица своего города и своего наследия.   Он взглянул на дверь в гостиную, откуда доносилось ровное дыхание матери. Её мир должен оставаться чистым. Никакая грязь, никакие уродливые эхо его работы не должны коснуться её. Ради этого он и делал всё. Ради этого он сейчас должен был запачкать руки, устраняя последствия чужого, идиотского безумия.   Впервые за долгое время он почувствовал не творческий зуд, а досадную необходимость. Как если бы нейрохирург был вынужден ампутировать гангренозную конечность — работа важная, но лишённая изящества.   Он потушил свет на кухне. Завтра предстояло работать. В грязи. Но это было необходимо. Чтобы вернуть тишину. Чтобы восстановить порядок. Чтобы его диалог с единственным достойным зрителем — детективом Джонсом — мог продолжаться на чистом языке, без этого громогласного, идиотского шума.