Сгореть до тла

Рим Рим встретил его не величием, а вонью. Он выбрался из храма под утро, когда небо только начинало сереть, а мороз ещё кусал за щёки. Босые ноги ступали по мёрзлым камням, и каждый шаг отдавался тупой болью где-то в позвоночнике. Больно. Холодно. Но не смертельно. С ним никогда не бывает смертельно. За спиной остались крики. Кажется, там до сих пор не могли понять, как девятилетний мальчик расколол статую ангела пополам одним лишь словом. Пусть гадают. Пусть молятся своему богу, которого он ещё не убил только потому, что не добрался до него. Он шёл, сам не зная куда. Просто прочь. Дорога вела вниз, с холма, туда, где клубился дым труб и теснились крыши. Вечный город. Когда-то он видел, как такие города горели. Одно движение воли — и целая цивилизация обращалась в пепел. А теперь он спускался в этот муравейник пешком, с обмороженными пальцами и пустым желудком, который, сволочь такая, требовал еды, хотя мог бы и заткнуться. «Я не умру, — напомнил он себе. — Я не могу умереть. Я — Девять. Я — Ничто. А Ничто не нуждается в хлебе». Желудок не согласился и заурчал снова. К полудню он добрался до окраин. Его никто не замечал. Оборванный мальчишка — не редкость на улицах Рима, а в каком году, он по-прежнему не знал. Может, шестнадцатый век? Может, семнадцатый? Люди вокруг одевались кто во что горазд: кто в лохмотьях, кто в бархате, кто в сутане священника. Последних он провожал особенно долгим, немигающим взглядом. «Если здесь есть бог, которому они молятся, — подумал он, — я убью его последним. Пусть смотрит, как я разбираю его паству по одному». Он усмехнулся. Мысль была приятной. Но пока что он был никем. Мальчишкой, который жмётся к стенам домов, чтобы не попасться на глаза стражникам. У него не было ничего: ни магии этого мира, ни силы, ни даже обуви. Только память. Десять миллиардов лет памяти, упакованные в черепную коробку девятилетнего ребёнка. Воспоминания накатывали волнами. Вот он создаёт первую звезду. Вот Тэхо — с его вечным, раздражающим благородством — протягивает руку и предлагает «решить всё миром». Вот он вырывает своё сердце — не ради девушки, ради парня, чьё имя до сих пор отзывалось глухой болью где-то в пустоте, где раньше был этот орган. Имени он не произносил. Даже мысленно. Но боль помнил. А Тэхо? Тэхо он вспоминал чаще. Постоянно. Навязчиво. В этом была какая-то извращённая ирония мироздания: из всех, кого он знал за десять миллиардов лет, чаще всего он думал о своём враге. Не о любимом. Не о тех, кто шёл за ним. О враге. О том, кто всегда был лучше, светлее, благороднее. О том, кто никогда не понимал, зачем он делает то, что делает. «Ты бы сейчас сказал: "Ты сам выбрал этот путь"», — пронеслось в голове голосом Тэхо. — Заткнись, — сказал он вслух. Проходившая мимо женщина с корзиной белья вздрогнула и ускорила шаг. Первая ночь в Риме была худшей за последние девять лет — а он провёл девять лет в храме, где его заставляли молиться. Он нашёл убежище в развалинах чего-то античного. Колонны, поросшие мхом, обломки статуй, чьи лица стёрлись от времени до неузнаваемости. Он забился в угол, обхватил колени руками и попытался согреться. Не получалось. Холод пробирал до костей. Тело дрожало крупной дрожью, зубы стучали. Он не мог умереть от переохлаждения — он проверял это раньше, в других мирах, в других телах, — но это не значило, что он не чувствовал холода. Чувствовал. Ещё как. «Боги не дрожат, — думал он, стуча зубами. — Боги не мёрзнут в развалинах. Боги не...» «...не выглядят как жалкие смертные щенки», — прошептал кто-то над ухом голосом Тэхо. Он резко вскинул голову. Никого. Только тени от колонн. Галлюцинации. Уже? Быстро. «Ты всегда был нетерпелив», — сказал невидимый Тэхо. — «Даже в этом». — Я не с тобой разговариваю, — процедил он сквозь зубы. — Ты мёртв. Я убил тебя. Я убил вас всех. «И всё равно зовёшь меня». — Не зову. Ты просто... заноза. Воспоминание. Мусор, который не вычистился. «Мусор, который ты тащишь с собой через всю вселенную». Он закрыл глаза и не ответил. Спорить с собственной головой было глупо. Он это знал. Но тишина была ещё хуже. На следующий день он попытался украсть еду. Не потому что умирал от голода. Просто тело требовало, ныло, отвлекало. Он подошёл к лотку с хлебом. Торговец — толстый, потный, в заляпанном мукой переднике — как раз отвернулся, чтобы поругаться с женой. Он протянул руку. Пальцы сомкнулись на тёплой булке. — Ах ты, крысёныш! Удар пришёлся по спине. Палка. Тяжёлая. Он упал лицом в грязь. Хлеб откатился в сторону, и его тут же подобрал другой мальчишка — такой же оборванный, но быстрее. — Чтоб я тебя здесь больше не видел! — Торговец пнул его ногой под рёбра. — Мерзкий сирота. Весь Рим кишит такими, как ты. Он лежал в грязи и смотрел в серое небо. Боль в боку постепенно утихала. Ребро? Может, треснуло. Заживёт. Не в первый раз. «Когда-то я уничтожал галактики, — подумал он. — А теперь меня избил пекарь». Эта мысль была настолько абсурдной, что он засмеялся. Тихо, хрипло, уткнувшись лицом в землю. Если бы Тэхо это видел, тот бы сказал что-то благородное и глупое. «Ты заслужил это» или «Может, теперь ты поймёшь, каково быть смертным». Но Тэхо не видел. Тэхо был мёртв. Как и все. «Кроме меня». Он поднялся, отряхнулся — насколько это вообще было возможно — и пошёл дальше. Прохожие шарахались. Ещё бы: грязный мальчишка с пустыми глазами и кривой усмешкой на лице. Дни в Риме слились в один бесконечный серый поток. Он бродил по улицам, иногда заходил в церкви — просто чтобы напомнить себе, как сильно он ненавидит эти места. Запах ладана вызывал тошноту. Звуки молитв — ярость. Он стоял в углу, смотрел на распятие и думал: «Ты висишь там, а они всё равно грешат. Может, тебе стоило быть жёстче? Может, стоило убить их всех, пока была возможность? Я бы так и сделал». Он не молился. Он оценивал. Как профессионал оценивает работу коллеги — и находит её неудовлетворительной. Однажды он увидел казнь. На площади, в самом центре города, собралась толпа. Он протолкался вперёд — просто из любопытства. На эшафоте стоял человек. Не вор, не убийца. Судя по тому, что кричал глашатай, — еретик. Или колдун. Или просто тот, кто задавал неудобные вопросы. Ему отрубили голову. Толпа взревела. Кто-то аплодировал. Кто-то крестился. Дети смеялись. А он стоял и смотрел на обезглавленное тело, из которого ещё текла кровь, заливая деревянный настил. Не было ни жалости, ни ужаса. Только профессиональный интерес. «Они убивают друг друга с таким усердием, — подумал он. — Даже без моей помощи. Даже без божественной воли. Им просто нужен повод. Им просто нужен кто-то, кто скажет: "Вот враг". И они разорвут его голыми руками». Он улыбнулся. «Полезная информация». На выходе из города его ждал последний подарок Рима — или Рима ли? Может, это была насмешка самой вселенной, которая никогда не упускала случая пнуть его посильнее. У ворот стояла цыганка. Старая, смуглая, с серебряными монетами в спутанных волосах. Она торговала предсказаниями. Увидев его — оборванного мальчишку с пустыми глазами, — она вдруг побледнела и отшатнулась. — Ты... — прошептала она. — У тебя нет судьбы. У тебя вообще ничего нет. Он остановился. — Я знаю, — сказал он ровно. — Там, куда ты идёшь... — она запнулась. — Ты найдёшь того, кто похож на тебя. Такого же пустого. Но он будет моложе. И он будет считать себя особенным. Он посмотрел на неё долгим, ничего не выражающим взглядом. — Все считают себя особенными, — сказал он. — Пока я не доказываю им обратное. И ушёл. Рим остался за спиной. Впереди были горы.

***

Альпы Горы встретили его тишиной. После шумного, крикливого, пропахшего дымом и требухой Рима это было почти благословением. Почти. Потому что в тишине голоса в голове становились громче. Первые дни он шёл по дорогам — извилистым, каменистым, проложенным ещё римлянами. Иногда его обгоняли повозки. Иногда — одинокие всадники. Никто не предлагал подвезти. Он и не просил. Его лицо — грязное, с застывшим выражением брезгливого равнодушия — не располагало к благотворительности. Потом дороги кончились. Остались тропы. Потом и тропы исчезли — только снег, скалы и ветер. Он не знал, сколько времени прошло. Дни, недели? Солнце всходило и садилось. Он шёл. Ноги проваливались в снег. Ветер резал лицо ледяными лезвиями. Он не чувствовал пальцев — ни на ногах, ни на руках. Иногда он смотрел на них и видел синеву, переходящую в черноту. Обморожение. Потом они отогревались, чернота сходила, розовела. Заживало. Ничто не могло его убить. Даже это. На третью ночь — или на пятую? — метель загнала его в пещеру. Небольшую, тёмную, пахнущую зверем. Зверя не было. Может, ушёл. Может, умер. Он сел, привалившись спиной к холодному камню, и закрыл глаза. «Ты выглядишь ужасно». Голос Тэхо. Конечно. Кого ещё он мог услышать в этой проклятой тишине? — Заткнись, — сказал он, не открывая глаз. «Серьёзно. Ты когда в последний раз ел?» — Я не нуждаюсь в еде. Ты знаешь это. Ты знаешь всё, ты же всегда всё знал. «Я знаю, что тебе больно. И я знаю, что ты можешь это прекратить. Просто перестань идти. Ляг в снег. Замёрзнешь, потеряешь сознание, а через сто лет оттаешь и пойдёшь дальше. Это же твой вариант отдыха». Он открыл глаза. Потолок пещеры был неровным. Где-то капала вода. — Ты не настоящий, — сказал он. — Ты просто... эхо. «Может быть. Но я единственный, кто с тобой разговаривает. Единственный, кто помнит тебя настоящего. Разве этого недостаточно, чтобы быть настоящим?» Он не ответил. «Тот, ради кого ты вырвал сердце... Ты о нём не думаешь. Ты думаешь обо мне. Почему?» — Потому что ты меня бесишь, — прошептал он. — Больше всех. Всегда бесил. «Взаимно», — усмехнулся невидимый Тэхо. — «Но я хотя бы мёртв. А ты всё ещё здесь. Споришь сам с собой в пещере посреди Альп». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Но голос Тэхо хотя бы замолчал. На следующий день — когда метель утихла — он вышел из пещеры и продолжил путь. Горы не кончались. Они тянулись бесконечно, как наказание за какой-то несовершённый грех. Он перебирал грехи в уме и не мог выбрать, за какой именно. Их было слишком много. Однажды он увидел человека. Вернее, то, что от него осталось. Замёрзшее тело лежало у обочины тропы — туда, где когда-то была тропа, пока её не занесло снегом. Мужчина. Молодой. Одет получше, чем он, но всё равно недостаточно тепло для такого перехода. Рядом валялся мешок. Пустой. Видимо, путник, не рассчитавший сил. Он остановился и долго смотрел на мёртвого. «Ты можешь забрать его плащ», — предложил Тэхо. — Не нужно. «Тебе холодно». — Мне всегда холодно. Плащ не поможет. «Ты мог бы забрать его сапоги». — Они на него не налезут. Смотри: у него нога раза в два больше моей. «Ты мог бы хотя бы обыскать его. Вдруг деньги?» — Зачем мне деньги? «Ты идёшь в Англию. Тебе придётся пересечь пролив. Нужно будет заплатить за лодку. Или украсть. Или...» — Или пройти по дну. Пауза. «Ты серьёзно?» — Я не умру. Задохнусь, но не умру. Буду идти, пока не выйду на берег. «Ты сумасшедший». — Я знаю. Поэтому я — это я, а ты — это голос в моей голове. Он оставил мёртвого лежать в снегу и пошёл дальше. Но через несколько шагов остановился. — Ему повезло, — сказал он вслух. «Почему?» — Он умер. А я всё ещё здесь. И зашагал прочь. Галлюцинации становились ярче по мере того, как он поднимался выше. Не только Тэхо — хотя Тэхо был самым навязчивым. Иногда он видел другие лица. Тех, кого убил. Тех, кого не смог спасти. Того парня — его лицо он старался не разглядывать, отворачивался даже в собственном воображении. Один раз он увидел самого себя. Вернее, не себя — IX. Эона Небытия. Огромного, тёмного, состоящего из пустоты, которая поглощала свет. IX стоял на вершине горы и смотрел на него сверху вниз — без глаз, без лица, но он знал, что тот смотрит. — Чего ты хочешь? — спросил он. IX не ответил. — Ты — это я. Я — это ты. Почему ты молчишь? IX медленно растворился в метели. Он пошёл дальше. Ноги уже почти не чувствовались. Мысли путались. Однажды он упал. Просто не удержал равновесие и покатился по склону вниз. Ударился спиной о камень. Что-то хрустнуло. Позвоночник? Ребра? Он лежал в снегу и смотрел, как небо медленно темнеет. Боль пульсировала во всём теле. «Вставай», — сказал Тэхо. — Не хочу. «Вставай. Ты не можешь умереть, но можешь пролежать здесь несколько лет, пока кости срастутся. Хочешь провести следующие пять лет в снегу?» — Может быть. Здесь тихо. «Вставай, упрямая ты сволочь». Он засмеялся — тихо, хрипло, чувствуя, как движется сломанное ребро. Больно. Очень больно. Но смех всё равно вырывался. — Ты единственный, кто мог меня так назвать, — сказал он. — Все остальные боялись. А ты — нет. Никогда. «Потому что я знал тебя. Настоящего». — Настоящего меня больше нет. «Неправда. Ты всё ещё здесь. Вставай». Он встал. Медленно, превозмогая боль, опираясь на руки. Позвоночник, кажется, всё-таки не сломало — просто ушиб. Или трещина. Заживёт. Всё всегда заживает. Он стоял по пояс в снегу и смотрел вперёд. Там, в просвете между скалами, впервые за долгое время показалось что-то, похожее на зелень. Долина. Выход из гор. — Франция, — прошептал он. «Франция», — эхом отозвался Тэхо. — «Дальше будет легче». — Никогда не бывает легче. Ты знаешь это не хуже меня. И он пошёл вперёд, оставляя Альпы за спиной.

***

Франция Франция встретила его дождём. Не тем чистым, промозглым дождём, что смывает грязь с лица и приносит облегчение после горного снега. А мелкой, противной моросью, которая висела в воздухе, как взвесь, и пропитывала одежду медленно, неумолимо, час за часом. Он шёл через неё, низко опустив голову, и думал о том, что Альпы были лучше. В Альпах хотя бы никто не пытался с ним заговорить. Франция говорила. Франция орала. Деревни здесь стояли часто, как грибы после дождя. Из каждой тянуло дымом, навозом, кислым вином и человеческими голосами — громкими, резкими, бессмысленными. Люди торговались на рынках, ссорились из-за мелочей, молились в маленьких церквушках с облупившейся позолотой. Они жили. Они не знали, что мимо них идёт тот, кто видел, как рождаются и умирают вселенные. Он не заговаривал с ними. Они — с ним. Иногда. — Эй, мальчик! — окликнула его женщина с корзиной яблок. — Ты откуда такой? Грязный, как чертёнок. Где твои родители? Он прошёл мимо, не повернув головы. — Вот же дикий какой, — донеслось ему в спину. — Наверное, немой. Или одержимый. Второе было ближе к истине, чем она могла себе представить. Ночевал он где придётся. В заброшенных амбарах, пахнущих прелым сеном и мышиным помётом. Под мостами, где вода журчала так близко, что иногда касалась его босых ног. Один раз — в старой часовне, где не было ни священника, ни прихожан, только облупившиеся фрески на стенах и деревянный Христос с отломанной рукой. Он сел на скамью, посмотрел на статую и сказал вслух: — Ты и я. Два неудачника в пустой комнате. Может, выпьем? Статуя не ответила. — Вот и правильно, — кивнул он. — Ты мёртв. А я трезв. Это невыносимо. И уснул прямо на скамье, положив под голову собственную руку. Сны ему снились редко. Но когда снились — лучше бы их не было. В ту ночь ему приснился тот, ради кого он вырвал сердце. Не лицо — лица он старался не помнить. Голос. И прикосновение. Тёплая ладонь на его щеке — там, где теперь не было ничего, кроме пустоты, прикрытой кожей и рёбрами. «Зачем ты это сделал?» — спросил голос. — Ты знаешь зачем, — ответил он во сне. «Я не просил тебя». — Никто никогда не просит. Я делаю, что хочу. «Ты делаешь, что считаешь нужным. Это разные вещи». Он проснулся от холода. Часовня была пуста. Христос всё так же смотрел в потолок. За окном светало. — Разные вещи, — прошептал он, пробуя слова на вкус. — Может быть. Может, ты был прав. Может, я никогда не делал, что хочу. Только то, что считал нужным. Он поднялся, размял затёкшие плечи и вышел в серое французское утро. К полудню того же дня он впервые за долгое время ввязался в драку. Это случилось в деревне, названия которой он не запомнил, — все они были на одно лицо, как смертные, их населявшие. Он проходил мимо колодца, когда трое мальчишек — старше него, лет по двенадцать-тринадцать, крестьянские сыновья с крепкими кулаками и скучающим взглядом — преградили ему дорогу. — Гляньте, — сказал первый, самый высокий. — Это что за чучело? — Может, прокажённый? — предположил второй, сплёвывая на землю. — У них в горах проказа бывает. — У него глаза странные, — заметил третий и шагнул ближе. — Как у дохлой рыбы. Эй, дохлая рыба, ты говорить умеешь? Он посмотрел на них. Не снизу вверх — прямо. Спокойно. Без страха. — Умею, — сказал он. — Отойдите. — О, — ухмыльнулся высокий, — заговорило. Ещё и приказывает. Ты кто такой, чтобы нам приказывать? Граф? Герцог? Или, может, святой? — Я тот, кто вас не убьёт только потому, что лень. Секунду они переваривали услышанное. Потом заржали. А потом высокий ударил. Кулак прилетел в скулу. Голова дёрнулась в сторону, во рту появился вкус крови. Тело — слабое, девятилетнее, нелепое — отшатнулось, но не упало. Он вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на неё с интересом. — Больно, — констатировал он. — Но недостаточно. И бросился вперёд. Дрался он не как ребёнок. Он дрался как зверь, загнанный в угол. Ногти, зубы, локти — всё шло в ход. Он вцепился высокому в руку и прокусил кожу до крови, пока остальные двое молотили его по спине. Потом упал, увлекая обидчика за собой, и ударил его лбом в переносицу — хрустнуло, кажется, сломал. Высокий заорал. Остальные отшатнулись. — Он сумасшедший! — крикнул кто-то. — Он бешеный! — Точно бешеный! У него пена изо рта! Никакой пены не было. Была кровь — его собственная и чужая. Но он не стал их разубеждать. Он поднялся на ноги — медленно, пошатываясь, с разбитым лицом — и улыбнулся. — Ещё? — спросил он. Мальчишки побежали. Он стоял у колодца, смотрел им вслед и чувствовал, как саднит разбитая губа и ноют рёбра. Заживёт. Всё всегда заживает. Но сейчас было больно. Больно — и странно хорошо. Впервые за долгое время он что-то чувствовал, кроме холода и тупого безразличия. «Драка как терапия», — прокомментировал невидимый Тэхо. — «Ты никогда не менялся». — Заткнись, — ответил он, но без злости. — Я хотя бы что-то почувствовал. «И что же?» — Злость. Я соскучился по злости. Он набрал воды из колодца, умыл лицо, смывая кровь, и пошёл дальше. Старуха появилась из ниоткуда. Это была вторая странная встреча во Франции, и она оказалась куда более значимой, чем драка. Он брёл по просёлочной дороге, когда услышал голос с обочины: — Эй, мальчик. Подойди. Она сидела на поваленном дереве — старая, сгорбленная, закутанная в тёмные тряпки. Лицо её было изрезано морщинами, как кора старого дуба, а глаза смотрели цепко и ясно. В руках она держала палку — не для опоры, а скорее как посох. Как символ. — Ты не из этих мест, — сказала она, когда он приблизился. — Ты вообще не из этих мест. Я таких, как ты, видела дважды в жизни. Первый раз — в лесу под Лионом, сто лет назад. Тогда я была девочкой. Он остановился. — Каких — «таких»? — Пустых, — она постучала палкой по земле. — У тебя внутри ничего нет. Я стара, я вижу. У тебя нет души, которую можно прочесть. Нет судьбы, которую можно угадать. Ты просто дыра в воздухе, которой притворяешься человеком. Он молчал. Впервые за долгое время кто-то видел его — пусть не полностью, пусть только край, но видел. — Садись, — она указала на землю рядом с собой. — Дай старой женщине поговорить с тем, кто старше неё. Он сел. Не из вежливости — из любопытства. — Тебя как зовут? — спросила она. — Не знаю. — Врёшь. — Не вру. У меня было много имён. Сейчас — ни одного. В храме меня звали Девятым. — Девятый, — она кивнула, будто это что-то значило. — Девять — хорошее число. Конец цикла. Завершение. Ты идёшь на север? В Англию? — Откуда ты знаешь? — А куда ещё идти такому, как ты? — она пожала плечами. — На юге — папа и его инквизиция. На востоке — война. На западе — океан. А на севере — остров, где собираются такие, как ты. Странные. Опасные. Те, кто не вписывается в мир обычных людей. — Такие, как я? — он поднял бровь. — Таких, как я, больше нет. — Ты удивишься, — старуха усмехнулась, обнажив беззубые дёсны. — На том острове полно странных. Они называют себя волшебниками. У них есть школа. Говорят, там учат превращать свинец в золото и летать без крыльев. Он замер. Волшебники. Магия. Не та, что течёт в его жилах — древняя, божественная, неотъемлемая. А другая. Выученная. Человеческая. — Школа, — повторил он. — Ага. Хогвартс называется. Или как-то так. — Она махнула рукой. — Я в подробности не вдавалась. Но если ты хочешь найти себе подобных — иди туда. Только учти: они не такие, как ты. Они смертные. Просто смертные с фокусами. Но они хотя бы не будут шарахаться от твоих пустых глаз. Он поднялся, отряхнул одежду — хотя отряхивать там было нечего, одни лохмотья. — Спасибо, — сказал он. Слово прозвучало чуждо. Он не говорил его уже... сколько? Вечность. Старуха тоже удивилась. — О, так ты умеешь благодарить? Значит, не совсем безнадёжен. Иди, Девятый. Может, на том острове ты найдёшь то, что ищешь. Или то, что ищет тебя. Он не спросил, что она имеет в виду. Пошёл дальше, чувствуя спиной её взгляд. «Волшебники», — повторил он про себя. — «Школа. Хогвартс». «Ты же ненавидишь людей», — заметил Тэхо. — Ненавижу. Но магия... — он задумался. — Это инструмент. Я потерял свою силу. Может, получится украсть чужую. «Ты никогда не меняешься». — А ты никогда не заткнёшься. До побережья оставалось ещё несколько дней пути. Он провёл их в дороге, изредка останавливаясь, чтобы напиться из ручьёв и украсть еду с полей — незрелые яблоки, репу, однажды даже сырую картофелину, которую пришлось грызть, морщась от горечи. Тело требовало топлива. Даже бессмертному телу нужно топливо. И всё это время он думал. О старухе. О волшебниках. О том, кто похож на него — таком же пустом, но моложе. «Он будет считать себя особенным», — сказала цыганка в Риме. Совпадение? Он не верил в совпадения. Вселенная — или та пустота, что заменила ему вселенную, — явно вела его куда-то. К кому-то. Что ж. Он не против. Ему всё равно было скучно. Франция закончилась внезапно. Очередной холм — и за ним открылось море. Серое, неспокойное, пахнущее солью и рыбой. Порт. Корабли. Пролив Ла-Манш. Он стоял на обрыве и смотрел на тёмную воду. Где-то там, за горизонтом, была Англия. Остров волшебников. Остров, где его, возможно, ждал тот, о ком говорили две предсказательницы. Осталось только пересечь пролив.

***

Пролив Порт назывался Кале. Он узнал это, подслушав разговор двух матросов, грузивших бочки на торговое судно. Кале. Последний кусок Франции перед Англией. Он сидел на причале, свесив босые ноги над водой, и размышлял. Вариантов было немного. Первый: заплатить за проезд. Денег у него не было. Украсть? Теоретически возможно, но в порту было слишком много стражи и слишком мало рассеянных кошельков. К тому же он всё ещё выглядел как пугало — грязный, оборванный, в синяках и кровоподтёках после недавней драки. Никто не пустил бы его на борт, даже если бы он размахивал золотым дублоном. Второй: пробраться на корабль тайком. Спрятаться среди груза. Переждать несколько часов в трюме. Рискованно, но осуществимо. Если повезёт. Третий: пройти по дну. Он посмотрел на воду. Тёмную, холодную, мутную. Ла-Манш не был спокойным морем. Течения здесь были сильными, а глубина в некоторых местах достигала ста восьмидесяти футов. Он не умел плавать — точнее, это тело не умело плавать. Но это не имело значения. Он не умрёт. Захлебнётся — да. Будет идти в темноте, с горящими лёгкими и лопающимися барабанными перепонками — да. Но не умрёт. Просто очень, очень долгая агония. «Ты серьёзно рассматриваешь третий вариант», — произнёс Тэхо. В его голосе слышалось что-то похожее на... усталость? Осуждение? Или, может, восхищение? — А почему нет? — спросил он вслух. — Это честно. Я иду пешком. Через Рим, через Альпы, через Францию. Почему пролив должен быть исключением? «Потому что нормальные люди пользуются лодками». — Я не нормальный. Ты заметил? «Заметил. Но ты хотя бы попробуй вариант с кораблём. Просто чтобы я мог сказать, что предлагал». Он фыркнул, но поднялся с причала и пошёл искать корабль. Корабль нашёлся быстро — небольшое торговое судно под названием «Святая Анна», которое ходило из Кале в Дувр дважды в неделю. Капитан — рыжебородый здоровяк с голосом, способным перекричать шторм, — как раз руководил погрузкой. Команда таскала ящики, бочки и какие-то тюки, перебрасываясь шутками. Он наблюдал за ними из-за штабеля пустых бочек. Ждал удобного момента. И момент настал — когда капитан отвлёкся на спор с таможенником, а матросы дружно потащили тяжёлый груз на борт. Он скользнул к трапу, бесшумно, как тень, и взбежал на палубу. Потом — вниз, в трюм. Там было темно, пахло рыбой и трюмной водой, но хотя бы не холодно. Он забился в угол за ящиками, накрылся какой-то мешковиной и замер. Через час корабль отчалил. Первые полчаса плавания прошли спокойно. Он сидел в своём укрытии, прислушиваясь к скрипу мачт и плеску волн за бортом. Потом началась качка. Ла-Манш не любит незваных гостей — он это знал. И Ла-Манш его заметил. Его стошнило. Нечем — желудок был пуст, — но организм всё равно попытался исторгнуть из себя хоть что-то. Его скрутило пополам, он зажал рот рукой, чтобы не издать ни звука. Морская болезнь. Какая унизительная деталь для существа, когда-то уничтожавшего миры. «Ты в порядке?» — спросил Тэхо. — Уйди, — прошептал он, давясь желчью. «Просто спросил». — Не нуждаюсь в твоей жалости. Ты мёртв. «А тебя тошнит. У каждого свои недостатки». Он усмехнулся — зло, сквозь тошноту — и ничего не ответил. В Дувре его обнаружили. Когда корабль пришвартовался, и матросы начали разгружать трюм, один из них — молодой парень с обветренным лицом и нехорошим прищуром — заглянул за ящики и увидел его. Грязного, бледного, скрюченного в углу. — Эй! — заорал матрос. — У нас тут заяц! Капитан, у нас заяц! Его выволокли на палубу. Капитан — рыжебородый — смотрел на него сверху вниз с выражением брезгливого недоумения. — Мальчишка, — констатировал он. — Оборванный. Без билета. Как ты сюда попал? — Прошёл, — ответил он ровно. — «Прошёл», — передразнил капитан. — Ладно, парень. У меня есть два варианта: сдать тебя портовой страже или выкинуть за борт прямо сейчас. Что выбираешь? Он посмотрел капитану в глаза. Долгий, спокойный, пустой взгляд. Капитан, сам того не замечая, отвёл глаза первым. — Выкинуть за борт? — переспросил он. — Это даже заманчиво. Я бы поплавал. Но, пожалуй, я лучше просто уйду. — Что? — капитан моргнул. — Я заплачу, — сказал он. — Не сейчас. Позже. Когда-нибудь. Я запомню твоё лицо и заплачу. Или не заплачу. Зависит от настроения. Матросы переглянулись. Капитан почесал бороду. — Ты странный, мальчик. Жуткий даже. Ладно, проваливай. Чтоб я тебя больше не видел. Он кивнул — почти вежливо — и сошёл на берег. Англия. Он стоял на причале Дувра и вдыхал воздух. Он был другим — не как в Риме, не как во Франции. Здесь пахло углём, солью и чем-то ещё. Чем-то, что он не мог назвать, но чувствовал. Слабое эхо чужой силы. Чужой магии. — Здесь, — прошептал он. — То, о чём они говорили. Здесь. «Волшебники?» — Да. Я чувствую их. Как слабый запах гари после пожара. Они здесь. Их много. Он двинулся вглубь острова. Дорога вела на север, через зелёные холмы и маленькие деревушки, которые он проходил, не останавливаясь. Он не знал, куда идёт. Знал только, что должен идти. Что-то тянуло его — не предчувствие, не судьба, а скорее любопытство. То самое любопытство, которое заставляло его создавать цивилизации только для того, чтобы посмотреть, как они рухнут. Дни сменяли друг друга. Он шёл. А потом, однажды вечером, он вышел на холм и увидел вдалеке огни. Много огней. Город? Или что-то другое? Он стоял на вершине холма, оборванный, грязный, босой, с пустыми глазами и вечностью за плечами. Ветер трепал его спутанные волосы. Он смотрел на огни и думал о том, что где-то там, возможно, ждёт тот, о ком говорила цыганка в Риме. Тот, кто похож на него. Такой же пустой. Моложе. Считающий себя особенным. — Посмотрим, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Посмотрим, кто из нас пустее. И сделал шаг вперёд, навстречу огням, навстречу Англии, навстречу тому, что эта земля приготовила для него.

***

Англия Англия оказалась не тем, что он ожидал. Нет, он ничего не ожидал. Ожидания были для смертных — для тех, кто строил планы на будущее и боялся, что они не сбудутся. Он ничего не строил и ничего не боялся. Но где-то глубоко, на самом дне пустоты, заменявшей ему сознание, теплилось смутное... любопытство? Предвкушение? Он не знал слова для этого чувства. Слишком давно не испытывал ничего подобного. Огоньки, которые он видел с холма, оказались деревней. Маленькой, захудалой — несколько домов, таверна, церквушка с покосившимся крестом. Он прошёл её насквозь, не останавливаясь. Люди косились на него — ещё бы, грязный оборванец с пустыми глазами, — но не заговаривали. И правильно делали. За деревней начался лес. Он вошёл под сень деревьев и вдруг остановился. Что-то изменилось. Воздух стал гуще. Тишина — плотнее. Здесь, в этом лесу, было нечто, чего он не чувствовал с момента пробуждения в храме. Магия. Слабая. Чужая. Разлитая в воздухе, как запах после грозы. Она не принадлежала ему — она принадлежала этому миру, этой земле, этим деревьям. Но она отзывалась. Тихо, едва слышно, как струна, которую не касались веками, но которая всё ещё могла звучать. Он остановился посреди тропы и закрыл глаза. «Что ты делаешь?» — спросил Тэхо. — Слушаю. «Что?» — Себя. Впервые за долгое время. Он потянулся внутрь — туда, где раньше была бездна. Раньше. До того, как он уничтожил всё, что создал. До того, как он стал Ничем, запертым в смертной оболочке. Там была пустота. Но пустота — это тоже он. Пустота — это IX. А IX никогда не исчезал полностью. Он просто спал. «Ты не сможешь», — сказал Тэхо. — «Твоей силы больше нет. Ты сам её растратил. На уничтожение. На того парня. На всё». — Заткнись. Он стоял неподвижно. Минуту. Две. Десять. Ветер шевелил ветки над головой. Где-то в чаще ухнула сова. А потом он почувствовал это. Крошечную искру. На самом дне. Не пламя — всего лишь тлеющий уголёк, заваленный пеплом десяти миллиардов лет. Но он был там. Был всегда. Просто раньше он не пытался его найти. Он протянул руку — не физически, а как-то иначе, тем самым движением воли, которое когда-то гасило звёзды. И уголёк ответил. По пальцам пробежало тепло. Слабое, почти незаметное, как дыхание ребёнка. Но оно было реальным. Он открыл глаза и посмотрел на свою ладонь. На ней, в самом центре, мерцала крошечная чёрная точка — не свет, а скорее отсутствие света. Пустота в миниатюре. IX, сжатый до размеров песчинки. — Три процента, — прошептал он. — Может, меньше. Но хватит. «Для чего хватит?» — спросил Тэхо. — Для начала. Он сжал кулак, и черная точка исчезла. Но он знал, что она там. Теперь знал. Первым делом он привёл себя в порядок. Не из тщеславия. Ему было плевать, как он выглядит. Но грязный оборванец привлекает внимание, а внимание ему сейчас было не нужно. Ему нужно было стать незаметным. Обычным. Одним из многих. Он нашёл ручей — узкий, холодный, с каменистым дном. Разделся, бросил лохмотья на берегу и вошёл в воду. Холод обжёг кожу, перехватил дыхание. Он стоял по колено в ледяной воде и смотрел на своё отражение. Тощее тело девятилетнего мальчика. Рёбра торчат. Синяки и ссадины — наследие драки во Франции. Спутанные чёрные волосы, в которых застряли сухие листья и дорожная пыль. И глаза. Пустые. Всегда пустые. Он наклонился и начал смывать грязь. Вода быстро стала мутной. Он тёр кожу песком, жёстко, почти жестоко, сдирая не только грязь, но и омертвевшие клетки. Волосы промыл, несколько раз окунувшись с головой. Холодно было адски, но он терпел. Он терпел и не такое. Потом выбрался на берег и встал, дрожа, над своей кучей лохмотьев. Одежда. Это было сложнее. Починить ткань силой воли — невеликое искусство. Когда-то он создавал материю из ничего, плел реальность, как паутину. Сейчас у него было три процента. Три жалких процента от бесконечности. Но хватит. Он поднял руку над лохмотьями и сосредоточился. Чёрная точка на ладони запульсировала. Ткань дрогнула, поползла — нити сами собой начали сплетаться заново, заполняя дыры, стягивая прорехи, очищаясь от въевшейся грязи. Через минуту перед ним лежала одежда. Не новая. Не богатая. Но целая. Чистая. Обычная. Он оделся. Затем — волосы. Он провёл по ним ладонью, и спутанные пряди распутались, легли ровно. Не идеально — он не хотел выглядеть идеально. Просто нормально. Как обычный мальчик, за которым ухаживает мать. Или как сирота из приюта, которого хотя бы иногда заставляют мыться. Он снова посмотрел на своё отражение. Теперь это был не пугающий оборванец, от которого шарахались прохожие. Теперь это был просто мальчик. Худой, бледноватый, с необычно пустыми глазами — но с глазами он ничего не мог поделать. Глаза не менялись. Никогда. — Сойдёт, — сказал он вслух. «Ты выглядишь почти как человек», — заметил Тэхо. — Я и есть человек. Сейчас. К сожалению. «Нет. Ты притворяешься человеком. Это другое». Он не ответил. Подобрал с земли палку — крепкую, подходящую по росту — и пошёл дальше. Дорога звала. Где-то впереди был Лондон. Или Хогвартс. Или приют Вула — он ещё не знал. Но что-то подсказывало ему, что идти осталось недолго. На опушке леса он остановился. Вдалеке, за полями, виднелась дорога — настоящая, мощёная, с указателем. Он прищурился, пытаясь прочесть надпись. «Лондон — 20 миль». И ниже, более мелкими буквами: «Вул — 2 мили». — Вул, — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Вул. Он не знал, почему это название показалось ему важным. Но искра внутри — три процента пустоты — слабо дрогнула, будто соглашаясь. Он поправил одежду, перехватил палку поудобнее и зашагал в сторону деревни. Обычный мальчик. Чистый, целый, ничем не примечательный. Только глаза выдавали. Но он надеялся, что в Вуле никто не станет смотреть ему в глаза слишком долго.