Золото

После того разговора Илья ходил сам не свой. День, другой, третий — все думал про Кощея, про остров, про золото. Отец, видно, надеялся, что сын забудет, переключится на что-нибудь другое, но Илья не забывал. На четвертый день он пришел к царю с новой просьбой. Совсем истосковался, совсем замучился, совсем хотелось ему другого. — Батюшка, позови тех послов что про Кощея рассказывали. Я хочу с ними посидеть, поговорить. — Опять ты за свое? Сколько можно? Сказано же — не тронь Кощея. — Царь нахмурился, отложил грамоту, которую читал. — Я не трону, — легко соврал Илья, глядя отцу прямо в глаза. — Просто интересно. Послушать хочу. Может, они еще чего знают. Про земли дальние, про обычаи. Мне ж править когда-то, надо мир знать. Царь одарил его долгим взглядом. Видел он это материнское упрямство, видел этот блеск в глазах. Знал: если запретить — все равно своего добьется, только хитрее и шишек набьется. Уж лучше под присмотром. — Ладно, — сдался он. — Звать послов на обед сегодня. Послушаешь, но чтоб без глупостей. Илья согласно кивнул и умчался переодеваться. За обедом стол ломился от яств. Царь Роман сидел во главе, по правую руку — Илья, по левую — двое послов. Мужики бывалые, глаза хитрые, бороды аккуратно расчесаны. Видно, не первый год по чужим землям шастают. Сначала говорили о погоде, о дорогах, о торговле. Послы нахваливали царские угощения, царь скромно отнекивался, мол, чем богаты. А потом слово взял старший посол, разливая медовуху по кубкам: — А слыхали ли вы, государь, что у Кощея Бессмертного нынче пиры закатывают? Говорят, в прошлый месяц такой стол накрыли — пальчики оближешь. Рыба там какая-то особенная, заморская привезенная, прямо в тереме в бассейнах плавает, свежая всегда. Захотел — повар поймал и приготовил. — Да ну, — отмахнулся царь, но как-то неуверенно. — Мало ли что болтают да и не похожи пиры на него… нелюдимый. — Не болтают, государь, — вмешался второй посол. — Своими глазами видели, правда, издалека. А еще сказывают, есть у него птица механическая. Вся золотая, с самоцветами вместо глаз. Сидит в клетке, и если ее завести ключиком — поет так, что заслушаешься. Голос как у соловья, только чище. Илья замер с ложкой у рта. — Птица? Механическая? — Ну да, — посол довольно кивнул, заметив интерес царевича. — Мастера заморские делали, специально для Кощея. Говорят, он за нее целый мешок золота отвалил. А что ему золото? У него его вон сколько. — И женщины там… — мечтательно протянул старший посол, подливая себе еще медовухи. — Красавицы писаные. Со всего света собирает. Некоторые сами едут, наслышаны про богатство. Живут при тереме, в холе и неге. Одеты в шелка, украшены каменьями. Кощей, говорят, души в них не чает. Для каждой покои отдельные, прислуга, все дела. Илья слушал, забыв про еду. Ложка так и застыла в воздухе. — А еще, — продолжал второй посол, понижая голос, — слышали мы про сад. На том острове, среди голых скал, разбит сад. Деревья там растут прямо из камня, невиданные, с золотыми листьями. А плоды на них — из самоцветов. Глаз не оторвать. Ходят слухи, что Кощей туда никого не пускает, сам гуляет, когда думает о чем-то важном. Царь побагровел, заерзал на месте. — Брехня всё это! — перебил он резко. — Не бывает таких садов. И птиц механических не бывает. Сами посудите: откуда у него столько богатств, если земли пустые? Это морок, обман колдовской! — Может, и обман, государь, — легко согласился старший посол, пряча усмешку в усах. — А только золото у него настоящее. Мы своими глазами видели, как его слуги на базаре расплачивались. Червонцы чистой пробы, с его знаком. Купцы наши проверяли — чистое золото. Илья перевел взгляд на отца. Тот сидел красный, злой, но возразить было нечего. — А что еще? — спросил царевич тихо, боясь спугнуть рассказчиков. — Что еще там есть? — Да всего не перечесть, царевич. — Послы переглянулись. — Терем тот — как город целый. Говорят, внутри стены расписаны так искусно, будто живые. Звери диковинные, птицы, цветы. И всюду золото, золото, золото. Столы золотые, лавки золотые, посуда золотая. Даже нужник, прости государь, и тот из золота. Илья хмыкнул, но глаза его загорелись все ярче. Откуда столько денег?! — А сам Кощей? Какой он? — Молодой, — ответил старший посол. — На вид лет тридцать, не больше. Статный, черноволосый, глаза темные. Одет всегда в черное, но с золотым шитьем. Держится гордо, разговаривает мало. Но если уж заговорит — заслушаешься, и голос у него приятный. Красивый мужчина, ничего не скажешь. — Красивый, — эхом повторил Илья и сам не заметил, как улыбнулся. Дальше обед тянулся для него как в тумане. Он кивал, когда надо было кивать, подносил ко рту ложку, когда все подносили, но мысли его отправились уже в далёкое путешествие. Механическая птица, поющая как соловей. Сад с золотыми листьями. Красавицы в шелках. И он сам — Кощей Бессмертный. Молодой, красивый, богатый. Живет один на острове, никого не пускает, но вокруг него такие чудеса, что ни в одной сказке не вычитаешь. И пусть в половине послы их с отцом обманули, так в другой-то не соврали. Приукрасили. После обеда, когда послы ушли, царь попытался заговорить с сыном, но Илья отмахнулся: — Потом, батюшка, устал я что-то. — И ушел к себе. В опочивальне он плюхнулся на постель и уставился в потолок. Перед глазами уже давно стояла картина: остров посреди мертвого озера, на острове — терем золотой. А в тереме — он. Бессмертный князь. Илья вспомнил свои ярмарки, скоморохов, яблоки да девок сенных — и вдруг показалось это все мелким, скучным, ненастоящим. Что там у него? Глиняные свистульки да медведи ученые? А у Кощея — птица, что поет как соловей. Деревья с золотыми листьями, комнаты терема золотого в шелках. — Хочу туда, — сказал Илья вслух, и от собственных слов по спине пробежали мурашки. — Хочу увидеть. Он сел на кровати, обхватил колени руками. Отец не пустит. Отец будет ругаться, запрещать, запрут во дворце, приставят стражу. Значит, надо самому. После обеда Илья вернулся к себе и первым делом подошел к сундуку. Распахнул крышку, запустил руки внутрь, перебирая ткани. Парча. Бархат. Шелк. Всё добротное, всё красивое. Сапоги сафьяновые, шапки собольи, пояса, шитые жемчугом. Он вытащил кафтан — любимый, вишневый, с золотым шитьем по вороту. Надел перед зеркалом, повернулся так и эдак. И снял. Бросил обратно в сундук. Надоело. Всё надоело. Этот кафтан он уже сто раз надевал, эти сапоги сто раз топтали пол в отцовских палатах, этот жемчуг мелкий речной — тот же самый, что у боярских дочек на кокошниках. Илья подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Внизу во дворе суетились люди, кто-то тащил дрова, кто-то вез на санях сено. Обычная жизнь, серая и скучная. Он посмотрел на свои руки. Кольцо на пальце — с алым камнем, подарок отца на совершеннолетие. Красивое, дорогое. У Кощея, небось, таких — по ларцам рассовано и несчитано. Золото. У Ильи золота как такового-то и немного. Совсем немного, если подумать. Царство большое, народу много, всех кормить надо, всех одевать, всех обувать. Казна не бесконечная, сколько ни набивай — всё уходит на жалованье, на стройку, на оброки там разные, на подарки соседним князьям, чтоб не воевали. А Кощей — один. Сидит на острове, и золото у него рекой течет. Откуда? Неважно. Важно, что течет. И птица у него механическая поет. И сад с золотыми листьями. И бассейны с рыбой. И чего только нет. Илья дернул щекой: обидно, обидно и глупо быть царевичем. Он — царевич. Наследник престола. У него подданных больше, чем у той же англицкой королевы, о которой купцы рассказывают. Всех корми. Всех пои. Всех защищай. А себе — только то, что останется. А Кощей никого не кормит. Никого не защищает. Только живет вечность в свое удовольствие и богатеет. Несправедливо. Илья открыл глаза, посмотрел в отражение на стекле. Солнце запуталось в волосах, тепло. Хорошо так, не похоже на счастье, но все равно умиротворение такое приятное накатило на него волной. Пока не осознал простую истину. — Кроме волос ничего золотого бог не послал, — усмехнулся он своему отражению. Грустно. Обидно. Где-то там, в чужой земле, на пустом острове, сидит мужик, который даже не король, даже не царь — просто колдун, бессмертный, но колдун, — и купается в золоте. А Илья, законный царевич, ходит в кафтанах, которые уже приелись, и считает каждую копейку в казне, когда речь заходит о новом платье. — Нечестно, — сказал Илья вслух. И тут же поймал себя на мысли, что это чувство — оно внутри разгорается, горячее, липкое. Жадность. Зависть. Он никогда раньше особо не завидовал. Зачем? У него все было. Все, что он хотел, появлялось сразу, по первому требованию. Но теперь он захотел того, что у него не просто так не появится — у него этого вообще нет. И никогда не будет, если сидеть сложа руки и кормить подданных. Золото Кощея — оно просто лежит. Никому не нужно, кроме самого хозяина. А Илье нужно. Очень нужно. Он хочет эту птицу механическую. Хочет этот сад. Хочет ходить по золотым полам и не думать, сколько муки на зиму закупили. — Поеду, — решил он вдруг, резко. — Посмотрю. А там видно будет. В груди заворочалось что-то темное, но сладкое. Илья улыбнулся этому чувству, не прогоняя. Не зря же послы говорили: молодой, красивый. Может, и договориться с ним можно? Поторговаться? Или… Илья отогнал эту мысль, но она вернулась. Если Кощей такой богатый, а живет один — значит, ему скучно. А Илья умеет развлекать. Умеет быть интересным. Умеет нравиться. В конце концов, он царевич. Ему сам бог велел брать от жизни лучшее. Он подошел к столу, развернул карту, которую давно стащил у отцовских дьяков. Нашел глазами озеро и темный остров. Пустое место на карте, никем не обозначенное. Только слухами. — Доберусь, — пообещал Илья неизвестно кому. — И посмотрю, что ты там прячешь, Кощей Бессмертный. — И в тот же вечер Илья объявил за ужином свои намерения. — Батюшка, матушка, я решил. Поеду к Кощею. Посмотрю на его терем, на чудеса. Гостинцы отвезу от нашего царства. Авось подружимся. Мама лицо держала, но все же ложку выронила. А папа вмиг побагровел так, что даже волосы под венцом, кажется, покраснели. — Ты с ума сошел, — сказал он негромко, но таким голосом, что прислуга за дверями присела. — Я тебе запрещаю. — Почему? — Илья отодвинул тарелку, с вызовом глядя на отца. — Ты сам говорил: мне свет белый знать надо. Вот и узнаю. — Не этот свет, не этот мир, Илья! — Царь стукнул кулаком по столу, подпрыгнули кубки. — Бессмертный — колдун, чародей, злодей! Он людей со свету сживает. Ты думаешь, почему у него никто из послов не остается? Почему все назад бегут, кто успеет? А кто не успел — пропал! — Ильюшенька, милый, не езди. — Мама вскинула руки и закричала, как никогда не кричала. — Сгинешь ведь. Слышала я про этого Кощея — у него глаз дурной, слово тяжелое. Опутает, заморочит, и поминай как звали. Один он потому что, никого рядом не держит. А кто появляется — пропадает. — Так, может, он просто одинокий, — пожал плечами Илья. — Скучно ему. А я компанию составлю. — Компанию! — Царь аж поперхнулся воздухом. — Ты понимаешь, что говоришь? Он бессмертный! Ему двести лет, триста — никто не знает. Он людей в золото переплавляет, души ихние в монеты заточает! — Это ты говоришь, — спокойно ответил Илья. — А послы говорили другое. Красиво у него и тихо. Спокойно. — Тихо?! — Царица вскочила, подбежала к сыну, схватила за руки. Была бы ее воля, она бы ребенка своего и на руки взяла, но сын давно вырос. — Илья, очнись. У нас во дворце шумно, навязчиво — это жизнь! А у него — мертвая тишина. Потому что там всё мертвое, понимаешь? Золото его — мертвое. Сад — мертвый. Птица — мертвая, железная! Илья высвободил руки, но не грубо, а ласково, как ребенка отстраняют. Мама тоже лезет вечно с заботой этой. — Матушка, ты не понимаешь. У нас тут всё такое-такое… Приемные залы блестят, а зайдешь в жилые покои — облезлые углы, половицы скрипят. Людей развлекать надо каждый день, иначе скучно. Отчитываться перед всеми: куда пошел, зачем пошел, когда вернешься. — Он встал, отошел к окну. — А у него, говорят, везде красиво. Не только для гостей, для себя. Каждая комната — как шкатулка. И никого. Никто не лезет, не спрашивает, не требует. Сиди себе, смотри на золотые листья, слушай птицу. И ни перед кем не отчитывайся. — Ты бредишь, — тихо сказал царь. — Это наваждение. Кощей тебя уже издалека достал, глаза твои отвел. Илья обернулся, улыбнулся светло и ясно, как умел только он. — Никто меня не отводил, батюшка. Я сам хочу. Впервые в жизни сам чего-то захотел — по-настоящему. Не потому что скучно, не потому что делать нечего. А потому что там — чудо. А здесь… Он обвел рукой палату, богатую, нарядную, но такую привычную, что смотреть тошно. — Здесь всё знаю. Всё надоело. — Не пущу, — Царица всхлипнула, уткнулась в плечо мужа. Царь стоял бледный, сжав кулаки. — Стражу приставлю к твоим покоям. Из дворца не выпущу. Пока не одумаешься. — Как скажешь, батюшка. — Илья пожал плечами, поклонился родителям и вышел, легкий, будто и не ругался только что. А в голове уже скакал через леса, через поля, через реки — туда, на край света, к острову из голых скал, где посреди мертвой воды стоит терем, полный золота. Где тихо. Где красиво. Где никого. И где ждет он — Кощей Бессмертный. Стражу приставят? Ну и пусть. Илья перехитрит кого угодно. Он всегда перехитрял. Три дня Илья просидел во дворце под присмотром стражи. Три дня он был паинькой: улыбался родителям, ел за обе щеки, клялся, что одумался, что глупость в голову пришла, что никуда он не поедет. Царь с царицей поверили. Легко поверили — очень уж хотелось. На четвертое утро стражу сняли. Илья подождал до полудня, собрал узелок с самым ценным — золотом, камнями, парчой на подарки — оседлал своего любимого коня, белого как первый снег, и выехал из дворца через задние ворота, где стражник получил на лапу и сделал вид, что ничего не видел. До причала Илья долетел стрелой. Корабль послов уже грузился, готовый к отплытию. Товары, припасы, клетки с подарками для других царств. Илья спрыгнул с коня прямо у сходней, сияя улыбкой, светлые волосы разметались по ветру. — Здорово, мужики! Я с вами. Послы обернулись. И посерели. Старший, что за обедом распинался про птицу механическую, побледнел так, что борода синей показалась. — Царевич… Илья Романович… Ты чего? Ты как? — Как видите, — Илья хлопнул коня по крупу. — Вещички вот. И конь. Места на корабле много, я не привередливый. Послы переглянулись. Младший что-то зашептал старшему на ухо, тот замотал головой. — Нельзя, царевич. Нам туда нельзя. И тебе нельзя. Мы вообще… мы в другую сторону. — Врете, — ласково сказал Илья. — Я на пристани третьего дня слышал, как вы с купцами договаривались, чтоб припасов побольше взяли, потому что путь дальний. Через те самые места заповедные да к озеру. Послы совсем скисли. — Царевич, золотой, — старший шагнул ближе, заговорил тихо, почти умоляюще. — Мы ж это… Мы ж так, языками чесали. Для красного словца. Ну, чтоб царя твоего поддеть, чтоб не зазнавался. Нет там никакой птицы. Нет сада. Может, и остров есть, и терем, может, и Кощей живет, но мы туда не ходили. Никто туда не ходит. Кто ходит — не возвращается. Снова врет посол, снова врет. Илья всю правду видит, редко его обмануть получается. — А про женщин красивых тоже для красного словца? — прищурился Илья. — Про женщин… Ну, слухи ходят. Но враки это всё. Царевич, не езди. Дома оставайся. Тепло, сытно, безопасно. Илья закатил глаза пусть даже неправда, пусть его одурачили, но сердце ильюшино неспокойно, чувствует он, что есть что-то большее. Что не первый год послы про Бессмертного говорят, что если бы его не было, и вовсе земля бы не полнилась слухами о нем. — Дома скучно. Дома надоело. Я три дня под замком сидел и понял: еще день — и я взвою. Хочу к Кощею. Хочу на его терем посмотреть. Хочу эту птицу услышать, пусть даже она не поет, пусть даже молчит — все равно хочу. — Он полез за пазуху, вытащил кошель, туго набитый золотом. Бросил старшему послу — тот поймал, аж присел от тяжести. — Это вам за проезд. Меня и коня. И за молчание. Отец не знает, что я уехал, узнает — вам не поздоровится. Но если довезете меня до острова и обратно, если всё покажете — еще столько же получите. Послы переглянулись. В кошеле золота… много. Очень много. — Царевич, — жалобно начал младший. — Да мы ж не против, но Кощей… — А что Кощей? — Илья сверкнул глазами. — Кощей, может, вообще добрый. Просто слухи ходят. А вы слухам верите. Я царевич, меня нельзя убивать. Со мной разговаривать надо. Договоримся. Старший посол взвесил кошель на руке, заглянул внутрь, сглотнул. — Ладно, — выдохнул он обреченно. — Заводи коня. Но предупреждаю: как почуем что неладное — сразу назад. И ты тогда без возражений. — Договорились, — легко согласился Илья и повел белого коня по сходням на корабль. Послы смотрели ему вслед и перешептывались: — Дурак, что ли? Совсем дурак? — Балованный. Жизни не знает. Думает, всё как дома — щелкнул пальцами, и подали. — А золото-то… чистое золото. Царевич все-таки. — Ладно, поплыли. Может, пронесет. Может, Кощей его не заметит. Или заметит, но… Ну, вдруг правда договорятся? Они сплюнули через левое плечо и полезли на корабль. А Илья уже стоял на носу, вцепившись в канат, и смотрел вперед, туда, где за горизонтом ждал его остров из скал, золотой терем и тот, кто владел всем этим. Ветер трепал светлые волосы, солнце золотило их еще ярче, и со стороны казалось — сам малый божок сошел на землю и собрался в гости к темному владыке.