Ритуал

​Слова Теодора Нотта эхом отдавались в её голове, разрушая её мир до основания. Она не понимала, как жить дальше. В глубине души она знала: она не права. Это её гордыня, её слепота привели Драко к этой черте. Она не учла всех переменных, она играла с судьбой, а счет оплатил он. ​Слова Тео убили в ней всю жалость к себе. Какое право она имеет плакать о том, что муж холоден, когда он сжег свои руки до костей, чтобы вернуть её? Когда он отдал самое чистое, что в нем было — любовь к ней — чтобы выкупить её жизнь? Ей стало страшно. По-настоящему страшно. Не за себя — за них. Она наконец осознала масштаб его жертвы. Она потеряла его любовь навсегда, это был свершившийся факт. Но вместе с ужасом пришло и другое чувство. Стальное. Гриффиндорское. ​— Я не сдамся, — прошептала она, вытирая слезы. ​Гермиона Грейнджер не умеет сдаваться. Она обязательно всё исправит. Искорка надежды, робкая, но живая, всколыхнулась в груди. Она найдет способ. Она вернет мужу то, что украла у него своей смертью. Пусть сейчас его сердце разбито и пусто, но теперь она знала, какой силы была его любовь. И это знание давало ей силы. Уверенность, что всё можно вернуть, захлестнула её с новой силой. ​Но вдруг... Внутри неё, в самом солнечном сплетении, вспыхнул чужой Гнев. Это было не её чувство. Это была ярость такой силы, что у неё перехватило дыхание. Черная, кипящая лава. ​Дверь в оранжерею распахнулась с таким грохотом, что стекла жалобно задребезжали, едва не разлетевшись на тысячи осколков. В проеме стоял Драко. Его грудь тяжело вздымалась. В глазах плескался чистый яд и ненависть, направленные в ту сторону, куда ушел Тео. ​— Что он сделал тебе, Гермиона? — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. ​Гермиона замерла. Она наконец поняла, чей гнев она ощущала. Он снял стены. Он был открыт, и его ярость лилась в неё потоком. Он думал, что Тео обидел её. ​Драко быстрым шагом преодолел расстояние между ними. Он рывком приподнял её подбородок, заставляя смотреть на себя. Его большие пальцы жестко, но эффективно стерли слезы с её щек. — Никто не смеет обижать мою жену, — прошипел он. — Что он тебе наговорил? Если он посмел... ​Гермиона сглотнула, глядя в его серые глаза. Она искала там тепло, но нашла только ледяную защиту и гнев собственника. Её сердце сжалось от острой боли — боли за него, за его искалеченную душу. Драко мгновенно ощутил этот укол её боли через их связь. Его лицо тут же окаменело. Взгляд затуманился. Он поднял стены Окклюменции, отрезая себя от её эмоций, что сделало его образ еще более холодным и отстраненным. ​— Я задал тебе вопрос, Грейнджер, — произнес он уже своим "новым", сухим тоном. ​Гермиона глубоко вздохнула. За тот час, что она просидела здесь одна, она приняла решение. Она сделает всё, чтобы вернуть своего мужа. Не магией. А присутствием. ​— Присядь, Драко, — попросила она мягко, касаясь его напряженной руки. — Нам нужно поговорить. И я прошу тебя... пожалуйста, опусти стены. Выслушай меня. ​Драко посмотрел на неё с подозрением. — Почему я должен это делать? Это неэффективно. — Потому что я хочу, чтобы ты чувствовал, что я тебе скажу. Я хочу, чтобы ты поверил мне. ​Он колебался секунду, но потом выдохнул и сел на край скамьи, сохраняя прямую спину. Стены в его сознании медленно поползли вниз. Гермиона снова ощутила эту зияющую, свинцовую пустоту внутри него, но теперь она не испугалась. ​— Тео просто пришел меня навестить, — начала она тихо. — И он рассказал мне правду. О том, какую цену вы все заплатили. О твоих руках. О твоей душе. ​Драко дернулся, собираясь встать. — Нотт болтлив не в меру. Я разберусь с ним. ​— Нет, — Гермиона удержала его за руку. — Драко, пожалуйста. Мы были мужем и женой пять лет. Я знаю тебя. И сейчас я вижу, что ты делаешь. Ты отдаляешься специально. Ты закрываешься, потому что думаешь, что мне противно быть рядом с "пустым" человеком. ​Она сжала его ладонь крепче. — Послушай меня. Я не убегу. И я не уйду. Я буду здесь, рядом с тобой. Я буду здесь, даже если ты будешь меня ненавидеть, даже если ты будешь меня игнорировать. Я останусь. ​Произнося эти слова, она вкладывала в них всю свою искренность. И она чувствовала, как понемногу, по капле, напряжение внутри Драко спадает. На смену глухой обороне приходило тяжелое, вязкое Неверие. Он не верил, что она не уйдет. Он ждал подвоха. ​— Помнишь, я просила тебя не применять ко мне Легилименцию? — Гермиона грустно улыбнулась. — Так вот, она тебе больше не нужна. Ты можешь чувствовать меня всегда. У меня больше нет тайн, Драко. И я хочу, чтобы ты чувствовал мою любовь к тебе. Всегда. Она положила его ладонь себе на грудь, туда, где билось сердце. — Я понимаю, что не смогу заменить своей любовью твою пустоту. Но я смогу напоминать тебе о том, что мы существуем. ​Драко смотрел на неё, всё еще не веря своим ушам и чувствам. Но через их связь, через кожу ладони, прижатой к её сердцу, он ощутил мощную волну. Это была Надежда. И это была Вера. Она не лгала. ​В его глазах появилась странная мягкость — не тепло, но заинтересованность. Он вдруг осознал кое-что важное. Он не чувствовал любви в себе. Но он мог чувствовать её любовь. Он мог быть проводником её эмоций. ​Он сжал её руку в ответ. Простой жест, который он делал тысячи раз. Раньше его сердце замирало от этого. Сейчас... тишина. Но он почувствовал, как по телу Гермионы прокатилась волна нежности. Он ощутил, как у неё по спине побежали приятные мурашки от его прикосновения. И это "отраженное" чувство — знание того, что ей хорошо — вдруг зажгло в нем маленькую, тусклую искорку Радости. ​Это было открытие. Лишившись любви, он почему-то решил, что и она перестанет его чувствовать. Что он станет для неё чужим. Но оказалось, что она до сих пор трепещет от его касаний. Это наполнило его жизнь новым смыслом. Он больше не имел дикого желания касаться её для себя. Но ему понравилось, как это отозвалось в ней. Я могу делать её счастливой, — подумал он холодно, но с удовлетворением. — Я могу питаться её счастьем, раз своего нет. ​Их чувства смешались в странный, сложный коктейль: её горячая любовь и его холодное удовлетворение от её реакции. ​— Грейнджер, — произнес он вдруг. Голос, которым он говорил, был похож на голос Люциуса, отчитывающего нашкодившего ребенка — строгий, непререкаемый, но с ноткой собственничества. ​— У меня есть условие. — Какое? — прошептала она. ​— Никаких секретов. Ну, слава Мерлину, теперь это по крайней мере невозможно с нашей связью, — он криво усмехнулся. — Но, пожалуйста, пообещай мне одну вещь. ​Он наклонился к ней, глядя в глаза с пугающей серьезностью. — Ты никогда, слышишь меня? Никогда не станешь искать способ изменить то, что произошло со мной. Никаких новых исследований. Никаких попыток вернуть мне чувства. Никаких походов по странным библиотекам. ​В его душе Гермиона ощутила вспышку Страха — глубокого, животного ужаса перед новыми экспериментами. — Просто знай, — продолжил он тише. — Если ты что-то затеешь... и если что-то снова пойдет не так... я, как твой муж, отдам за тебя снова всё. Но это будет в последний раз. Он поднял свободную руку, показывая пустую ладонь. — Кроме половинки души у меня больше нет ничего, Гермиона. Я пуст. Следующая плата — это моя жизнь или рассудок. Пообещай мне, что не станешь искать способ меня менять. Прими меня таким... калекой. ​— Я обещаю, — быстро сказала она, и слезы снова навернулись на глаза. — Драко, я... ​— А я обещаю, — перебил он её твердо, — что сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Я буду для тебя лучшим мужем. Я исполню любые твои желания. Я дам тебе безопасность, комфорт, статус. Просто... не пытайся меня починить. ​Гермиона кивнула. — Я обещаю. ​Вслух она согласилась. Но внутри, на самой глубине, куда Драко пока не смотрел, жила упрямая, гриффиндорская мысль, что она сможет все исправить не магией, нет, своей любовью. ​Драко почувствовал её решимость, но принял её за решимость сдержать слово. Он ощутил её горькую печаль, смешанную с надеждой, и это его успокоило. ​— Ты и так мой лучший муж, — ответила она искренне, прижимаясь щекой к его руке. — Мне не нужен никто другой. Мы справимся со всем. Вместе. ​Драко посмотрел на её макушку. Внутри было тихо. Но теперь эта тишина не звенела одиночеством. В ней поселилось эхо её тепла. — Вместе, — повторил он, как подписывал контракт. — Идем в дом. Ты замерзла