Сгореть до тла

Деревня Вул оказалась унылой даже по его меркам. Серые дома, серая церковь, серое небо. Всё здесь будто выцвело, вылиняло, потеряло цвет от долгой английской зимы. Даже трава на обочинах казалась пожухлой и безжизненной. Он шёл по главной — и единственной — улице, опираясь на палку, и думал, что это место похоже на декорацию к дрянному спектаклю, который забыли убрать после премьеры. Приют он узнал сразу. Мрачное здание с облупившейся краской и окнами, похожими на пустые глазницы. Над входом — вывеска: «Приют Святой Марии, Вул». Табличка висела криво, но, кажется, всем было плевать. Он остановился у ворот и долго смотрел на здание. — Здесь, — прошептал он. — То, о чём они говорили. Здесь. «Что — здесь?» — спросил Тэхо. — Не знаю. Что-то. Кто-то. «Опять загадками». — Я сам загадка, Тэхо. Привыкай. Он толкнул калитку и вошёл во двор. Миссис Коул оказалась именно такой, какой он ожидал увидеть заведующую сиротским приютом: худая, нервная, с поджатыми губами и взглядом, который говорил «у меня нет на тебя времени, но я вынуждена тратить его». Она встретила его в дверях, уперев руки в бока. — Ещё один? — спросила она вместо приветствия. — Откуда ты взялся? — Издалека, — ответил он ровно. — Все вы издалека. Документы есть? Родители? — Нет. — Фамилия? Он задумался на долю секунды. — Рейн, — сказал он. Слово выплыло откуда-то из глубин памяти, из тех времён, когда он ещё не был IX. Когда он был кем-то другим. — Велес Рейн. Миссис Коул записала что-то в потрёпанный журнал и провела его внутрь. Внутри приют пах карболкой, варёной капустой и ещё чем-то — чем-то, что он сразу распознал как запах безнадёжности. Коридоры были длинными, тёмными, с облупившимися стенами. Дети выглядывали из-за углов и тут же прятались. — Комнату тебе выделят позже, — говорила миссис Коул, шагая впереди. — Сейчас иди в общую гостиную, познакомься с остальными. Правила простые: не драться, не воровать, не кричать. Молитва в шесть утра, отбой в девять. Еда три раза в день, добавки не будет. Вопросы есть? — Нет. — Вот и славно. Она привела его в гостиную — большую комнату с голыми стенами, где сироты сидели кто на полу, кто на продавленных стульях, и занимались кто чем: одни что-то рисовали, другие просто глазели в стену. В углу горел камин, но тепла от него почти не было. — Том! — позвала миссис Коул. — Том Реддл, подойди сюда. Мальчик поднялся со стула. Он был выше других детей, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и бледным, почти аристократичным лицом, которое странно смотрелось в этой убогой обстановке. Одет он был опрятнее остальных, хотя одежда на нём была такой же поношенной. Но главное — глаза. Они были тёмными и внимательными. Слишком взрослыми. Слишком цепкими. Он подошёл, остановился в нескольких шагах и посмотрел на новенького с холодным, оценивающим интересом. — Это Велес Рейн, — сказала миссис Коул. — Новенький. Покажи ему, что здесь и как. Ты у нас самый ответственный, — последнее слово она произнесла с оттенком раздражения, как будто ответственность Тома была не достоинством, а ещё одной проблемой. Том кивнул, не сводя глаз с новенького. — Меня зовут Том Реддл, — сказал он. Голос у него был спокойный, почти вежливый. — Том Марволо Реддл. И тут его ударило. Не физически. Изнутри. Как молния, прошедшая от затылка до кончиков пальцев. Том Реддл. Том Марволо Реддл. Имя всплыло из таких глубин памяти, о существовании которых он почти забыл. Из тех времён, когда он был не богом, не убийцей, не IX. Когда он был там, где спокойно сидел под одеялом и читал книги о Гарри Поттере. Читал и перечитывал, пока строчки не впечатывались в память навечно. «Том Марволо Реддл — Lord Voldemort». «Мальчик, который не умел любить». «Тёмный Лорд, который боялся смерти больше всего на свете». Он стоял и смотрел на этого мальчика — живого, настоящего, девятилетнего, — и внутри у него всё переворачивалось. Это было как проснуться и обнаружить, что персонаж твоей любимой книги стоит перед тобой и представляется. Как найти кусок дома посреди бесконечного космоса. — Рейн, — повторил Том, выводя его из ступора. — Ты будешь отвечать или так и будешь стоять с открытым ртом? Он моргнул. Взял себя в руки. Внешне ничто не изменилось — лицо осталось таким же пустым, как и раньше. Но внутри у него бушевала буря. «Гарри Поттер». «Тайная комната». «Крестражи». «Волдеморт». «Мальчик, который выжил». «Шрам в виде молнии». Он помнил всё. Каждую главу. Каждую строчку. Эти книги были его якорем — тогда, в космосе, когда он убивал богов и уничтожал вселенные. Когда он забывал, зачем существует, и терял себя в пустоте, он мысленно перелистывал страницы, вспоминал диалоги, представлял Хогвартс, Большой зал, Запретный лес. Это было единственное, что связывало его с Землёй. С прошлой жизнью. С домом. И теперь перед ним стоял Том Реддл. Живой. Настоящий. Ещё не Лорд Волдеморт, ещё не Тёмный Лорд — просто девятилетний мальчик с холодными глазами и вежливой улыбкой, за которой пряталось что-то тёмное. — Велес Рейн, — сказал он наконец, протягивая руку. — Приятно познакомиться. Том пожал её. Рукопожатие было крепким, не по-детски уверенным. — Откуда ты? — спросил Том. — Издалека. — Все так говорят. Что именно «издалека»? — Из Рима. До этого — из Альп. До этого — ещё дальше. Том чуть прищурился. Он явно пытался понять, врёт новенький или нет. Видимо, решил, что пока не время. — Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе приют. Хотя смотреть тут особо не на что. Он повёл его по коридорам, показывая столовую, умывальную, спальни, и всё это время говорил — спокойно, чуть насмешливо, комментируя порядки приюта, глупость воспитателей и слабость других детей. Он явно считал себя выше всего этого. И, надо признать, у него были на то основания. Что-то в нём было. Что-то, чего не было в других. «Змеиная харизма», — подумал он. — «Будущий Лорд Волдеморт. Я помню твоё будущее. Я знаю, кем ты станешь. Я знаю, что ты проиграешь. Я знаю, что мальчик со шрамом победит тебя, потому что ты не понимаешь любви. Я знаю про твои крестражи. Про твои ошибки. Про твой страх смерти». И тут его осенило. Том боялся смерти. Больше всего на свете. Он создал крестражи, он разделил душу, он пошёл на всё, чтобы избежать конца. А он — он сам — был смертью. Не в переносном смысле. В прямом. Он был Концом всего сущего. IX. Тем, кого Том искал бы, сам того не зная. Тем, от кого Том бежал бы. «Смешно, — подумал он. — Просто смешно. Я — то, чего ты боишься больше всего. А ты — персонаж из книги, которую я помню наизусть». — Ты странный, — сказал Том, прерывая его мысли. Он повернулся. Том смотрел на него всё тем же оценивающим взглядом. — Почему? — Ты не боишься. — Том склонил голову набок. — Все новенькие боятся. Приют — не самое приятное место. А ты смотришь так, будто это... не знаю. Как будто ты уже видел всё это. Как будто тебе всё равно. — Мне и есть всё равно, — ответил он. И это было правдой. Том улыбнулся — тонко, едва заметно. — Ты мне нравишься, Велес Рейн, — сказал он. — Это плохой знак. Обычно те, кто мне нравится, долго здесь не задерживаются. — Я тоже здесь не задержусь, — сказал он. — Как и ты. Том ничего не ответил, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на вызов. Так началась их история. История двух мальчиков в приюте Святой Марии в деревне Вул. Один из них станет Тёмным Лордом, которого будет бояться весь магический мир. Второй — тем, кого боялся сам Тёмный Лорд, даже не зная об этом. Пока что они просто смотрели друг на друга в тёмном коридоре, и каждый думал о своём. Том — о том, как использовать новенького. А новенький — о том, что он помнит каждую страницу книг о Гарри Поттере. И о том, что Том Марволо Реддл, сам того не зная, только что представился существу, которое могло бы стать его худшим кошмаром. Если бы он вообще мог видеть кошмары.

***

Приют жил по расписанию. Подъём в шесть. Молитва в шесть пятнадцать. Завтрак в семь. Уроки до полудня. Обед. Работы по дому — кому повезло меньше, тот драил полы, кому повезло больше, тот мыл посуду. Потом час свободного времени. Потом ужин. Потом молитва. Отбой в девять. Дни были похожи друг на друга, как капли дождя на оконном стекле. Ему было всё равно. Он видел миры, которые рождались и умирали за секунду. Приютское расписание не могло его сломать — оно просто... было. Как погода. Как гравитация. Как всё, на что не стоит обращать внимания. Он делал, что говорили. Ел, когда давали еду. Спал, когда гасили свет. На молитвах стоял молча, глядя в стену перед собой. Никто не мог заставить его открыть рот, и со временем воспитательницы перестали пытаться. Первое, что он сделал в приюте — оценил обстановку. Не из страха, а по привычке. Всегда полезно знать, где выходы, кто здесь главный и у кого можно отнять одеяло, если замёрзнешь. Приют оказался маленьким миром со своей иерархией: те, кто боялся, те, кто подчинялся, и те, кто пытался командовать. Том Реддл командовал. Остальные либо боялись его, либо подчинялись. Сам он не делал ни того, ни другого. Просто сидел в углу и смотрел. Этого хватало. Другие дети пытались с ним заговорить. Девочка по имени Мэри, конопатая и любопытная, спросила, откуда у него такой выговор. Мальчик по имени Билли предложил поиграть в прятки. Близнецы Эд и Нед попытались стащить у него одеяло — просто чтобы проверить, будет ли он драться. Он не дрался. Он посмотрел на близнецов — просто посмотрел, ничего особенного, — и они замерли на месте, побледнели и отдали одеяло обратно. Без единого слова. Он забрал одеяло и отвернулся. Больше к нему не лезли. С Томом было иначе. Том сам подошёл на третий день. Они сидели в дальнем углу гостиной, пока остальные дети играли у камина. Том сел напротив, не спрашивая разрешения, и уставился на него изучающим взглядом. — Ты не похож на остальных, — сказал Том. — Ты тоже, — ответил он. — Я знаю. Но я хотя бы понятен. — Том чуть склонил голову набок. — А ты нет. Ты не пытаешься с ними дружить. Не пытаешься им понравиться. Ты вообще ничего не пытаешься. — А ты пытаешься. Том усмехнулся — не по-детски, взрослой, оценивающей усмешкой. — Я пытаюсь понять, зачем ты здесь. Что тебе нужно. — Крыша над головой, — сказал он ровно. — Еда. Кровать. Больше ничего. — И всё? — Всё. Том помолчал, явно не удовлетворённый ответом. — Ты не боишься меня, — сказал он. — Это... ново. — А должен? — Другие боятся. — Другие много чего делают. Мне какое дело. Том смотрел на него ещё несколько секунд, потом кивнул — скорее себе, чем ему, — и больше ничего не сказал. Но на следующий день подошёл снова. И через день. И ещё раз. Это стало привычкой. Они не дружили — Том вообще не умел дружить, а он не видел в этом смысла. Но они разговаривали. Том говорил о других детях — с презрением. О воспитательницах — с насмешкой. О приюте — с отвращением. Он слушал, иногда отвечал коротко, иногда просто кивал. Тома это устраивало: он нашёл того, кто не боялся и не осуждал. Это было редкостью. — Почему ты никогда не рассказываешь о себе? — спросил Том однажды. — А что ты хочешь знать? — Откуда ты. Кто твои родители. Почему ты такой... закрытый. — Родителей нет. Я издалека. А закрытый — потому что не люблю говорить. — Ты вообще ничего не любишь, по-моему. — Может быть. — И ты никогда не злишься? — Том прищурился. — Я иногда злюсь. Так, что стёкла трескаются. — Я видел. — И тебе не страшно? — Нет. — Почему? Он пожал плечами. — Мало ли что трескается. Может, стёкла плохие. Том хмыкнул. Объяснение ему явно не понравилось, но спорить он не стал.

***

1937 год. Два года прошли незаметно. Для обычного ребёнка два года в приюте — это вечность. Для него — мгновение. Он мерил время другими масштабами. Когда-то он ждал десять миллиардов лет. Два года были даже не вдохом — так, задержкой дыхания между вдохами. Но для Тома эти два года значили многое. Они сблизились — насколько вообще могут сблизиться двое, не умеющие дружить. Том по-прежнему был скрытным, жестоким и манипулятивным. С другими детьми он не церемонился: запугивал, стравливал, иногда просто изводил тех, кто ему не нравился. Но с ним — с единственным, кто не боялся, — Том был почти нормальным. Почти. Они разговаривали. Не каждый день, но часто. Том делился тем, что его волновало: несправедливость мира, глупость окружающих, странные способности, которые он всё лучше контролировал. Он научился двигать предметы, подслушивать чужие разговоры с помощью змеи, которая жила в саду, и даже причинять боль — небольшую, но достаточную, чтобы обидчик запомнил. — Я сильнее их всех, — сказал Том однажды, когда им было по десять. — Я могу сделать так, что они будут делать всё, что я захочу. — И что ты хочешь? Том задумался. — Пока не знаю. Но я узнаю. Когда-нибудь я стану кем-то важным. Я не останусь здесь. — Я знаю. Том покосился на него. — Ты всегда это говоришь. «Я знаю». Как будто тебе всё известно заранее. — Просто ты предсказуемый. — Я?! — Том почти оскорбился. — В хорошем смысле, — добавил он, хотя не был уверен, что это правда. Том фыркнул, но было видно, что ему приятно. Он вообще был чувствителен к похвале, хотя никогда этого не показывал.

***

В одиннадцать лет Том стал ещё опаснее. Он уже не просто пугал детей — он их контролировал. У него появились последователи — те, кто выполнял его поручения в обмен на защиту от него же. Он создал вокруг себя маленькую империю страха, и ему это нравилось. Единственным, кто не входил в эту империю, был он. — Ты мог бы быть моим... помощником, — сказал Том однажды, когда им было по одиннадцать. — Я бы сделал тебя главным после меня. — Нет, спасибо. — Почему? Ты что, не хочешь власти? — Не в этом смысле. — А в каком? Он не ответил. Том разозлился, но быстро взял себя в руки. Он никогда не позволял себе терять контроль надолго. — Ты всё равно будешь на моей стороне, — сказал Том скорее себе, чем ему. — Ты единственный, кто меня понимает. Ты и я — мы не такие, как они. Мы особенные. Он мог бы сказать многое. Мог бы рассказать, что Том — волшебник, что его магия — не проклятие, а дар, что скоро придёт человек и всё объяснит. Но он молчал. Время ещё не пришло. — Может быть, — сказал он. Том кивнул, приняв это за согласие. Летом 1937 года миссис Коул получила письмо. Это случилось в конце августа. За завтраком миссис Коул, как всегда, просматривала почту — счета, распоряжения из Лондона, редкие письма от попечителей. Один конверт привлёк её внимание: плотная желтоватая бумага, странная печать, чернила зелёного цвета. Она нахмурилась и подозвала Тома. Они вышли в коридор. Через десять минут Том вернулся. Его лицо было спокойным, но глаза — он знал этот взгляд — горели. Так горели глаза у того, кто только что узнал правду о себе и понял, что эта правда ему нравится. Том сел рядом на скамейку. Остальные дети уже разошлись по работам, так что они были вдвоём. — Завтра приедет человек, — сказал Том тихо, но в голосе его звенело с трудом сдерживаемое возбуждение. — Из школы. Он хочет поговорить со мной. — Я знаю. Том замер. — Откуда? — Догадался. — Так я тебе и поверил. — Том сверлил его взглядом. — Ты знал. Ты с самого начала знал, да? Знал, что я особенный. Что я не такой, как все. — Догадывался. — И про школу знал? — Слышал, что есть такая. Для таких, как ты. — Как мы, — поправил Том. — Ты ведь тоже... такой же, как я? Ты тоже можешь делать... это? Том щёлкнул пальцами, и уголёк из камина поднялся в воздух, повисел секунду и упал обратно. — Возможно, — сказал он. — Так ты поедешь со мной? — Если меня пригласят. — Я скажу им. — Том сжал кулаки. — Я скажу тому человеку, который завтра придёт. Ты должен ехать. Ты единственный, кто... — он осёкся. — Просто должен, и всё. — Посмотрим, — сказал он. — Не дави, Том. Том выдохнул, взял себя в руки и кивнул. Он уже умел успокаиваться, когда нужно. — Завтра всё изменится, — сказал он. — Я чувствую. Завтра начнётся моя настоящая жизнь. Он ничего не ответил. Просто сидел и смотрел на тлеющие угли в камине. Том был прав. Завтра всё изменится. Завтра придёт Альбус Дамблдор — человек, который не поверит Тому, который увидит в нём тьму и будет следить за ним годами. И он, Велес Рейн, будет стоять рядом и смотреть, как эта история разворачивается — та самая, которую он помнил наизусть. Разница была только в одном: в книгах не было никакого Велеса Рейна. Он ещё не знал, что из этого выйдет. Но ему было интересно. Это уже было много.